Три дня с миллиардером

Крепкая мужская рука, увитая уходящими под манжету рубашки венами, властно жмет на пластиковую ручку и толкает дверь вперед. По моим глазам бьет отблеск от восемнадцати тысяч долларов, посаженных на эту руку в виде швейцарских часов. Мой суровый конвой пинает меня идти вслед за своим циничным боссом и тоже вваливается в небольшой кабинет УЗИ, как в вагон метро по утрам. Энергично и напролом.

— Вытряхивайтесь! — Грубый тон этого богатого и нервного психопата с идеально подходящей ему фамилией Громов приводит в шок лежащую на кушетке девушку и ее парня, которые счастливо рассматривали своего будущего малыша на экране аппарата, пока тут не появились мы.

Узистка с бейджиком «Ульяна Ми…» встревоженно обводит всех нас взглядом и с уместным замешательством спрашивает:

— Вы что себе позволяете?!

Двумя пальцами раздвинув жалюзи, Громов выглядывает на улицу, где в одной из машин его личного кортежа истерит его ненаглядная невеста, и с абсолютным хладнокровием отвечает:

— У тебя две минуты, док. Или понесешь резюме в отдел занятости населения.

— Я на вас нажалуюсь! — Она поднимается с кресла, но здоровая лапища верного цербера давит на ее плечо, сажая обратно.

— Минута пятьдесят, — начинает отсчет этот маньяк, продолжая смотреть на улицу.

Напуганная его дерзостью и физиономиями его троих мордоворотов, Ульяна следит за тем, как из кабинета выскакивают разволновавшиеся пациенты, и быстро меняет салфетку на кушетке.

— Прошу, — кивает мне, усаживаясь поудобнее и беря гель. — Какой срок?

Я приподнимаю рубашку и расстегиваю брюки с завышенной талией, краснея от мужских взглядов. Они даже не пытаются отвернуться. Думают, им все позволено.

— Часа два, — отвечаю я, отчего узистку окончательно переклинивает.

— Молодой человек, вы в своем уме?

Ярко-зеленые глаза этого молодого человека обдают ее холодом. Оторвавшись от созерцания своих дорогих авто, он решительно приближается к аппарату, выхватывает из рук врача гель и обильно поливает мой живот.

— Ай, холодно же! — взвизгиваю возмущенно.

— Я хочу знать, что у нее внутри!

Брови узистки взметаются вверх.

— Вы нормальный?!

За его спиной хрустят костяшки сжимающихся в кулаки рук, концентрируя в кабинете полнейшую тишину.

Ладонью опершись о спинку кресла, этот шизик разворачивает узистку носом к аппарату и четко напоминает:

— Время.

— Скорее всего, я кое-что проглотила, — объясняю я ей, наконец отходя от офигевания или привыкая к тому, что я в некотором смысле временная банковская ячейка. — Возможно, кольцо.

То ли тяжело, то ли облегченно вздохнув, Ульяна отвечает:

— Могли бы сделать рентгенограмму. Зачем в женскую консультацию-то пришли?

— Минута.

— Я уже начинаю. Не торопите меня, — психует врач, беря ультразвуковой датчик.

Наводит его на мой живот и размазывает гель в области желудка. Сосредоточенно всматривается в экран, словно в ее затылок не дышит кровожадный бугай. Поражает меня своей выдержкой. Настоящий доктор!

— И? — не терпится этому несчастному жениху, которому я обломала романтический ужин с предложением руки и сердца.

— Да, я что-то вижу… Милая моя, вы что же, сегодня совсем не принимали пищу?

— Она изрядно закинулась французским «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда, — с тонкостью опытного сомелье напоминает Громов мне о том проклятом бокале, который я опрокинула в себя, получив смс от Радика, не придумавшего ничего оригинальнее, чем расстаться со мной в мессенджере!

— Екатерина, — обращается ко мне узистка, глянув на бейджик на моей рубашке. Меня буквально волоком вытащили из ресторана. Я даже свою сумку не успела забрать, не то что форму официантки сдать! — У меня для вас немного неприятные новости. В вашем желудке и правда предмет, напоминающий кольцо…

— С бриллиантом высшей чистоты в ноль-пять карат, — уточняет этот узурпатор, выставляет в сторону руку и дожидается, пока один из подчиненных вложит в нее скальпель. Самый настоящий медицинский скальпель. — Режьте! — Протягивает его Ульяне, отчего она бледнеет, а я и вовсе едва не теряю сознание. Ведь речь о моем животе!

— Вы рехнулись?! — дрожащим хрипом вскрикивает врач. — Это не операционная, и я не хирург! Да, девушка проглотила кольцо, но еще рано прибегать к таким кардинальным мерам! Подождите дня три, оно само выйдет. Главное — побольше и помягче питаться. — Она опасливо смотрит на сверкающий скальпель, часто моргая и покрываясь испариной. — Если же по истечении этого времени кольцо к вам не вернется, обратитесь к хирургу. Тогда его извлекут под наркозом.

— У меня нет трех дней, — рычит он.

— Я все равно ничем не могу вам помочь. Я не буду делать то, о чем вы просите.

Со злости швырнув скальпель в стену и позволив узистке и мне выдохнуть, он хватается за голову и нервно расхаживает из стороны в сторону.

— Она со всем своим барахлом не стоит столько, сколько это кольцо! — рявкает, указав на меня.

Хватаю бумажное полотенце и тщательно вытираю гель с живота, ворча:

— А ты не стоишь и половины того, чего стою я. Придурок…

— Что ты сказала? — Остановившись, скрипит зубами. — Ты не в том положении, чтобы подавать голос, когда не просят… как там тебя?

— Екатерина, — подсказывают ему.

— Да мне плевать, — рычит он, заткнув рты своим псам. — Ты проглотила не кольцо, а все мои старания.

— Выбирал долго? Неудивительно. Для такой припадочной курицы, как твоя невеста. Ты вообще уверен, что она примет его после того, как оно закончит свое путешествие по моему кишечнику?

Только его зазвонивший мобильник сохраняет мне жизнь. Вынув свой дорогой гаджет из кармана, смотрит на светящий экран и глухо ругается:

— Молись, Катерина, чтобы я сейчас выторговал тебе эти три дня.

Двадцать два миллиона… Ровно столько сейчас переваривается в моем желудке. Целое состояние. Две столичные квартиры. Билет в безбедное будущее.

Как же меня угораздило в это вляпаться?!

Вздохнув, откидываю голову назад и, пока Громов болтает по телефону, прокручиваю в голове каждый свой шаг.

Если бы я уехала с мамой в деревню к бабушке.

Если бы Сонька не купилась на акцию в салоне красоты возле беляшной и не изуродовала бы себя перманентным макияжем.

Если бы я отказалась подменить ее в свой законный выходной.

Если бы я опоздала.

Если бы не вернулась за забытым на подзарядке телефоном.

Если бы Радик не бросил меня по смс.

Если бы мне под руку попался другой бокал.

Если бы я откашливалась, когда кольцо застряло в горле, а не запивала его французским «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда.

Сейчас я этого Громова бы знать не знала.

Хотя, мне кажется, не так страшен он, как его невеста, угрожающая сжечь ресторан и засадить за решетку весь персонал. Неврастеничка психованная!

Грозное перемещение по кабинету самого здорового амбала, того самого, который держит наготове кулаки, вынуждает Ульяну отбросить идею дотянуться до своего телефона. Она даже экран разблокировать не успеет, как размажется по стенке.

— Ладно-ладно! — Осторожно разводит руки в стороны, показывая пустые ладони.

Громов заканчивает разговор, отнимает мобильник от уха и ощупывает меня сосредоточенным взглядом. В нем все — от бешенства и неприязни до беспокойства и непонимания, почему у него все пошло через одно место.

Это наш первый прямой зрительный контакт, когда ни я, ни он не отводим взглядов. Я вижу в нем монстра и своего потенциального убийцу. Он во мне — жалкое, беспомощное существо и коробочку с бриллиантом.

На вид красивый молодой мужчина: гладковыбритый, с аккуратно уложенными назад густыми темно-русыми волосами, зеленоглазый, уверенный в себе. Высокий, спортивный, непоколебимый. В модном костюме, едва ли не свадебном, в лакированных лоферах и с увесистым золотым перстнем-печаткой, он внушает не только трепет от восхищения его успешностью, но и страх. Потому что такие люди, как он, все в этой жизни измеряют деньгами.

Разумеется, не мне, серой мышке, имеющей в своем арсенале должность официантки за нищенскую зарплату, с ним тягаться.

— Док, ты гарантируешь, что кольцо само вернется? — произносит с нажимом на каждый слог, не отводя от меня пристального взгляда.

Ульяна слегка жмет плечом:

— В большинстве случаев никакого хирургического вмешательства не требуется. Если, конечно, у Екатерины нет заболеваний желудочно-кишечного тракта и проблем с… очищением организма, — подбирает она более мягкое слово после запинки.

— У меня с этим все нормально, — отвечаю в шоке, что обсуждаю свои походы в туалет при каких-то посторонних личностях. Еще два часа назад я посмеялась бы, услышав подобную историю.

— Три дня, значит? — вслух размышляет он, шинкуя меня своими глазищами. — Будет тебе три дня, Катерина. Постарайся быть паинькой и самостоятельно очистить свой организм. В противном случае… — взглядом указывает на плинтус, у которого опасно сверкает скальпель. — Выводите ее, — велит своим людям, не озвучивая мою печальную участь.

Кулаки громилы разжимаются. Ульяна выдыхает, а меня буквально сметают с кушетки, схватив под руки с обеих сторон и выволакивая из кабинета.

Им плевать на врачей и пациентов. Плевать на камеры и даже охрану. Ведут меня так, словно для них нигде нет закрытых дверей.

— Ну что, Антош?! — Невеста выскакивает из машины, едва заметив нас на выходе из клиники. — Нашли кольцо?!

Обтягивающее платье на ней явно нарочно на размер меньше. Чтобы подчеркнуть большую грудь, плоский живот, крутые бедра. Дамочка не блещет умом, вот и ловит богатого жениха тем, на что еще он может клюнуть.

— Нашли, — отвечает Громов, кольнув меня взглядом. — Скоро достанем.

— Она его все-таки проглотила?! — визжит эта дура, затопав ногами. — Мое кольцо с бриллиантом?! Мои двадцать два миллиона?!

— Инесса, вернись в тачку, — грозно шипит ей Громов, хватает за руку и заталкивает в салон. Игнорируя ее истерику, захлопывает дверь и переключается на меня. — Три дня, крошка. Вот сколько я тебе даю.

— Я не крошка, Антошка, — отвечаю ему с тем же гонором. — У меня есть имя. И не волнуйтесь, я хожу в туалет чаще одного раза в три дня.

— Очень на это надеюсь, — скалится он, обнажая идеально ровный ряд белоснежных зубов. К нам подъезжает черный джип, парни открывают дверь, и Громов кивает вглубь темного салона. — Залезай.

— Спасибо. Я на такси доеду.

— Ты куда-то собралась? — ухмыляется он, подойдя ко мне вплотную и опалив меня жаром своего крепкого тела.

— Домой, — отвечаю, не чуя подвоха.

— Ты, наверное, шутишь? Пока я не получу кольцо, ты будешь у меня на поводке. То есть — в ближайшие три дня.

Я нервно сглатываю, ощутив ноющую боль в шее. Словно этот упырь уже накинул удавку и душит, наслаждаясь моим испугом и хрустом позвонков.

— Я вас даже не знаю, — пищу затравленно.

— Ничего. Познакомимся.

Парни силой заталкивают меня в салон, а я истерю ничуть не меньше Инессы в соседней машине.

— Эй, полегче! Удерживать человека противозаконно! Оставьте мне свой номер, я позвоню, когда…

Громов кладет ладонь на дверь и, облизнувшись, мажет по мне насмешливым взглядом.

— Не держи меня за кретина, Катерина. Ни один нормальный чел не отдаст бриллиант стоимостью в целое состояние, даже высрав его.

Я морщусь от его грубости. Хотя надо бы порадоваться, что он относит меня к категории нормальных челов.

— Радуйся. Ты никогда в своей жизни не пожрешь так вкусно, как в ближайшие три дня.

— Но… у меня семья, работа... Что я буду делать эти три дня?!

Громов чуть склоняет голову и, прежде чем захлопнуть дверь, констатирует факт:

— Сидеть на привязи!

Псы у Громова не очень разговорчивые, но по дороге я успеваю узнать, что самого здорового зовут Генрих. Он старше других, держит ухо востро и контролирует абсолютно все. Тот, что за рулем — Демид. Он, наоборот, самый молодой. На вид лет двадцать пять. Более туго соображающий, чем его собратья. Все делает строго по приказу Генриха, даже пробки объезжает там, где тот ему говорит, а не навигатор показывает.

Москва-сити — вот куда меня привозят. В отдельный мир. В жерло денежного вулкана. Хотя я думала, что буду сидеть на привязи в каком-нибудь вонючем подвале.

Генрих, не стесняясь, хватает меня за локоть, тащит мимо каждого оценивающего взгляда местной элиты, поднимает на сорок шестой этаж и вводит в студию класса люкс.

Белые стены, белая кухня, белые портьеры на панорамном окне изящно сочетаются с черной барной стойкой, каменной столешницей и массивом дерева, из которого выполнена двуспальная кровать. Смущает меня только джакузи у окна. Другого места не нашлось? Или это и есть комфорт нынешних богачей — купаться, пялясь на город у своих ног?

Генрих истуканом встает у двери, сцепив руки перед собой и уставившись на меня немигающим взглядом.

— Я могу пройти? — спрашиваю осторожно.

Не хочу, чтобы он опять молотом сжал свой кулак и звезданул меня по темечку. Здесь же никому нет дела до того, что происходит за стеной. Вечеринка там, деловые переговоры или чье-то убийство. Каждый занят своими шкурными задачами.

— Антон Львович позволил вам располагаться.

Ну раз сам Антон Львович позволил…

Я снимаю туфли, убираю их в гардеробный шкаф, в котором лишь один костюм, одно полупальто и несколько пар мужских ботинок, и на цыпочках обхожу студию.

Три высоких стула у барной стойки и кровать: больше задницу свою пристроить некуда. Квартира явно не для постоянного проживания. Здесь даже холодильника нет, зато есть микроволновка и кофеварка.

Я подхожу к окну и смотрю на горящий огнями мегаполис. Не с высоты птичьего полета, конечно, но тоже шанс, который представляется не каждому. Отсюда все как-то иначе. Действительно чувствуешь себя выше других во всех смыслах. Наверное, когда у тебя денег на три поколения вперед, тут можно скрыться от безделья. Смотришь вот так на жизнь там, внизу, и лишний раз напоминаешь себе, что ты бог.

— Стекла пуленепробиваемые, — зачем-то уточняет Генрих.

— Вряд ли я сиганула бы отсюда, — вздыхаю я, глянув на него через плечо. — Или вы бы на моем месте рискнули? Проглатывали когда-нибудь двадцать два миллиона?

— Вы Антона Львовича слушайтесь — и все закончится хорошо, — отвечает он, вызвав у меня кривую, горькую улыбку.

— А вы у него кто? Телохранитель?

— Персональный помощник.

— Вы будете здесь всю ночь?

— Велено ждать нового приказа.

Раз так говорит, значит, и я могу тут не задержаться.

Глазами указываю на дверь, спросив:

— В туалет можно сходить?

— Антон Львович сказал терпеть. Не заставляйте меня запирать дверь на замок.

— Увы, но я не могу запереть на замок свой мочевой, — ворчу, снова отвернувшись к окну.

Красиво. Завораживает. И где-то там мой Радик со своими дружками празднует свободу в каком-нибудь дешевом пабе. Обсуждает меня с ними, жалуется, как тяжело ему было встречаться с недотрогой, даже не догадываясь, где я сейчас и в какой переплет из-за него попала.

Сначала заявляется Демид с четырьмя огромными пакетами продуктов. Кладет их на столешницу, выпивает стакан воды из-под крана и со вздохом говорит:

— Ну и цены в здешних супермаркетах…

Шикнув, Генрих кивает ему на выход, в котором появляется их босс. Еще сильнее рассерженный, буквально в ярости. Войдя в квартиру, не разувается. Проходит в центр и швыряет мне под ноги мою сумку.

— Эй, аккуратнее! — возмущаюсь, поднимая ее и поправляя ремни.

— В ней нет ничего ценного. Я проверил. И это тоже. — Трясет в своей богатой руке моим простеньким смартфоном. — Радик. Кто только додумался так сына назвать? — усмехается, бросив его на барную стойку.

— Кто-то же додумался назвать своего сына Антоном, — бурчу, прижимая сумку к груди.

Стиснув зубы, он переключается на Генриха:

— Инесса взвинчена. Организуй ей утром что-нибудь приятное.

— Думаю, приятнее всего ей будет увидеть вас, босс.

— Не будет.

— Хорошо, я соображу какой-нибудь сюрприз.

Кивнув ему, Громов дожидается, пока они с Демидом уйдут.

— Кто тебе вообще дал право копаться в моем телефоне?! — Подбежав к барной стойке, лихорадочно проверяю, не удалил ли он контакты. Зря надеюсь. Он даже сим-карту извлек.

— А кто тебе дал право пить мое шампанское?

— Я была расстроена!

— Я тоже! — Он с присущей богачам ленцой снимает с себя пиджак, оставляет его на стуле и проходит к кровати.

С ним в квартире слишком тесно. И без того крохотные сорок квадратов уменьшаются раз в пять. Громов тут всюду: его парфюм, его взгляд, его энергия. Сев на край кровати, снимает туфли и носки и принимается расстегивать пуговицы рубашки.

— Я должна сообщить маме.

— Я уже обо всем позаботился. Ты на закрытом банкете по особому приглашению. Будешь без связи, в Алтайских горах она оставляет желать лучшего. Через три дня вернешься.

— А… — Я теряю дар речи.

— Ванну мне набери.

— Чего? Я тебе не прислуга!

— Тебе же нетрудно.

Бегло гляжу на ванну и офигеваю:

— Ты что, будешь тут мыться? При мне? Тут же даже ширмы нет!

Громов поднимается с кровати, медленно стягивает рубашку с одного крепкого плеча, потом с другого, приближаясь ко мне походкой хищной кошки. Бросает рубашку на барную стойку, упирается в нее ладонями, заставив меня поясницей вжаться в ребро столешницы, и обнажает клыки:

— А чего нам стесняться, Катерина? Ты при мне теперь даже в туалет ходить будешь.

Мой рот мигом захлопывается. Ощущение, словно Громов пожирает меня. Глазами. Лишь бы поскорее добраться до нутра с его сокровищем.

— Гипотетически, — выдавливаю кое-как, не дыша, — я не смою твое добро в унитаз. Это будет самый наитупейший поступок в моей жизни.

— Быстро схватываешь, — урчит он. Устало, расслабленно, но все еще зло. Взглядом обводит мое лицо. Буквально очерчивает, приценяется, годится ли ему такая жалкая банковская ячейка. — Но твоей глотке я все еще поражаюсь. Хотя встречал всякие.

— Хм… — не зная, как прокомментировать это специфическое признание, ляпаю первое что на ум приходит: — Так вот почему Инесса так разнервничалась? От зависти?

Жду, что Громов меня за горло схватит, придушит, вспорет, заберет кольцо, а остальное по пакетам расфасует и на свалку выбросит, но он вдруг хохочет, склонившись ко мне еще ниже. Дышит в мою щеку, в ухо и утробно произносит:

— Парфюм у тебя приятный. Необычный.

— А ты раньше думал, что убогие нищенки пользуются освежителем воздуха?

Он склоняет голову, роняя тень на мощное плечо и заставляя меня скользнуть взглядом по литому торсу. Парень проводит много часов в тренажерке. Железо не просто тягает. Он уже состоит из него.

— Болтаешь много, — делает мне замечание.

— Я обычно общаюсь с людьми, с которыми провожу наедине больше пяти минут. Это признак хорошего тона.

— Ты меня манерам не учи, Катерина. Я и так гуманно поступил с тобой, дав тебе время. Хотя прекрасно знаю, что моральный ущерб ты мне не возместишь.

— Вообще-то, я рассчитывала, что это ты возместишь мне моральный ущерб.

Он прыскает смехом, отлепившись от меня и отойдя.

— А ты борзая. Будешь тихой — получишь пятьсот баксов. Ванну мне набери, — повторяет свой приказ. — Погорячее.

Пятьсот баксов за три дня плюс питание и проживание… Ради этого можно и напрячься. Наполню ванну, отвернусь и пусть себе хлюпается. Чем бы дитя ни тешилось…

— Можно мне сначала в туалет? — Его изогнувшаяся бровь требует моего объяснения: — По малой нужде. Французское «Круг Гранд Кюве» с нотками пряностей и меда просится наружу.

— Генрих тебя порешит, глазом не моргнув, — предупреждает меня Громов.

— Не волнуйся, кольцо до дверей еще не дошло.

Оставив телефон и сумку на барной стойке, отправляюсь в туалет. Просторный санузел оснащен не только унитазом, биде и двумя большими раковинами. Здесь еще есть и вместительная душевая кабина!

— Ты мог бы принять душ, — заявляю я, сделав дело и вернувшись в комнату, где Громов уже в одних боксерах валяется на кровати и бездумно переключает каналы на телевизоре. — Обязательно при мне купаться в ванне? И… И… — Не зная, куда деть глаза, просто бегаю ими по комнате. Бицепсы, пресс с косыми мышцами, мощные ноги, как у парня с рекламы, вгоняют меня в краску. — У тебя же есть раскладушка, да? Или надувной матрас? Эта кровать же не единственная в этой квартире?

— Это не квартира, Катерина. Это апартаменты.

— Простите меня — челядь малограмотную. Но уж больно интересует вопрос нашего ночного размещения на столь скудных квадратах ваших апартаментов. Ты, наверное, поэтому так этим кольцом дорожишь? Чтобы свою жилплощадь расширить?

— Эти скудные квадраты и так стоят дороже того кольца. Ты никогда столько не заработаешь. Ты же официантка.

— Я хотя бы официантка! А вот что собой твоя Инесса представляет?

— Она умеет себя дорого продать. Это талант. Так что у нее когда-нибудь будут апартаменты и побольше. Не завидуй, Катерина. — Смотрит на меня с усмешкой. — Морщины появятся.

— Я проведу с тобой три дня, а она — всю оставшуюся жизнь, — огрызаюсь, визуально изучая смесители и регуляторы на ванне. — Так что пусть она мне завидует.

— Если тебя так напрягает мое общество, сделай милость — опустоши вон те пакеты, — Громов указывает на принесенные Демидом продукты, — а потом опустоши себя. Всего-то надо вернуть мне кольцо. И ты будешь свободна.

— Даже после того, что я видела? — Я открываю воду, настраиваю погорячее и сажусь на борт ванны.

— А что ты видела? Ствол у Генриха? У него разрешение. Он все-таки всюду Антона Львовича сопровождает. Или побежишь в полицию и расскажешь, что мы насильно держали тебя в люкс-апартаментах и кормили лучшей жратвой, пока ты не вернула мне мои двадцать два миллиона? Я хоть и сомневаюсь в умственных способностях стражей порядка, но заводить дело на потерпевшего не станет даже стажер.

— Ты подкован.

— Я миллиардер, Катерина. Во всяком случае, стану им со дня на день.

— А я потеряю работу. Со дня на день, — вздыхаю я. — Можно мне принять душ?

— Полотенце и халаты в шкафчике. Если же вдруг захочется расслабиться, не забывай, насколько ценны сейчас твои отходы.

— Фу-у-у… Ты мог бы вообще не поднимать эту тему?

— Тему дерьма? — усмехается он, поднявшись с кровати и подойдя к ванне. Упирается одной рукой в борт, другой щупает воду на температуру. — Мы с тобой на этой почве познакомились. Дерьмо нас объединило. Из-за тебя я в такую переделку вляпался, — укалывает меня взглядом, — что вообще не понимаю, почему до сих пор не вспорол твое брюхо?

— Ты же миллиардер, а не бандит, — произношу, сжимаясь под его зрительным напором. — Или?

— Топай в душ, — отвечает Громов, тем самым закрыв эту тему.

До боли зажевав нижнюю губу, покорно сползаю с бортика и перебираю ногами по полу, поскорее прячась за дверью. В голове возникает настоящая звонница из сумбурных, пугающих мыслей. Я надеюсь, что он просто хотел внушить в меня страх, закрыть мой говорливый рот. Но росток сомнений уже проклевывается, и мне лучше держать язык за зубами, не испытывать терпение Громова.

Смотрю на свое измученное отражение в зеркале, и хочется взвыть. Меня бросил парень, а я, вместо того чтобы рыдать в объятиях подруги, стала героиней какого-то бредового кошмара. Знала бы обо всем этом мама, которая постоянно твердит, что у такой голубоглазой милашки, как я, впереди сказочное будущее, взяла бы свои слова обратно. Я потеряла парня, потеряла работу, на три дня потеряла свободу и даже могу потерять жизнь. Я неудачница. А сказка для принцесс.

Вдох. Выдох. Напоминание себе, что я еще жива, и рубашка с брюками летят на пол. Остаюсь лишь в своем простеньком хлопковом белье: бюстгальтере с эффектом пушап, чтобы хоть как-то придать значимости моей слабой «двоечке», и трусах-слипах макси. Да, у меня ухоженная кожа, модельные бровки, аккуратный нос, большие раскосые глаза и в меру пухлые губки, прекрасно расположенные на типичном славянском овале лица. У меня даже дорогое окрашивание своей природной русой шевелюры длиной ниже лопаток. Холодный серебристый блонд, не сходящий с пика своей популярности. Потратила на него все, что мне деньгами на день рождения подарили. Но когда на гармонично сочетающейся со всем этим стройной фигуре белье от китайского производителя, вся красота меркнет. Увы, это все, что мне по карману. Ажурные трусы той же доступной моему финансовому недостатусу марки — это прямой билет к дерматологу.

Снова вдох. Тяжелый и тоскливый. На пятьсот обещанных мне баксов можно немного прибарахлиться в хорошем бутике, но ведь скоро мне предстоит искать работу и на что-то жить…

Выдох. Помечтала и хватит. Забрасываю руки назад и щелкаю застежкой бюстгальтера в тот самый момент, как за моей спиной распахивается дверь. Застыв на пороге, Громов следит за упавшей передо мной вещичкой, медленно скользит глазами по моим ногам, обводит взглядом бедра, талию, спину и врезается им в отражение.

Резко прикладываю ладони к бугоркам груди. Миленькие мои. Маленькие мои. Какая же радость, что вы такие аккуратные!

— Выйди! — рявкаю, офигев от его наглости.

Он делает шаг вперед.

— В другую сторону!

Приближается ко мне со спины, вызывающе разглядывая каждый изгиб моего тела и лишая возможности шевелиться. Тронусь с места, потянусь за вещами — и распахну перед ним свою грудь. Мне хоть и не тягаться с Инессой, но все равно свое, родное, никем не тронутое, пусть и мелковатое, особенно для зажравшихся мажоров.

— А у твоего Радика что, глаза на заднице? — вдруг спрашивает с усмешкой, чем больно обижает меня.

Да, я не модель. Ростом не удалась. Но попка торчком, грудь высокая, талия на месте и плечи не шире бедер. Да и что это за мода пошла — по внешности бульдозером проезжать?! Мне вот, может, его уши не нравятся, или мизинец на левой ноге, я же не смеюсь над ним!

Протягивает руку перед собой, нарочно задев мое плечо, открывает шкафчик и берет оттуда полотенце.

— Надо было позже зайти, — ухмыляется, стрельнув взглядом в мое отражение, и уходит неспешной, хозяйской походкой.

Какой же урод! Кидаюсь к двери, запираюсь и юркаю в душевую кабинку. Будто если ему приспичит, кто-то остановит его разнести тут стены, чтобы добраться до меня.

Насколько же дерзкий и циничный сукин сын! Глазами пожирает, кости обгладывает, но при этом гадости говорит, в грязь втаптывает.

Кое-как отойдя от этого, принимаю душ, подольше расслабляясь под теплыми струями. Состирываю белье в раковине и вешаю на полотенцесушителе. Сменного у меня нет, а по двое суток одно носить не в моей привычке.

— Официантка, ты там еще долго? — слышится из-за двери.

Соображаю, что оставила бедолагу без туалета. Пусть ему плевать на мои удобства, но я-то не такая, не могу человека мучить. Поэтому решаю не сушить волосы феном. Здоровее будут. Обмотав их полотенцем, запихиваю себя в ароматно пахнущий мягкий-мягкий махровый халат и выхожу.

Громов топчется в кухонной зоне. Расковырял пакеты, что-то разогрел в микроволновке, сообразил какой-то громадный на разрыв рта бутерброд и ждет, пока вскипит чайник, разрывая упаковку с пирамидками.

— Я от голода щас сдохну, — ворчит, глянув на меня. — Весь день по делам промотался. Вечером планировал изысканно поужинать, сделав своей невесте предложение.

Потуже повязываю пояс и сглатываю. В трусах друг на друга мы уже посмотрели, но меня все равно беспокоит полотенце, низко повязанное на его бедрах. Кажется, оно вот-вот сползет, показав мне Антона Львовича во всей красе.

— Я сожалею, что так вышло, — бормочу, пристроившись рядом. — Ты ветчину топором рубил?

— Это для тебя.

— Сделаю вид, что я оценила шутку.

Умело орудую на кухне. Вытираю барную стойку, расстилаю на ней сервировочные салфетки, расставляю посуду, раскладываю приборы. Быстро делаю нормальные бутерброды и закуски, разогреваю в микроволновке готовое горячее, выкладываю хлеб, а сладкое отодвигаю. Как и вино. Зачем Демид вообще его купил?

— Чай?

— Два кубика сахара, — отвечает Громов, пристально наблюдая за мной с высокого стула. Скрестив руки на своей широкой груди, чуть покачивается и крутится: то ли от нетерпения, то ли от сосредоточенности.

Ставлю перед ним чашку с чаем и тоже сажусь. Мне разрешено много и вкусно есть, значит, не буду себе ни в чем отказывать.

— Приятного аппетита, — желаю без привычной мне любезности в голосе и принимаюсь за еду. Я тоже весь день не ела. Не хочу, чтобы пустой желудок вдруг надумал переварить бриллиант. — Где я буду спать? — спрашиваю, когда мне надоедает молчание и зоркий взгляд Громова.

Он небрежно кивает на кровать, лениво жуя.

— Там.

Проглатываю, прежде чем задать следующий вопрос:

— А где будешь спать ты?

Громов подносит чашку с чаем к губам и, глядя на меня поверх нее, отвечает:

— Там же.

Мне даже нечем потянуть время. Наелась до отвала, со стола убрала, в мобильнике нет симки, в квартире нет книжек, а по телевизору какой-то нелепый боевик.

— Долго мяться будешь? — спрашивает Громов, развалившись в центре кровати.

— Если у тебя есть запасное одеяло, я могла бы…

— Нет у меня запасного одеяла, — перебивает, не отвлекаясь от экрана. — Гаси свет и ложись. Задолбался я с тобой, шары слипаются.

Говорит он негромко и даже незлобно, скорее — сыто, но утомленно. Щелкает пультом и, бросив его на пол, переворачивает себя на живот, освободив половину кровати. Отвернувшись, засовывает одну руку под подушку, другой натягивает на себя угол тонкого одеяла и, зевнув, отрубается. Чуть ли не по щелчку пальцев!

Я воровато смотрю на дверь. Мы одни. Его люди давно разъехались по домам. Меня никто не пасет. Я могу сбежать, укрыться где-нибудь на несколько дней, получить кольцо, толкнуть его каким-нибудь теневым скупщикам и вообще свалить из страны.

Ах, если бы все было так просто! Это только в кино лузерам везет. А меня уже за углом поймают и точно проведут полостную без анестезии.

Смирившись с бредовостью своих идей, гашу свет и осторожно укладываюсь на край кровати. Подмяв подушку, кладу ее повыше и смотрю на горящую огнями столицу. С таким видом из окна рука не поднимается задернуть шторы. Хочется любоваться и мечтать. На мгновенье придать себе какой-то значимости. Хотя бы той мыслью, что сейчас я стою на двадцать два миллиона дороже.

Интересно, что сделал бы Радик, если бы узнал, что я сейчас в роскошных апартаментах Москва-сити, да еще и в постели с миллиардером? Пожалел бы о нашем разрыве? Или убедился бы, что давно надо было меня бросить? Я вдруг понимаю, что совсем его не знаю. О чем он думает, чего хочет, к чему стремится. У него даже постоянной работы нет. Говорит, не нашел себя. Хорошо, что я так и не познакомила его с мамой. Наверное, в глубине души догадывалась: ничего путного из нашего романа не выйдет. Мы встречались раз-два в неделю. Чаще он бывал в компании друзей или банки пива. Постоянно мутил какие-то дела и точно мне изменял. Один из его дружков как-то проговорился о том, как жарко они провели прошлые выходные, и поинтересовался, как зовут ту телку, с которой Радик исчез в разгар вечера. Радик тогда заткнул ему рот, а мне сказал, чтобы не слушала эти пьяные бредни. С того дня все и пошло под откос. Я искала причины не встречаться, уворачивалась от поцелуев, а свой день рождения отметила с мамой, бабушкой и Сонькой. Надо было самой его бросить. Дождалась, пока это сделает он, теперь мучусь от чувства собственной никчемности. Если бы не кольцо с бриллиантом, придавшее мне хоть какую-то ценность, пусть даже временную, выла бы сейчас в подушку.

Прислушавшись к мерному дыханию зверя рядом, опасливо поворачиваю голову и прохожу взглядом по его мускулистой спине. В полумраке комнаты бугры кажутся еще массивнее. Руки, свитые из мышц, мощная шея, натренированные ноги… Увидев все это на странице журнала, поворчала бы, что несомненный фотошоп, таких крутых тел просто не бывает. Оказывается, бывают. Только не для таких убогих оборванок, как я. Мой предел — радики, чьи глаза на заднице!

От обиды слезы наворачиваются. Одним все: и внешка, и бабки, и забота. Вон как он психует, что Инесса без колечка осталась. Другим — пшик в виде Радика, небритого безработного неряхи и обманщика. Но и тот возле меня не удержался. Получу свои пятьсот баксов и уеду к бабушке в деревню.

Сглотнув застрявший в горле комок, отворачиваюсь, подгибаю ноги и прижимаю колени к груди. Брошенная, никому не нужная, отчужденная должница миллиардера. С моим везением мне и правда надо быть благодарной, что получила эти заветные три дня.

Засыпаю под тоскливые мысли о своем призрачном будущем. Во сне опять проглатываю кольцо. Задыхаюсь, кашляю, но продолжаю хлебать шампанское. Громов прав, ну и глотка у меня! Еще и проваливаюсь во что-то тесное, сжимающее. Сверху давит горячая тяжесть. Тугой обруч обвивает талию, перекрывая мне дыхание.

Кое-как соображаю, что это уже не сон, распахиваю глаза и вижу над собой громадную мужскую тень. Чужая ладонь уже лезет под мой халат, мнет бедро и продирается выше. Губы скользят по шее, обжигая ее своим жаром и прерывистым дыханием.

— Эй! — воплю, пытаясь оттолкнуть его. — Свали с меня!

Громов резко поднимает голову, хмурится, взглянув в мое испуганное лицо, и рычит:

— Какого ты тут делаешь?

— Я?! — Очередной тщетный толчок не отодвигает его ни на миллиметр. — Это ты полез ко мне!

Не отнимая от меня рук, молча вглядывается в мои глаза, медлит, смакуя мой страх, потом перекидывается на спину, позволив мне свободно задышать.

— Я привык перепихиваться с кобылками в своей постели.

— Я не кобылка! — запахивая халат, еще туже завязываю пояс. — Но на секундочку представь, если бы я согласилась!

— С пользой провели бы время, — вяло отвечает он и садится, потирая шею.

— Ты забыл о своей невесте?

— Кончай тарахтеть, — фыркает, как будто злится, что я прервала его чудный сон.

Я поджимаю губы. Смысла будить его совесть нет. Потому что у него нет совести. Он не извинится. Ясно же.

Со вздохом поднимается на ноги и шлепает на кухню, где наливает себе воду. Но до рта стакан не доносит. Замирает, как я. Оба переглядываемся и смотрим на дверь, в замочной скважине которой кто-то усердно копается.

Громов прикладывает палец к губам, чтобы я молчала, тихо отставляет стакан, выдвигает ящик и достает из него пистолет.

Молчать становится трудно. Я обеими руками зажимаю рот, наблюдая, с каким хладнокровием он прикручивает к стволу глушитель, и сползаю с кровати. Спрятавшись за ванной, втягиваю голову в плечи и дрожу, боясь, что мое сердце остановится раньше, чем некто ворвется в квартиру.

Одна, две, три… Я отсчитываю десять секунд и миллион ударов в груди, прежде чем позволяю себе одним глазком глянуть на дверь. Именно в тот момент она распахивается. В апартаменты осторожно входит двое громил в черном. Лица скрыты масками, в руках пистолеты. Переглянувшись, кивают друг другу и тихой поступью приближаются к кровати, не видя из-за барной стойки, что та пустая.

Я не двигаюсь, не дышу. Просто слежу за их приближением и молюсь не сдохнуть в эту ужасную ночь.

Как только они обступают кровать с двух сторон и соображают, что под одеялом никого нет, слышатся глухие хлопки. Всего два, но точно в цель. Бездвижная туша одного падает прямо возле меня, и под его головой растекается темная лужа. Второго отбрасывает в угол, где он сносит телевизор и, заорав от боли, прикладывает ладонь к груди.

В моем животе все скручивается одним протяжным, тугим спазмом. От паники темнеет в глазах. Во рту становится слишком сладко.

Попытавшись встать на онемевшие ноги, перекидываюсь через борт ванны и выблевываю весь ужин. В то время как Громов абсолютно невозмутимо присаживается рядом с раненым, корчащимся ублюдком, отнимает у него оружие и приставляет дуло к его виску.

— Заглохни, — шипит сквозь зубы. — Или твои мозги со стен соскребать будут.

Прокашлявшись, рукавом вытираю рот и спиной прилипаю к стене, как будто он это мне сказал. Спокойный, точный и даже кровожадный охотник. Удивительно, почему он меня также не шлепнул?

— Кто послал? — спрашивает, содрав маску с перекошенного мужского лица. — Отвечай, гнида!

— Иди ты, Гром…

Ой, дура-а-ак… Я бы на его месте как орех раскололась!

— Мобилу, Катерина! — бросает он мне через плечо, не отнимая пистолета от головы истекающего кровью бедолаги.

— Че-го? — переспрашиваю с запинкой.

— Оглохла?! — рявкает сердито. — Мобилу мне дай!

Я лихорадочно обвожу комнату взглядом, вижу его гаджет на тумбочке и исключительно из-за боязни быть пристреленной отлепляюсь от стены. Перешагивая через труп, опять закрываю рот рукой. Бегом пересекаю комнату, хватаю мобильник, подаю Громову и пячусь к двери.

— Даже не думай! — говорит мне, пригвоздив мои ноги к полу. Разблокирует экран, выискивает номер в списке контактов и подносит к уху. — Генрих, у меня тут вечеринка внеплановая. Гости готовые. Одного бы к предкам доставить. Уснул он. Другого бы опохмелить с утра… Жду… — Протягивает мобильник мне, из-за чего опять приходится подойти к нему. — Ты что же, падла, думаешь, я из тебя имя не вытяну? — усмехается, наслаждаясь мучениями страдающего парня. — Катерина, одевайся!

Немедля мчусь в туалет и кидаюсь к раковине. Тщательно отмываю ладонь от рвоты, полоскаю рот, умываюсь и, стуча зубами от страха, смотрю на свое отражение.

Он убил того парня. Просто застрелил. А второго ранил. Преднамеренно. Чтобы теперь мучить и выяснять, кто их нанял и для чего.

Подношу плотно сжатый кулак к груди и хватаю воздух ртом. Он ведь и меня также шлепнуть может. Сегодня, завтра или после того, как получит свое кольцо. Я свидетель страшного преступления. Отпускать меня без гарантии неразумно. Проще избавиться и прикопать. Мама и бабушка не так дерзки и юридически грамотны, как Громов. Они угрожать следователю увольнением не будут. Не из того теста. Так что сейчас моя задача — не заработать пятьсот баксов, а выкупить свою жизнь.

Пока избавляюсь от халата и натягиваю на себя мокрое белье, а за ним брюки и блузку, приезжает Генрих. Берет раненого на себя, извинившись перед своим боссом за это «досадное недоразумение» и позволив тому одеться.

Все еще дрожа и помалкивая, я стараюсь не смотреть на труп, не реагировать на всхлипы второго парня. Нахожу свой смартфон, убираю в сумку, прижимаю ее к себе и жду дальнейших указаний.

— Демид ждет внизу, — сообщает Генрих. — Он отвезет вас в Росинку.

Застегнув брючный ремень, Громов набрасывает на плечи рубашку, берет в одну руку мобильник, другой хватает меня за запястье. Будто раскаленные кандалы надевает с шипами внутрь. Вздрогнув, шарахаюсь от него, и он на секунду замирает, взглянув на меня.

— Испугалась, Катерина? Не ссы, я же уже дал тебе три дня. Генрих подтвердит, что я слов на ветер не бросаю.

— А если кольцо вернется раньше? — бормочу почти бессвязно.

Он делает шаг ко мне, подходит вплотную, рассматривает и скалится:

— С тобой интересно. Так что три дня со мной ты в любом случае проведешь.

— А п-потом? — смотрю на него затравленно снизу вверх.

— А потом посмотрим…

Сначала я восприняла произошедшее, как издевку судьбы. Потом обещанные пять сотен долларов вскружили голову, и я решила, что мне впервые в жизни повезло. Теперь я получила удар. Болезненный. Острый. Нестерпимый.

Я едва чувствую ноги, плетясь за Громовым. Наспех застегнув рубашку на пару пуговиц, он в корне игнорирует любой подозрительный взгляд тех нескольких человек, с которыми вообще можно столкнуться на рассвете. Его попросту не колышет, что о нем подумают люди. Любого за шкирку возьмет и прошипит в лицо, что его это не касается.

Заталкивает меня в машину, наконец отпустив мое запястье. Сам садится на переднее сиденье и велит Демиду гнать. Бесцельно крутит айфон пальцами, спокойно любуясь городскими пейзажами. Словно мы, как самые приличные люди, проснулись по звонку будильника, приняли душ, мило позавтракали, выпили кофе и, полные бодрости, отправились по делам. Никто на нас не нападал, он никому не простреливал башку и не мучил раненого парня допросом, позже кинув его на растерзание своему головорезу.

Перед глазами опять мелькает распластавшаяся по полу туша в луже крови. Слышу хриплые стоны раненого. Наверное, пуля задела легкое. Тогда жить ему осталось недолго. Вряд ли Генрих повезет его в больничку.

— Извините, есть жвачка? — прошу я, не понимая, откуда у меня вообще появились силы и смелость заговорить. Похоже, проклевывается жажда жизни. Заблюю этот дорогущий салон — и сделка о трех днях быстро утратит силу.

— Слышишь? — переспрашивает у Демида Громов. — Жвачка у тебя есть?

Тот мотает головой, перестраиваясь в краевую полосу.

— Укачало? — Антон оборачивается, и я невольно вздрагиваю от его взгляда.

Молча киваю, сомкнув губы. Пусть думает, что тошнит, потому что укачало, если для него убийство в порядке вещей.

— Вон пивнуха круглосуточная, — указывает Демид на вывеску в старом многоквартирном доме. — Какую взять?

— Не имеет значения, — отвечаю, чувствуя себя не в том положении, чтобы выбирать.

— Возьмешь каждой по пачке! — приказывает ему Громов.

Демид паркуется возле магазина, достает из перчаточного ящика свой бумажник и, пока закрывает его, я успеваю увидеть еще один пистолет. Впечатление, будто Громов ими со всех сторон утыкан. Куда ни сунься — ствол. Заряженный. Наготове.

— Первый раз всегда так, — говорит он, глянув на меня в зеркало над стеклом. — Но ты же понимаешь, что выбора у меня не было?

Я опять киваю, не произнеся ни звука. Раз ему удобно так себя оправдывать, я спорить не стану.

— Ты, кстати, мне шкуру спасла. Не разбудила бы меня, и сейчас подушка впитывала бы мои мозги.

Отрывисто вдыхаю через рот. Лишь бы не вырвало. Лишь бы не вырвало…

— Ты там блеванула вроде. Колечко не выскочило?

Задрожав, крепче прижимаю сумку к себе.

— Нет. Я бы заметила.

— Ладно. Будем ждать, — подмигивает мне и переключается на вернувшегося с горстью жвачек Демида.

— Вот. — Тот высыпает пачки мне на колени. — Взял все, что было.

— Спасибо, — пищу, схватив первую попавшуюся и разорвав ее. Подушечки высыпаются на сиденье и мне под ноги. Резко поднимаю лицо. — Я все соберу!

— Да оставь, — усмехается Громов. — На мойке почистят.

Сглотнув, закидываю в рот две подушечки, разжевываю и немного успокаиваюсь от ударившего в нос холода ментола. Пальцы все еще дрожат, ладони потеют, постукивают зубы. Даже рубашка прилипла ко мне мокрыми пятнами, но не из-за невысохшего бюстгальтера, а от страха, окутавшего меня ледяной пленкой пота.

Откинувшись назад, отворачиваюсь к окну и весь оставшийся путь борюсь со рвущейся наружу истерикой. Лучше не злить этого маньяка. В его кармане наверняка припрятан скальпель, которым он с легкостью вскроет мой живот вдоль и поперек, не оставив мне шансов на выживание.

Боже… Как я с ним разговаривала?! Позволяла себе оскорбления, даже не догадываясь, из каких кровавых денег он скручен. Сейчас проматываю в голове все назад до нашей встречи в ресторане, и ужасом из меня дух выбивает.

Он не человек. Зверь. Хищник. Стервятник. Чудовище. Но не человек. Каждая клеточка его тела выточена из зла и мрака. И проглоченные мной миллионы — это чьи-то слезы, страдания, кровь. Грязь и смерть.

Демид подъезжает к воротам, которые медленно отворяются, впуская нас в просторный вымощенный брусчаткой двор. Зеленый газон по сторонам, аккуратно стриженные кусты и голубые ели негласно рекламируют искусную руку опытного садовника. А дом — настоящее двухэтажное загляденье с мансардой и террасой на крыше. Последняя выдает себя раскрытыми на ней пляжными зонтиками.

Инструктированные камнем арочные окна и углы, кованые перила на балконах второго этажа, панорамные окна первого: здесь все блещет профессиональным дизайном. Светлые тона расслабляют, позволяют на минуточку забыть, как добыты деньги на такое строительство.

При моем статусе побывать в подобном доме можно только в двух случаях: домработницей или в том незавидном положении, в котором я случайно оказалась.

— Антошка! — Из дома с визгом выбегает счастливая девушка — обладательница короткого белокурого каре, голубых глаз и курносого носика. Запрыгивает в объятия Громова и душит его обеими руками.

— Привет, малая! — улыбается он, обняв ее одной рукой и оторвав от земли.

Я вылезаю из салона и попой жмусь к машине. Отлепиться от нее страшно. Как будто сделаю шаг — и все, потеряюсь, провалюсь в бездну, разобьюсь, исчезну. Хотя ничего пугающего в этой сцене нет. Даже как-то мило.

— Катерина, познакомься, это Алика, — представляет он ее мне, поставив на ноги, но не выпуская из объятий. — Сестренка моя.

— Привет, — улыбается она мне, сверкнув брекетами с блестящими камешками. Небось тоже бриллианты. — Я ждала вас вечером.

— Нас? — вырывается у меня, но тут же прикусываю язык. Я никто, чтобы задавать вопросы, даже касающиеся меня. Надо стать тише и благодарнее. Убедить Громова, что не помчусь в полицию, вернув себе свободу.

Алика опускает взгляд, разглядывая мои руки в очевидном поиске кольца. До меня доходит, за кого она меня приняла. Сестренка Громова явно незнакома с Инессой, даже имени ее не знает.

— Долгая история, — отвечает ей брат. — Дома кто есть?

Она мотает головой.

— Родители только вечером вернутся, а Ринат часом ранее на какую-то срочную сделку уехал.

— С кольцом? — спрашивает Громов, посерьезнев.

— Вроде да, — кивает Алика, вгоняя меня в ступор этим странным разговором.

— Разберемся. Подбери Катерине какую-нибудь свою шмотку. У вас вроде размер один. — Он дотягивается до меня, отодвигает прижатую к груди сумку, в которую я вцепляюсь, как в спасательный круг, и с треском ткани отрывает бейджик. — Пойдем. Гостьей будешь.

Ускользнуть от него не получается. Его физическая реакция куда скоростнее моей мозговой. Отпустив сестру, снова хватает меня за руку, стискивает и тянет в дом. Я и правда на поводке. Во всех смыслах.

Голова кружится. Каждый мой шаг стучит в ней отбойным молотком. Бум. Бум. Бум. Обновляет багровые картины перед глазами, даже светлую переднюю мигом покрывая темными расползающимися пятнами и брызгами. Пышный интерьер из самых дорогих и редких материалов не вызывает у меня должного восторга. Мне здесь плохо. Трудно дышать. Еще труднее думать.

Антон вводит меня в просторную гостиную, обставленную итальянскими диванами, и все внимание уделяет бару на колесиках. Позвякивая бутылками, интересуется:

— Выпьешь?

— Нет, спасибо, — буквально выковыриваю из себя каждый слог, поглядывая на диван, но не рискуя сесть даже на его краешек. — Я уже выпила твоего шампанского.

— Правильно. Бухать — это не твое. — Громов выбирает бутылку, наливает себе пару глотков янтарного пойла и, бултыхая его, выпрямляется передо мной.

Не могу смотреть на него. С каждой минутой он кажется страшнее и опаснее. Особенно когда так близко. Буквально в шаге. На расстоянии вытянутой руки.

Брожу взглядом по гостиной, цепляюсь им за фотографии на стене. Они крупные, яркие, профессиональные. Громовы не стесняются выставлять сытую жизнь напоказ, наоборот, намеренно делают это.

— У тебя есть брат? — Всматриваюсь в фотографию, на которой Антон и Алика в компании молодого мужчины со взъерошенными волосами и брутальной щетиной.

— Ринат. — Громов делает глоток и расслабленно выдыхает.

— Вы непохожи. Все трое, — замечаю я. Болтаю, лишь бы не торчать в обволакивающей тишине. Иначе свихнусь, сорвусь, разрыдаюсь.

— Мы неродные.

Резко переключаюсь на Громова. Он опустошает бокал и ставит его на полку.

— Что, все трое?

— Угу, — мычит, дернув уголком губ. — Никогда не слышала об усыновлении?

— Просто не ожидала. Тебя рано усыновили, да?

Громов потирает шею, разминает и устремляет взор на ту самую фотографию, где он с братом и сестрой перед дымящимся мангалом.

— В одиннадцать.

— В одиннадцать месяцев?

Жалит меня пронзительным взглядом, ответив:

— Лет.

С ума сойти! Он в этой семье с одиннадцати лет, а ведет себя так, словно прирожденный мажор. Судья. Палач. Мясник. Хотя, вероятно, его родители вообще не в курсе, чем занимается их приемный сын.

— Волосы у тебя красивые, Катерина, — меняет не только тему, но и тон. Становится шелковым, почти нежным.

Наверное, я должна запрыгать от радости, что ему хотя бы мои волосы нравятся. Только они меня не спасут, если Громову вздумается и меня доставить к предкам.

— Рин, а ты что носишь? — В гостиную входит Алика, держа в обеих руках груду разноцветной одежды.

— Рин? — шевельнув бровью, спрашивает ее брат.

— Катя, Катерина, Рина… — Небрежно пожимает плечом девушка. — Или тебе не нравится? — Чуть выпучивает глаза.

— Да нет, все нормально, — киваю я. — Меня так в школе называли.

— Рина? — опять переспрашивает Антон.

Ответила бы ему: «А ты думал, моей кличкой было Чудо в перьях?», — но как-то мне слегка не до стеба. Язык не поворачивается.

— Смотри, — берет все внимание на себя Алика, — тут платье, майка, шорты, брюки, блузка… На твой выбор. Могу еще шкаф потрясти.

— Нет, все нормально. Я возьму брю…

— Шорты с майкой, — не дает мне договорить Громов.

Сжавшись, послушно киваю и впервые натягиваю на лицо вымученную улыбку:

— Да, шорты с майкой. Вполне подойдет.

— Держи! — Алика протягивает мне одежду и выжидающе смотрит. — Тебя проводить в комнату для гостей?

Но рука Громова, уж больно туго обвившая мою шею, бесцеремонно и по-хозяйски, будто он сейчас меня придушит, вынуждает его сестренку заговорщицки улыбнуться.

— О, все поняла, не лезу. Пойду собираться. У меня сегодня аэробика.

Выпорхнув из гостиной, снова оставляет нас наедине.

Не дыша, жму к груди сумку и пахнущие свежим гелем для стирки вещи, считаю секунды своей жизни и жду, когда Громов меня отпустит. А он не спешит. Более того, приближается вплотную, своей крепкой грудью касается моего плеча, горячим бедром — ноги, и смакует мою дрожь.

Все… Я не выдерживаю… Слезы выплескиваются потоком. Зубы снова стучат. Я сжимаю челюсти, заглушая крик, которым безмолвно давлюсь. Пытаюсь вдохнуть носом, но эта проклятая рука на шее кажется удавкой. Не только перекрывает кислород. Она меня обжигает. Ощущение, будто кожа уже пузырится. Настолько мучителен контакт с этим безжалостным душегубом.

— Ри-и-ина, — выдыхает он мне в ухо. — Ты что же, напугалась, крошка?

Зажмурившись, трясу головой и бормочу:

— Антон, пожалуйста, не убивай меня. Умоляю. Я никому ничего не скажу. Я жить хочу. Мне всего двадцать один. Я жизни толком не видела. У меня еще даже мужчины не было. Я о любви мечтаю. О настоящей. О семье. О детях. Мир посмотреть…

— Эй-эй-эй, полегче, — тормозит он меня, ослабив плотное кольцо на моей шее. Разворачивает меня к себе, схватив за плечи и сдавив их своими железными пальцами. — Ты так жалобно просишь, что я готов сам на тебе жениться.

У меня нет сил поднять лицо. Глотаю слезы, не открывая глаз. Стою перед самим дьяволом и выпрашиваю пощады взамен на душу. Говорю же, только я могла в такое вляпаться.

— Если бы я хотел тебя убить, Рина, я сделал бы это еще в ресторане, когда ваша молодящаяся администраторша требовала с тебя извинений. Я не псих какой-то — девчонок мочить.

Облегчения его признание не приносит, но глаза мои все-таки открываются. Смотрю в его мрачное лицо и пытаюсь разгадать, что у него на уме.

— Значит, я верну кольцо, и ты меня отпустишь? — интересуюсь хриплым шепотом.

— Не знаю, — тем же шепотом отвечает он. — Ты мне жизнь спасла, Рина, — повторяет он, словно ему нравится так меня называть. — Я должен тебе отплатить.

— И на сколько ты себя оцениваешь?

— Губу не раскатывай, — усмехается он громче. — Кольцо мое. Может, я тебе работу нормальную найду или Радику его колобков в сухарики перетолку. Еще не решил. Мы же никуда не торопимся. Ты же еще с начинкой. Только не реви и не беси меня. Ненавижу слезливых и выносящих мозг баб.

Быстро вытираю слезы майкой и поглубже вздыхаю. Не реветь и не выносить мозг. С первым пунктом я, пожалуй, справлюсь. Со вторым придется справиться. На кону моя свобода, моя жизнь.

— Так гораздо лучше, — говорит Громов. — Бледная, трындец. Скоро домработница придет. Позавтракаем.

— Антон, пожалуйста, можно пока не требовать с меня есть? — прошу я. — Мне кусок в горло не полезет. Он же прямо возле меня упал… У него кровь из головы текла…

Его выражение лица приобретает суровые краски. Пальцы впиваются в мои плечи. И он четко, внятно мне отвечает:

— Постарайся об этом забыть. От кольца зависит мое будущее. Чем раньше ты мне его вернешь, тем позитивнее будет мое настроение.

Поджав губы, судорожно киваю.

— А если оно вернется сегодня? — уточняю. — Я смогу поехать домой?

Он по-волчьи скалится и с заплясавшими в глазах чертягами произносит:

— Нет. Ты не сможешь поехать домой. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Я же сказал, я еще ничего насчет тебя не решил. Тем более, меня тронуло твое признание, Рина. О том, что у тебя еще не было мужчины…