Три луны и два волка для попаданки

Тот день был таким идеальным, что даже солнце, казалось, светило специально для нас. Мы шли по лесной тропе громкой, веселой гурьбой, шесть человек, пахнущих репеллентом, счастьем и молодостью. Я чувствовала себя частью чего-то большого и настоящего, впервые за двадцать лет моей жизни у меня было все, друзья, самый лучший парень на свете и этот прекрасный лес.

Воздух был густым и сладким от хвои и нагретой за день земли. Я шла рядом с Андреем, мой Андрей, и его рука, лежавшая на моем плече, были самым естественным и правильным ощущением на свете.

Лагерь мы разбили на полянке у маленькой речушки. Пока мальчишки возились с палатками, мы с Катей и Ирой собирали хворост для костра. Вечер опустился мягко и быстро, как будто кто-то сверху набросил на лес синий бархатный платок. Запахло жареными сосисками и дымом и от аромата у нас дружно заурчало в животах.

Мы сидели у костра, пили чай из металлических кружек, которые обжигали пальцы. Смеялись над чем-то глупым, рассказывали страшные истории. Андрей сидел рядом со мной, и огонь играл в его карих глазах, делая их бездонными, когда он смотрел на меня любящим взглядом. Он улыбался моим шуткам, а его нога касалась моей под одеялом, которое мы накинули на колени. Я чувствовала себя частью этого круга, частью его, и была по-глупому, по-детски счастлива.

Потом он потянулся за бутылкой воды, но там плескалось на доннышке.

- Попью, - шепнул он мне, и его теплое дыхание коснулось уха.

- Принеси мне тоже, - кивнула я.

Он встал, его высокая фигура на мгновение заслонила звезды, и растворился в темноте за кругом света от костра. Я проводила его взглядом, улыбаясь, и вернулась к разговору.

Но минута растянулась в пять, а потом, как мне показалось, и в десять. Смех друзей стал доноситься до меня как будто сквозь вату. Я уже не слышала, о чем они говорят. Я смотрела в ту точку, где исчез Андрей. Лес за пределами костра был

теперь не дружелюбным, а густым, черным и бездонным.

- Его что-то долго нет, - негромко сказала я Кате.

- Да расслабься, Саш, наверное, природа позвала, -засмеялась она. Но ее смех прозвучал для меня фальшиво.

Беспокойство, сначала легкое, как укол иголкой, начало разливаться по мне все нарастающей тревожной волной. Что-то было не так. Что-то щелкнуло внутри, какой-то древний, неведомый мне инстинкт.

- Я пойду посмотрю, - объявила я, сама не зная почему.

- Саш, да сиди ты, - кто-то сказал, но я уже поднималась на ноги, сбрасывая одеяло.

Я шагнула за пределы круга света. От костра слепило, и в первые секунды я ничего не видела, только слышала оглушительную трескучую симфонию цикад. Потом глаза привыкли. Луны почти не было, и я двигалась на ощупь, ориентируясь на память и смутные тени. Я не звала его. Мне вдруг стало страшно звать.

Я пошла в сторону речки, потому что помнила, что вода осталась там. И тут я услышала. Не голос. Сначала это был странный, прерывистый звук, похожий на всхлип. А потом... низкий, сдавленный стон. Мужской стон. Андрея.

Мое сердце, казалось, остановилось и превратилось в кусок льда у меня в груди. Я сделала еще шаг, обогнула большой валун, покрытый мхом.

И увидела их.

Они были в пятне слабого света луны, пробивавшегося сквозь кроны. Две обнаженные фигуры, слившиеся в неестественном, диком танце. Его спина, которую я так любила гладить, была напряжена. А под ним, запрокинув голову, с полуоткрытым ртом, была Ирка. Ирка, с которой мы только что пили чай и смеялись, которая, говорила мне что Андрей недостаточно хорош для меня. Которой я давала списывать конспекты в универе и прикрывала от родителей, когда она хотела потусить.

Я увидела каждую травинку на земле рядом с ними, каждую складку на их брошенной одежде. Услышала каждый свой собственный хриплый вдох. Я почувствовала запах их пота, их страсти, такого резкого и чужого, что меня чуть не вырвало.

Они меня не замечали. Они были в своем мире.

Я не закричала. Не заплакала. Я просто стояла и пыталась дышать. Моя наивная, искренняя вера во все, в него, в нашу любовь, в эту идеальную

походную сказку с треском рухнула, как подгнивший пень, и рассыпалась в прах у меня на глазах. И сквозь оглушительную тишину этого обвала я услышала свой собственный голос, тихий и совершенно чужой:

- Андрей?

Они резко дернулись. Он отпрянул от нее, его лицо исказилось не то от ужаса, не то от злости. Ира ойкнула и попыталась прикрыться.

- Саша... - его голос был хриплым, чужим. - Я... Ты чего тут...

Я не слышала остального. Я смотрела на него и больше не видела того парня, что сидел у костра с огнем в глазах. Я видела незнакомца. Грубого, чужого, лживого.

Я развернулась и побежала. Не в лагерь, куда-то вглубь леса, в самую темноту. Ветки хлестали меня по лицу, но я не чувствовала боли. Я бежала вперед, до рези в боку, сколько могла, пока в легких не зааончился воздух, и тогда я рухнула на колени у какого-то дерева, обхватив его шершавый ствол руками, как единственную опору в рухнувшем мире.

И только тогда, в полной, оглушительной тишине ночного леса, до меня дошло. И из горла вырвался первый, тихий, надсадный звук, который уже был не плачем, а чем-то другим.

Чем-то безнадежным.

Я не знаю, сколько времени просидела так, прижавшись к дереву.

Слезы высохли, оставив после себя лишь стягивающую маску на лице и пустоту внутри. Горечь и стыд были такими сильными, что даже мысль вернуться к костру, видеть их лица и его, и ее, казалась невыносимой.

Но куда еще было идти?

В кармане куртки болтался лишь телефон с нулевой зарядкой, без связи.

Я встала, ноги дрожали. Нужно было вернуться. Сделать вид, что ничего не произошло? Или устроить сцену? Мысль об этом вызывала тошноту. Я просто хотела оказаться в палатке, залезть в спальник и сделать вид, что это дурной сон.

Я пошла туда, где, как мне казалось, должен был быть лагерь. Шла долго, прислушиваясь. Но вместо приглушенного смеха и запаха дыма меня встречала лишь густая, непроглядная тишина. Я кричала: «Андрей! Кать!» - но никто не откликался.

Страх сменил обиду.

Я поняла, что заблудилась. По-настоящему. Лес, бывший днем таким дружелюбным, теперь смыкался вокруг стеной из незнакомых теней. Каждое дерево выглядело одинаково зловещим.

Я бродила, пока силы окончательно не оставили меня. В конце концов, я нашла небольшой овражек, заваленный сухими листьями, забилась в него, свернулась клубком и, побежденная усталостью и отчаянием, провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Проснулась я от странного ощущения. Не от холода и не от звуков, а от света. Он был какой-то не такой: слишком яркий, слишком серебристый. Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, что происходит.

Я лежала в том же овражке, но... лес вокруг был другим. Совсем другим. Деревья, которые вчера были знакомыми соснами и елями, теперь стояли высокие, с причудливо изогнутыми, почти черными стволами и свисающими, похожими на иву, серебристыми листьями.

Воздух пах не хвоей, а чем-то сладковатым и пряным, как будто кто-то раздавил незнакомые ягоды. Я села, потирая затекшую спину, и мой взгляд устремился вверх, в просеку между кронами.

И тут у меня перехватило дыхание.

Солнце уже всходило, но в небе, бледном и ясном, висели не одна, а три луны. Две поменьше,

жемчужно-белые, и одна крупная, с зеленоватым оттенком. Они были неестественно близко, будто я смотрела в мощный телескоп. Я зажмурилась, снова открыла глаза. Ничего не изменилось. Это не было сном. Это было... реальностью.

- Что за. - прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло и одиноко.

Инстинкт самосохранения заставил меня встать. Бабушка с детства учила меня: «Если заблудился, главное не паникуй. Смотри на растения, они всегда подскажут». Я огляделась, надеясь увидеть знакомый подорожник, мать-и-мачеху, хоть что-то. Но ничего знакомого не было. Ни единого листочка. Ползучие растения с фиолетовыми прожилками, странные папоротники с сизым налетом, цветы, похожие на колокольчики, но растущие из шипастых стеблей. Я не знала ни одного. Это было так же страшно, как и три луны в небе.

И тут из глубины леса донесся звук. Долгий, протяжный, леденящий душу. Вой. Но не волчий, каким я его знала по фильмам. Этот был ниже, гортаннее, с каким-то металлическим скрежетом, от которого по коже побежали мурашки. Он повторился уже ближе.

Страх, настоящий, животный страх, вытеснил все остальные чувства. Я больше не думала об Андрее, об измене. Я думала только о том, чтобы выжить.

Я бросилась наутек, не разбирая дороги, пока не споткнулась о корень и не упала. Поднявшись, я заметила в траве узкую, протоптанную тропинку. Это была не широкая туристическая тропа, а скорее звериная, но это был хоть какой-то путь. Я побежала по ней, спотыкаясь, чувствуя, как за моей спиной нарастает невидимая угроза.

Тропа виляла между деревьями, петляла и наконец вывела меня на небольшую поляну. И там, прижавшись к краю леса, стоял он. Старый бревенчатый домик под черепичной крышей.

Окна были маленькими, почти бойницами, с решетками, покосившееся широкое крыльцо.

Я остановилась, переводя дух. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Это было чье-то жилище. Может быть, лесника? Но все во мне кричало, что никаких лесников здесь быть не могло. Домик выглядел явно заброшенным.

Я подошла к двери. Она была из грубо сколоченных досок, с железной скобой вместо ручки. Рядом с порогом висели связки засушенных трав, но опять же, незнакомых. Пахло сеном, сушеными кореньями и чем-то горьковатым. Пахло... знакомо. Так же пахла сарайка у бабушки в деревне. Там, где она сушила травы и грибы.

Внутри домика царил полумрак. Вой снаружи прозвучал совсем рядом. Приняв решение, я шагнула внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, готовая к тому, что сейчас из темноты на меня кто-то набросится.

Но в доме было тихо. Я задвинула огромный засов на двери и только тогда вздохнула облегченно.

Я осторожно сделала шаг вперед, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет исходил лишь из небольших окон и его явно не хватало.

Углы прятались в черных тенях. Избушка была небольшой, одна комната с неуместно огромным столом, печью и полками до потолка, уставленными непонятными стеклянными и керамическими сосудами.

По свободным от полок стенам висели тугие связки неизвестных мне растений, пучки кореньев, берестяные туески.

Часть комнаты была отгорожена чем-то вроде ширмы и за ней я обнаружила лежанку.

Я подошла к столу. На нем стояла плошка со свечей и лежала стопка книг, вернее, даже не книг, а толстых, переплетенных в грубую кожу фолиантов и потрепанных тетрадей.

Я осторожно открыла верхнюю. Страницы были исписаны тем же аккуратным, старомодным

почерком, что и этикетки на склянках. Но это были не просто записи.

Рядом с текстом красовались удивительно точные, зарисовки растений. Под каждым рисунком подробное описание: «Лунник пятнистый, собирать на убывающей луне, корень для заживления ран, листья для успокоения духа». Я листала страницу за страницей, завороженная. Целая аптека, незнакомая и прекрасная.