Три по цене одной. Город Святой Анны

Город Святой Анны. Слой Полдень. Поместье Волковых. Восьмое октября 2347 года от заселений планеты. 10:13 по местному времени.

Ось тяжело дышит, уперевшись ладонями в колени. Не очень изящная поза, да, но до изящества ли сейчас? Она исподлобья окидывает взглядом безжалостно уничтоженный сад, стараясь не задерживаться на телах их величеств и… остальных. Выпрямляется, сдувая постоянно лезущую в глаза чёрную прядь из безнадёжно испорченной причёски, и тут же одёргивает себя, напоминая, что уж о чём совершенно точно не время думать, так это о внешнем виде.

Она смотрит, как четверо уцелевших телохранителей переговариваются о чём-то в стороне, то и дело бросая тоскливые взгляды на тела тех, кого они должны были защищать ценой своих жизней.

Впрочем, хоть кого-то им уберечь удалось… Ось бросает короткий взгляд на перепуганную и заплаканную княжну Ладу, пытающуюся привести в чувство полумёртвую княжну Мару. Та дышит с такими хрипами, что впору пугаться. Хотя, конечно, бояться уже нечего — её высочество вряд ли доживёт до вечера. Ось отбрасывает изящный нож для фруктов с узорной рукояткой из чернёного серебра. И изо всех сил сдерживается, чтобы не сорваться в безобразнейшую истерику.

Почти вся королевская семья мертва, жизнь одной из княжон висит на волоске, а младший из мальчиков — Веслав — куда-то пропал — Ось сама видела, как он провалился сквозь слои города. И совершенно непонятно — где же теперь его искать… «И стоит ли?», некстати мелькает мысль, которую Ось выбрасывает из головы усилием воли. Несколько убийц ухитрились скрыться, и что-то с этим надо делать, но для неё самой важно только то, что она провалила своё задание.

Не справилась.

И теперь только чудо спасёт её от расстрела.

Чудо или…

Ось замирает на мгновение, а потом кивает сама себе и решительно направляется к уцелевшим напарникам, переступая через валяющиеся кругом трупы. Надо предпринять несколько действий, и, быть может, это отодвинет от всех них смерть. Если, конечно, получится то, что она…

— Что думаете делать? — Ось старается выглядеть как можно более беспечной, за что получает четыре презрительных взгляда, в которых можно прочитать, что её коллеги сейчас думают об её умственных способностях… Пф! Да, на здоровье! Тем более, что… — Уже придумали, как избежать смерти?

— Ты считаешь, что это вообще возможно? — кривится один из телохранителей… Вадим, кажется. — Мы провалили задание.

— Но от нас могут отвести смерть…

— Ты всерьёз думаешь, что кто-то из этих двух перепуганных девчонок сможет..? Ты, кажется, свихнулась… Тем более, что одна вот-вот умрёт.

Да и второй не позволят жить. Сейчас, когда княжеская семья… Ось давит желание презрительно хмыкнуть на этом титуле — княжеская семья, все владения которой ограничены одним-единственным городом, за пределы которого никому из тех, кто тут живёт, не дозволено выходить… Хотя какая разница? Тем более — в данной ситуации. Сейчас, когда княжеская семья практически мертва, ни один из великих герцогских родов не упустит шанс занять трон… устранив жалкое препятствие в виде двух, как правильно сказал Вадим, перепуганных девчонок. И мальчика, если тот, конечно, жив. И это… Ось проклинает себя за то, что когда-то была слишком любопытна, чтобы шариться по различным архивам. Не знай она, что без княжеской крови город попросту умрёт, сейчас было бы гораздо проще принимать решение…

— Я знаю, как не дать ей умереть, — заявляет Ось, воскрешая в памяти нужные знания. — И гарантирую, что сумею убедить княжну в том, что нам пятерым нужно сохранить жизнь. Ведь мы сделали всё, чтобы спасти их, не так ли?

— Что нужно делать? — Вадим взглядом пресекает попытки других телохранителей что-то сказать. Ось пытается вспомнить, является ли Вадим их командиром, или те попросту всё ещё оглушены перспективой распрощаться с жизнью.

— Один из вас поможет мне донести её высочество Мару туда, куда я скажу. Второй позаботится о том, чтобы её высочество Лада получила успокоительное и, хотя бы до завтра, не покидала своих комнат. И что-то надо сделать с телами…

Спустя несколько минут все они расходятся. Ось провожает взглядом того, кто сейчас несёт Ладу, и концентрируется на рисунке. Рисовать на ходу — то ещё удовольствие, но останавливаться сейчас явно не то, что стоит делать — у Мары слишком мало времени. А ведь надо ещё попасть в нужное место и уговорить… Ось отгоняет от себя мысль, что Нир вполне себе может и не поддаться.

Ох, не стоит ожидать худшего раньше срока.

Она легонько ударяет по листу с рисунком снизу, следя за тем, как тот вырывается за пределы листа, ширясь и обретая объём. В тот момент, когда тот плотным коконом окутывает их троих, она облегчённо выдыхает. Вероятность того, что после случившегося в саду и своего далёкого от безмятежности состояния ничего не получится, была более, чем высока.

До самой старой башни дворцового комплекса они добираются достаточно быстро — и пяти минут не прошло — но Ось считает, что этого времени слишком много, чтобы можно было… Она, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не ошивается поблизости, быстро рисует знак на стене, после чего приоткрывает появившуюся в каменной кладке чуть перекошенную дверь и жестом предлагает Гансу заходить. Тот повинуется молча, но Ось по его глазам читает всё, что тот хотел бы сейчас сказать.

Ничего нового.

Они поднимаются по ветхой, грозящей в любой момент рассыпаться прямо под ними лестнице, и Ось невольно думает, что уж в Полуденном слое города наличие настолько старых лестниц просто нелепость… Мара на руках Ганса начинает задыхаться. Ось видит посиневшие губы и, не стесняясь выдаёт фразу, состоящую из самых грязных ругательств Ночи. Такую, что Ганс уважительно присвистывает. Ось срывает с шеи медальон и торопливо оборачивает его вокруг шеи Мары, с облегчением отмечая, что ту отпускает. Ещё поживёт. И Ось сделает всё, чтобы эта жизнь продлилась хотя бы до того момента, пока её высочество не подпишет приказ о сохранении им четверым жизней… можно — с денежной премией и… Ось распахивает дверь в комнату на самом верху и втискивается в тесное, заставленное шкафами пространство, между которыми приходится долго петлять, сдерживая желание разнести тут всё одним знаком — Ось как раз знает подходящий. Она клятвенно обещает содрать с Нира кожу живьём под ошалевшим взглядом Ганса, который кое-как протискивается за ней следом, ухитряясь при этом нести княжну.

— И чего ты опять не в духе, Муха? — доносится невнятный голос хозяина комнаты. — Как будто бы ты видишь это всё в первый раз в жизни!

— Не в первый, но, надеюсь, в последний, Нир, — отвечает Ось, кивком головы указав Гансу на стол. Мужчина осторожно укладывает на него княжну, смахнув на пол пару кружек и тарелку с засохшими остатками еды. — Я говорила тебе, что свинарник не потерплю? Говорила. И ты знаешь, что тебя ждёт. Тащи свой зад сюда и побыстрее.

— Что у тебя случилось, птичка моя? — лениво интересуется Нир, судя по звукам, запнувшийся за что-то и грохнувшийся на пол. Ось краснеет под ошалелым взглядом Ганса, который, вероятно, не понимает, как это всё им пятерым поможет, и с трудом сдерживает себя от того, чтобы пожелать Ниру убиться там. Не хватало, чтобы их свары слушал посторонний. — Я всегда спешу к тебе, пусть даже ты и слишком сурово обходишься с моей любовью к тебе… — Нир осекается.

Ось поднимает глаза от Мары, над которой склонилась, чтобы ослабить корсаж, и окидывает появившегося из-за шкафа Нира суровым взглядом. На который тому, как и всегда, плевать. Покрасневшее лицо в обрамлении спутанных отчаянно рыжих волос, растерянная улыбка и сползающая с одного плеча растянутая футболка с дырой на животе… Ладно хоть в штанах, а то можно было ожидать и… Более откровенного вида. Нир часто моргает такими же рыжими ресницами, явно пытаясь поверить в то, что видит. Ось позволяет себе злорадно улыбнуться.

— Что случилось? — серьёзно и мрачно спрашивает Нир совершенно трезвым голосом, ставя на первую попавшуюся полку початую бутылку пива.

— Покушение. — Ось даёт знак Гансу молчать. Впрочем, тот и сам явно не стремится вступать в разговор. — Из всей семьи в живых эта девочка, её младшая сестра и пропавший где-то в слоях самый младший брат. И, если не считать мальчика, которого может и не оказаться в живых, только княжна Мара…

— Ясно, — кивает Нир, подходя ближе и всматриваясь в мертвенно-бледное лицо Мары. — Она, как я понимаю, с минуты на минуту умрёт? К целителям обращаться бесполезно?

— Абсолютно, — кивает Ось. — Я даже близко не представляю, что именно с ней сейчас. Магия, с которой мне не приходилось ещё сталкиваться, и… яд? Я просто не знаю, как нам обойтись без тебя…

— С ума сошла, Муха? — Нир резко разворачивается к ней, от чего один из шкафов опасно качается. Сверху падают свёрнутые в кривую трубочку бумаги, ударив Ганса по макушке и осыпав его крупной пылью. — Ты хочешь, чтобы я…

— Да, Нир. Хочу, — кивает Ось, на ощупь вытаскивая из шкафа справа плошки, свечи, ароматические масла и набор для начертания. — Даже если отдать её сейчас в руки целителей… при условии, что те не получают деньги от одного из герцогских родов… это не даст ровным счётом ничего. Она уже фактически мертва. Лишь мой медальон не даёт её уйти. И кому, как не тебе знать, что будет, если в городе не будет князя… я уже молчу, что ни меня, ни моих коллег не оставят в живых после того, как мы… Так что всё в твоих руках, Нир.

— Это прям-таки вселяет в меня уверенность, — бормочет Нир, принимая из рук Ось свечи и расставляя их в положенных местах, жестом попросив Ганса отойти в сторонку и не мешать. Тот подчиняется, едва ли не вжимаясь в один из шкафов. Ось наливает в плошки воду, мельком удивившись, откуда у этого алкоголика вообще вода? Дистиллированная… — Ты хоть представляешь себе, что будет, если я ошибусь?!

— Так не ошибайся! — Ось вливает в воду масло и устанавливает плошки по обе стороны от головы принцессы. Затем отрезает рукава платья и, откопав в другом шкафу густую красную жидкость, название которой она даже в годы обучения не запомнила, аккуратно наносит кисточкой символы на предплечья Мары. Княжна хрипло вздыхает и дёргается, от чего Ось шипит ругательства. – Пошевеливайся, Нир, чтоб тебя всю твою оставшуюся жизнь мерцающие драли!

Нир тяжело вздыхает и встаёт в изголовье, обхватывая ладонями лицо княжны, и речитативом начинает зачитывать слова. Ось отходит на пару шагов, останавливаясь рядом с Гансом, который смотрит на это всё с нескрываемым ужасом. И Ось его понимает. Все словесные конструкции в магии давно под запретом и… Но успокаивать его сейчас нет ни желания, ни возможности — не стоит отвлекать Нира. Ось вслушивается в слова на давно забытом языке, мимолётно думая, что во всём городе не найдётся и десяти человек, знающих его теперь. А уж тех, кому известен (и кто сможет его провести!) ритуал, что сейчас проводит Нир, и вовсе… двое. Трое, если считать Нира. Только вот никому, кроме, наверное, Оси, это неизвестно. Как и то… впрочем — неважно.

Ось косится на Ганса и думает, как убедить того молчать. Хотя, кажется, тот не дурак… Ладно. Об этом можно и потом подумать.

Голос Нира звучит чётко, без единого даже дрожания, не говоря уже о неточности интонации — даром, что вот только что не мог два слова связать из-за выпитого! От мерно произносит катрены, погружая пальцы в чаши и смачивая водой лицо Мары. Не сбивается и тогда, когда княжна начинает биться в судорогах. Ось изо всех сил сдерживает себя, чтобы не броситься к её высочеству — магия, которой опутаны все телохранители, что обязует её защищать княжеский род, конфликтует сейчас со знанием. Ось впивается ногтями в ладони, болью прогоняя магический морок. Нельзя вмешиваться — никому не известно, чем может обернуться прерывание такого ритуала. Голос Нира взлетает под потолок. Его глаза закрыты. Ладонями он удерживает голову Мары в то время, как судороги едва не сбрасывают её со стола. Резко гаснут все свечи, вскипает и выливается на стол вода из обеих чаш. Княжна вскрикивает и обмякает.

Нир оседает на пол, тяжело дыша.

Ось осторожно отлепляется от шкафа.

— Ты как там? Живой?

— Бутылку принеси.

Ось ныряет в проход между шкафами, бросает короткий взгляд на разворошенную кровать и проходит к сундуку, что заменяет прикроватный столик. Безошибочно находит в ряду одинаковых бутылок нужную — Нир предпочитает в таких случаях приводить себя в порядок исключительно вином, которое импортируют из одной из приморских стран на юге — и идёт назад. Затормаживает и стаскивает со спинки кровати шёлковый чулок. А она-то думала, что это служанка их у неё утащила! Хорошо, что нашлись.

Надо потом поискать второй… если Нир не отвлечёт, конечно. Ось прикусывает губу, вспомнив, как именно Нир обычно её отвлекает, и заталкивает чулок в карман джинс.

— Держи, — Льосса наблюдает, как Нир жадно глотает дорогущее вино. Как простую воду! Ну, вот кто так обращается с такими-то напитками?! — Получилось?

— Да. — Нир кое-как поднимается на ноги. — Я вернул её душу. Поторопись вернуть её высочество в её покои до того, как она очнётся — ей не следует знать о… обо всём этом.

Ось кивает Гансу, который — что не может не внушать уважения — молча поднимает Мару на руки и направляется к выходу, петляя между шкафами. Сама Ось прощается с Ниром, стойко игнорируя взгляд того, направленный на торчащий из кармана кончик чулка… И думает, что после того, как Мара окажется в своих покоях, а коллеги — в безопасном месте до тех пор, пока княжна не обезопасит их жизни — а она теперь попросту обязана это сделать, если у неё есть совесть — стоит прийти к Ниру в гости, чтобы успокоиться…

Да. Именно так она и сделает.

Но пока что надо незаметно переправить княжну и не попасться в процессе.

***

Земля. Россия. Урал. Город N. Четвёртое августа 20** года. 05:10 по местному времени.

Маша окидывает тоскливым взглядом погружённый в сумерки перрон, собираясь с духом. Она покидает поезд последней и может не беспокоиться о том, что доставит кому-то неудобство… не считая проводницу, но… Маша пожимает плечами. Та потерпит. В конце концов — это её работа! Она за это деньги получает. Впрочем, долго так стоять всё равно нельзя. Смысла оттягивать неизбежное попросту нет. Маша шумно выдыхает и спускается, придерживая сумку, чтобы та не била по ногам. На перроне она запрокидывает голову и смотрит на большое табло с часами, температурой и прочее важной информацией.

Пять утра…

Она проходит через почти пустой в такой ранний час вокзал и выходит на такую же пустую площадь перед вокзалом. Первый автобус будет только через час, а вызывать такси, чтобы быстрее добраться домой… Маша готова сделать всё, чтобы наоборот оттянуть момент встречи с родителями. В смысле — с отцом и мачехой. Страшно даже представить, что будет, когда они узнают, что она провалилась на прослушивании! Особенно мачеха, которая её терпеть не может. Не, можно бы, конечно, к матери заехать, но далеко не факт, что она сейчас в городе. Наверняка где-нибудь в Турции или Египте (на большее у неё фантазии не хватает) с последним бойфрендом… как там его? Маша кривится, отказываясь вспоминать такую бесполезную информацию. Всё равно любовники у матери меняются с невообразимой скоростью — смысл их запоминать?

Так что ехать можно только к отцу. И морально готовиться выслушивать ехидные замечания мачехи по поводу того, какая Маша бездарность, если её не приняли. Как будто это от таланта зависит!

Ну, разумеется, взяли тех, кто может заплатить или готов по первому требованию раздвинуть ноги — это и понятно. По-другому в актрисы не пробиться… И не надо говорить про талант и прочее!

Маша злобно шмыгает носом, и плетётся к остановке. В голове странное ощущение будто бы земля покачивается под ногами — последствие нескольких дней в поезде.

Она присаживается на сомнительной чистоты лавочку и ставит сумку себе на колени, позволяя провалиться в полудрёму. Из которой её вырывает раскатистый смех и звук шагов. Она распахивает глаза и видит приближающуюся компанию из пяти парней и двух девушек. Все пьяные, на что указывают зажатые в руках бутылки с… чем-то. Маша не имеет ни малейшего желания знать — с чем именно. Она борется с приступом острой зависти к этой компании, у которой явно нет никаких проблем. И которым уровень интеллекта попросту не позволит понять того, что сейчас терзает Машу.

Из-за поворота появляется обклеенный рекламой троллейбус, и Маша, подхватив сумку, торопится к нему. Всё равно нельзя бесконечно откладывать встречу с семьёй. Она занимает место поближе к выходу, прислоняется к окну и безучастно смотрит, как мимо проплывает с детства знакомый пейзаж. Убогий, если сравнивать с тем, что она увидела в Москве. Она провожает взглядом цветущий кустарник, высаженный вдоль дороги. И даже подстриженный! Надо же… а ведь уезжая в столицу, она и не подумала обращать на такое внимание. Хотя тогда, кажется, ещё не отцвела сирень, если Маша ничего не путает. Или не сирень? Дима, помнится, притащил на прощание целую охапку каких-то цветов, которые он нарвал в ближайшем саду… мама, в кои-то веки оторвавшаяся от любовных переживаний, помнится, ворчала, что из-за романтических порывов некоторых людей страдают растения. В общем, какие-то цветы там были. Но какая теперь-то разница, что это были за цветы?

Маша ведь сказала ему тогда, что между ними всё кончено — она не планировала возвращаться в этот провинциальный городок, видя своё будущее исключительно в Москве…

Маша вытаскивает мобильник и несколько минут рассматривает его. Потом вздыхает и убирает обратно в карман. Она совершенно точно не хочет сейчас слушать музыку. Пусть даже это бы и скрасило дорогу, но… нет. Да и наушники барахлят. Пора уже выкидывать и покупать новые. Хотя эти протянули аж четыре месяца! Рекорд. Можно, конечно, было бы купить и нормальные беспроводные, но, вспомнив, как часто наушники ломались или просто терялись в самых неожиданных ситуациях, лучше уж обходиться этой дешёвкой, которую, если что, совсем не жалко… другие, в принципе, тоже не жалко, но папа, видимо, накрученный своей новой женой, пригрозил в случае, если Маша провалится при прослушивании, урезать содержание… Маша плотно сжимает губы, представляя, что бы сделала с этой куклой белобрысой, если бы папа не защищал её от… Автобус время от времени останавливается, подбирая пассажиров. Так что к моменту въезда в «Ёлочки» в салоне полно народа. Настолько, что приходится протискиваться между ними по пути к выходу.

Обтеревшись об спины неведомого ей количества человек, Маша с трудом выбралась наружу. С удовольствием вдохнула полной грудью: смешение «ароматов» внутри салона — от перегара до каких-то особенно противных духов едва не заставило её попрощаться с тем небольшим количеством еды, что Маша сумела в себя впихнуть с утра. Она подхватывает сумку и медленным шагом плетётся в сторону выкрашенного в весёлый зелёный цвет забора, отделяющего жилой комплекс от остального города. От того, насколько быстро или медленно она идёт — ничего не изменится, но Маша просто не может заставить себя идти быстрее.

— Машка?! — возглас справа заставляет вздрогнуть. Маша поворачивается и видит, как к ней торопливо приближается невысокая полненькая девушка с невзрачными русыми волосами. В топе и джинсах с дырами, что ей совсем не идёт. Никогда не шло. И в сланцах. И с чем-то, от чего она периодически откусывает. Как всегда. Она широко зевает. — Ты когда приехала?

— Привет, Глаша, — выдавливает из себя улыбку Маша. Впрочем, та моментально становится искренней, когда Глаша корчит злобную гримасу.

— За те десять лет, что мы знакомы, Семёнова, могла бы уже и запомнить, что меня зовут Глория! Гло-ри-я! Понятно тебе это?

— Я помню, Глаша, — фыркает Маша. Глаша рычит. Потом подхватывает сумку, которую Маша поставила на асфальт, и решительно направляется к подъезду.

— Не знаю — обрадуешься ты этому или нет, но твоих нет дома. Твои родители взяли младших и улетели в Турцию… сказали, что дней на десять…

Маша кивает, ощущая облегчение — казнь откладывается на несколько дней. И ярость от того, что всем им, оказывается, попросту плевать на то, что Маша должна была со дня на день приехать.

Маша выуживает из кармана ключи. Отпирает дверь, жестом приглашая подругу проходить первой. Глаша затаскивает чемодан, разувается и тут же проходит в сторону дальней комнаты. Маша следует за ней, отмечая, насколько дома очень тихо. Она тут же запускает комп и находит музыку, чтобы заглушить тишину. Маша падает в кресло-мешок и искоса смотрит на подругу, которая забралась с ногами на кровать и уже успела залипнуть в новеньком смартфоне.

— Рассказывай. Поступила? — не отрываясь от экрана интересуется Глаша. — Видимо, нет.

— И как ты только догадалась? — тянет Маша, прикрывая глаза. — Не представляю, как скажу это папе…

— Ну, не убьёт же он тебя за это, в самом-то деле!

— Нет, конечно. — Но мачеха изведёт подколками и разговорами о том, какая Маша бездарность. — Но как я об этом скажу?!

— Словами, — пожимает плечами Глаша, что-то одновременно печатая. — Что сложного? Ну, провалилась — с кем не бывает? Ещё раз попробуешь… Меня вот из института отчислили. И я совершенно не переживаю по этому поводу.

— То есть — как это? За что отчислили? — Маша привстаёт в кресле, не удерживает равновесие и заваливается набок. Глаша откладывает телефон на секунду. Потом хватает и наводит его на Машу. — Эй! Не вздумай меня фоткать!

— Поздно, — довольно сообщает Глаша. — Сейчас перешлю Димке… ага, готово.

Маша, злобно ругаясь, выбирается наконец из кресла и надвигается на Глашу с намерением придушить эту заразу. Та заслоняется подушкой и ржёт. В конце концов, обе они падают на кровать, задыхаясь от смеха.

— Я не явилась на экзамены, — сообщает Глаша, отдышавшись. Так сообщает, словно это всё — мелочь, не стоящая внимания. Маша качает головой. Подруга тем временем продолжает, усевшись по-турецки и положив на колени подушку. — Да и не отчислили меня. Велели осенью прийти на пересдачу. Папа договорился, — она корчит рожу, показывая, насколько довольна действиями отца. — Ну, вот какой из меня врач? Не моё это. Я ещё в том году это говорила. Но… а, не важно. Что теперь делать собираешься?

— Не знаю… папа наверняка потребует, чтобы я «выбросила дурь из головы» и вернулась в институт… А мама опять начнёт меня сводить с сыном их партнёров… — Маша передёргивает плечами, вспомнив этого типа. — Про мачеху и вовсе не хочу думать. Не знаю я, что теперь делать! Если бы мне позволили попробовать в следующем году…

— Это который? Сергей? — уточняет Глаша, игнорируя слова про мачеху. И про следующий год тоже. Маша кивает, стараясь не морщиться от подобного пренебрежения. Всё Глаша всегда такой была. Не имеет смысла обижаться. — Ну… ничего такой… а тебе не нравится, что ли?

Маша пожимает плечами. Да, не нравится. Тем более, что его не интересует ничего, кроме его скучных цифр… Но это-то бы и ничего, получай он от своего занятия прибыль. А так… никаких перспектив. Да, конечно, он рано или поздно унаследует дело отца, но когда это ещё будет?! Глаша внимательно рассматривает её, потом хмыкает и возвращается к телефону, сообщая, что Дима оценил фотку и приглашает их сегодня к нему на дачу. Маша кривит нос и отнекивается. Ну его, в самом деле. Ну и что, что их считали парой? Тащиться куда-то на другой конец города в день приезда? Нет уж, увольте. Глаша понимающе кивает и что-то набирает в ответ.

— Ну, в таком случае, я поеду одна. Зря отказываешься, кстати. Там весело будет.

На следующее утро Маша недовольно морщится от солнца, буквально прожаривающего её сквозь неплотно задёрнутые шторы. Основная беда, когда окна выходят на восток. Но это всё равно намного лучше пекла, что творится по вечерам в комнате западной. Так что грех жаловаться. Маша спускает ноги на пол, медленно бредёт к окну. Щурится от яркого солнца, но рассматривает торопящихся куда-то по делам. Куда, интересно? Суббота же! Куда можно торопиться в… Маша кидает взгляд на часы… в семь утра в субботу? Загадка.

Маша зевает, отворачивается от окна. Потом задумывается и, после некоторого колебания, всё-таки раздёргивает шторы. Вздыхает и решительно покидает комнату.

Нога за ногу добирается до кухни, щёлкает зажигалкой, ставя чайник — мачеха категорически не признаёт электрических — и ныряет в холодильник в поисках чего-то, что можно съесть. Находит половину батона и плавленый сыр, который обожает мачеха. Что ж… мачеха переживёт то, что Маша его съела. Тем более, что сейчас она наслаждается морем и прочими прелестями отдыха. Маша делает кривые огромные бутерброды, на которые смотреть страшно, наливает кофе и, забравшись с ногами на стул, просматривает соцсети, выискивая что-то интересное.

Из интересного — только расставание Авдеевой и Маркова, которое обсуждает, кажется, весь город… Пятое за год. И грызня фанатов очередного модного певца с его же хейтерами… скука… Ну, а чего, собственно, ожидать от такого болота, как их городок?!

Маша вздыхает… Может, стоило вчера согласиться и поехать вместе с Глашей на дачу? Телефон жужжит, извещая о том, что кто-то жаждет пообщаться.

«Чем занимаешься?»

Глаша?! Неужели вечеринка не удалась, если она пишет в такую рань?

«Ты же, вроде бы, у нас сова? Или что-то поменялось?»

«Я ещё не ложилась)) Хочешь поехать в центр? Маман решила вытащить папу на примирительное свидание, а нас с сестрой закинуть в кино — мелкая ныла всю неделю, что хочет на этот фильм про феечек((»

Маша пожимает плечами. Ну, а почему бы, собственно говоря, и нет? Киснуть дома, в сотый раз прокручивая в голове свой провал, совершенно не хочется.

«Хочу. Куплю себе то платье, если оно до сих пор там.»

И плевать на то, сколько оно стоит. У Маши — горе.

Спустя пару часов Маша забирается в машину Красовских, оказываясь между Глашей и Риткой, которая тут же начинает взахлёб рассказывать подробности фильма. Маша кивает в такт её словам, вспоминая навыки общения с младшими сёстрами. Глашка шёпотом сообщает, что с ними собирался отправиться и Димка, у которого накрылась машина, но в последний момент он передумал и уехал вместе с друзьями… Маша пожимает плечами. Ну, уехал и уехал… Почему ей это вообще должно быть интересно?

Глаша тем временем что-то читает с экрана, периодически улыбаясь. Маша заглядывает на секунду, перегнувшись через возмущённо зашипевшую, что Маша портит её «фейскую» причёску, Ритку, и отворачивается, признав строки из книги, что сама уже успела дочитать… Сказать ей, кто стоит за всеми злоключениями главной героини, или не надо? Маша жмурится, представляя, как Глаша «обрадуется» спойлеру. Открывает глаза и натыкается на предупреждающий взгляд подруги. Старается улыбнуться настолько невинно, насколько способна. Глаша хмыкает и возвращается к чтению. Потом отвлекается и задумчиво смотрит в окно.

— Маш, а ты когда-нибудь хотела попасть в другой мир?

— С чего такой вопрос? — удивляется Маша. Как-то раньше за подружкой таких мыслей не водилось при том, что она поглощает фэнтези в невероятных количествах. — Ну… это могло бы быть интересным. Новый мир. Разные люди… Возможность, например, стать кем-то влиятельным… А ты?

— Да мне тут на днях в паблике одном задали вопрос, в какой бы мир я хотела попасть. Причем варианта, что ни в какой, нет.

— Не хочешь? Почему? — Это Глашка-то?! С её любовью к всяческим волшебным сказкам?

— Вариант, что мне нравится наш, не принимается? — уточняет Глаша. Маша качает головой. Так просто подруга покоя не дождётся. — Представь себе стандартный фэнтези-мир с этими снобами эльфами и прочими орками…

— Зачем обязательно представлять себе орков? Полно миров, где…

— Да, конечно. Но… антисанитария! Отсутствие душа и отопления. И инета! Да я там от скуки свихнусь. — Глаша отвлекается на Риту, отвечая на вопрос, кто из персонажей мульта, на который они и едут, ей больше нравится. Маша даже представлять не хочет, о ком идёт речь. — Далее. Классовое неравенство. Хорошо, если тебе повезёт попасть в аристократку, а ещё лучше — в принцессу… хотя интриги никто не отменял… а если это будет простолюдинка? И как выживать? Плюс не стоит забывать про магию, которая может значительно усложнить тебе жизнь.

— А если это будет высокотехнологичный мир? — вступает в разговор Александр Николаевич, ожидая, когда зажжётся зелёный. — Космос, там, полёты к дальним мирам…

— Так это же не фэнтези, папа! — восклицает Глаша, укоризненно смотря на него. — Ну… в такой, быть может, и согласилась бы…

После этого Глаша вновь утыкается в экран, отдавая Машу на растерзание своей сестре. Маша вздыхает и погружается в мир фей, их врагов и таинственного Зла, с которым надо будет сразиться главным героиням. Краем глаза она отмечает, как машина выезжает на мост. Зажмуривается, когда солнце отбрасывает блики от воды…

В следующее мгновение она слышит возглас Марины Сергеевны, грохот. Машина вздрагивает, Машу швыряет на дверь. Она успевает заметить что-то большое, что врезается в них. А спустя несколько мгновений она ощущает удар и плеск — вода? Маша дёргает дверь, которая открывается, и ей на ноги хлещет поток воды.

Что происходит дальше, она помнит ещё хуже. Вода, борьба за глоток воздуха. Она почти выбирается на берег, когда нога запутывается в чём-то и… Последнее, что Маша помнит — небо над головой и бешенное желание жить.

***

Земля. Россия. Урал. Город N. Пятое августа 20** года. 11:23 по местному времени.

Юлия недовольно морщится и отворачивается от окна — солнце слишком сильно бьёт в глаза. Она облизывает губы, жалея, что не взяла с собой воды. Теперь придётся мучиться ещё минут сорок. Её ощутимо толкают в бок, а когда Юлия оборачивается, чтобы возмутиться, то видит необъятную тётку раза, этак, в два крупнее её, стоящую спиной. Тётка громко, чего Юлия, погружённая в мысли, до этого момента вообще не слышала, говорит по телефону, игнорируя попытки стоящих рядом людей хотя бы попросить говорить потише. Ну, разумеется! У тётки в ушах золотые серьги с крупными камнями, а на плече — сумка явно недешёвая… с логотипом каким-то… Юлия не вспомнит точно, но, вроде бы, пару дней тому назад одна из подружек Красовской — Юлия не помнит, которая именно, но это и не важно, ведь эти безголовые дурочки на содержании у родителей или престарелых любовников все на одно лицо — хвасталась такой же. Юлия не совсем уверена, но, вроде бы, логотип был похожим. Хотя это по сути не так уж и важно. Та дурочка, помнится, говорила, что выложила за сумочку какие-то совершенно бешеные деньги, на которые сама Юлия могла бы жить месяца три… Кукла безмозглая, только и способная тратить деньги родителей и мужиков, с которыми спит, не представляя при этом из себя ровным счётом ничего! Вот и эта тётка такая же… Не видит вокруг себя никого и ничего. Да уж. Такие, как она, всегда себя ведут по-хамски… Юлия презрительно кривится и отворачивается к окну, предпочитая терпеть боль от слишком яркого солнечного света, чем смотреть на эту жирную тётку, которая думает, что, если у неё есть деньги, то ей всё можно... Странно вообще, что она оказалась в рейсовом автобусе, но кто этих богатых разберёт?

Взять вот, хотя бы, Красовскую и Семёнову, с которыми она училась когда-то в одном классе — воображалы, ничего из себя не представляющие. И вся цена им — деньги родителей. Из-за которых с ними и дружат…

Мысли идут по кругу, роняя и без того неважное настроение. Юлия щурится и с тоской думает, что никто в автобусе так и не догадается открыть люк, чтобы впустит в салон хоть немного свежего воздуха. Остаётся только считать минуты, которые отделяют её от остановки.

Тётка позади что-то говорит в телефон вдвое громче, чем до сих пор, и кто-то из передней части автобуса орёт, чтобы та заткнулась, наконец. Тётка не остаётся в долгу и начинает переругиваться через весь автобус. Юлия тоскливо вздыхает, понимая, что теперь придётся терпеть ещё и ругань. А наушники сломались несколько дней тому назад, и купить новые она сможет только через недели три, не раньше. Денег и так впритык — путёвка для младших и их сборы съели всё, что Юлия откладывала последние полгода, да ещё и бабушкину пенсию. И жить им с ней теперь на хлебе и воде… Ой, ладно!.. На кашах — запас круп в доме такой, что хватит на несколько лет… Так что на кашах. Сваренных на воде. Но это не так уж и важно. Можно и перетерпеть — зато не надо ломать голову, как похудеть — та же Красовская, вот, постоянно жалуется на лишний вес… прекратила бы жрать свои пирожные днём и ночью, и не было бы никаких проблем! Так что — да. Всё к лучшему. И Лиза с Ромкой смогут в кои-то веки провести лето в хорошем лагере, а не носясь по двору в сомнительной компании.

Она пытается встать поудобнее, но тётка, даже не думающая перестать ругаться уже, кажется, с половиной автобуса, шагает немного назад и едва ли не вдавливает Юлию в стекло. Юлия упирается в него руками, стараясь отвоевать хоть немного места. Получается не очень. Тогда она кое-как разворачивается, игнорируя то, как впивается в позвоночник какая-то мелочёвка в сдавленном телом и стеклом рюкзаке, и возмущённо смотрит на тётку, кривясь от отвращения. Не хватало ещё касаться этой жирной туши, вылившей на себя, наверное, весь запас парфюма, который у неё был! Убожество…

— Эй! Может, хватит?! — резким тоном интересуется Юлия, всё же не выдержав — обычно она предпочитает отмалчиваться, надеясь, что кто-нибудь подставится вместо неё.

— Заткнись! Неруси слова не давали! — отшивает её тётка, резво развернувшись и окинув Юлию брезгливым взглядом. — Чё вылупилась на меня, дура узкоглазая?

Юлия открывает рот, не зная, что сказать. Она крутит головой, пытаясь найти поддержку среди остальных пассажиров автобуса, но те либо предпочитают делать вид, будто бы их здесь нет, либо смотрят на неё с нескрываемой брезгливостью. Да, Юлия прекрасно понимает, что на ней заношенное платье с растянутыми на локтях рукавами и просящие каши… той самой, на воде… туфли, из-за которых она уже несколько раз спотыкалась, лишь чудом не сломав себе ничего, но это же не повод вот так на неё сейчас смотреть! Да и русская она… мама и бабушка почти чистокровные немки — из сосланных в годы войны в их городок немцев — от которых Юлии и досталась фамилия, а папа — выходец то ли из Казахстана, то ли… что там рядом с этой страной находится?.. Юлия не помнит. Да и не желает помнить — к чему ей знания по географии, которые никогда в жизни не пригодятся? В общем, кто-то из этих. Точнее сказать не выйдет, потому что Юлия его и не видела никогда в жизни. Она и маму видела раз пять за все свои двадцать с небольшим лет…

Юлия поджимает губы и отворачивается к окну, пытаясь сделать вид, что её волнует проплывающий за ним пейзаж. Тётка, по-видимому, удовлетворившись победой хотя бы над одной противницей, довольно хмыкает и принимается копаться в своей дорогой сумочке, ежесекундно толкая Юлию под бок.

Юлия прикрывает глаза, заставляя себя вспомнить, как были счастливы младшие, когда узнали, что проведут целый месяц за городом в одном из лучших санаториев в области. И как сегодня Лиза разревелась, не желая с ней расставаться, а Ромка, пусть и делал вид, что выше этого, но явно тоже был готов расплакаться следом за сестрой. Пришлось клятвенно пообещать, что она приедет к ним в следующие выходные с подарками. И теперь надо придумать, где раздобыть на это денег. Может, объявления поклеить?.. Нет, это несерьёзно. Или взяться за мытьё подъездов? Анька из третьей говорила, что там как раз люди требуются…

Как же это унизительно!

Отмывать лестницы от плевков и чего похуже за свиньями, неспособными содержать то, что их окружает, в чистоте… И при этом ловить брезгливые взгляды жильцов. И молиться, чтобы никто из соседей не узнал, чем она занимается! И не только жильцов — Юлия с содроганием представила, как слухи о том, что она моет подъезды, доходит до бывших одноклассников, и прикусывает губу. И едва ли не ойкает, когда прикусывает её едва ли не до крови, когда автобус подпрыгивает на какой-то неровности дороги.

Да. Унизительно. Но это даст возможность исполнить обещание, не так ли? Значит, надо затолкать собственную гордость куда подальше и…

И почему одним — всё, а другие вынуждены выгрызать каждую копейку?!

Чем Красовская с Семёновой лучше неё? Тем, что родились в богатых семьях? Почему им достаточно пальцами щёлкнуть, чтобы любая их прихоть была исполнена? Вот Семёнова вообще в Москву укатила — вбила себе в тупую голову, что станет известной на весь мир актрисой, видите ли… Пф! Какая из неё актриса?! Бездарность жалкая…

Автобус чуть поворачивает, от чего солнце перестаёт выжигать глаза. Юлия улыбается и действительно начинает рассматривать пейзаж за окном. Поля, с мелкими рощицами. Достаточно однообразно, конечно. Но от этого не менее красиво… Спустя ещё немного времени автобус въезжает в город. Дома, магазины, парк… старый центр, в котором расположен кинотеатр, несколько исторических мест и прочая чушь, что, по идее, должна привлекать туристов, быстро остаётся позади. Теперь осталось миновать мост — и Юлия уже практически дома. Она ловит блики на воде, жмурясь. Всё же стоило взять очки, пусть у них дужка перемотана скотчем, а левое стекло поцарапано. Но хотя бы не было так больно смотреть на свет… Юлия не знает — никогда не знала — почему свет причиняет боль её глазам. Скорее всего, это из-за альбинизма. Пусть глаза и не так уж сильно тронуты им, но яркий свет… Хотя бабушка считала, что это чушь, и проблемы у Юлии из-за проклятия. Бабушка всегда была явной противницей врачей, предпочитая таскать всех своих внуков, до которых могла дотянуться — дядя, например, раз и навсегда запретил ей это делать… Юлия никогда не узнавала, почему — по знахаркам, которые способны были только вытягивать деньги из доверчивой старушки… до тех пор, пока повзрослевшая Юлия не пресекла это раз и навсегда… или просто лечить дома народными средствами. А поскольку на обычной жизни странность Юлии почти не сказывалась — за исключением того, что она старалась прятаться от солнца — то бабушкой было принято решение не тратить время, нервы и деньги, которых всегда было в обрез, на ерунду.

На мосту тётка вроде бы успокаивается. Правда, ненадолго, поскольку почти сразу же начинает разрываться её телефон… Юлия тихо стонет, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Всё равно не поможет, а слушать оскорбления в свой адрес нет никакого желания. Так что Юлия просто тихо бормочет себе под нос проклятия в адрес тётки. Она уже успела пожелать той сдохнуть, заболеть неизлечимой болезнью, переломать себе все кости, разориться и пойти просить милостыню и почти решилась начать проклинать неизвестных родственников тётки — всё равно всё это никогда не исполнится — когда автобус встряхивает так, что Юлию бы бросило через весь салон, не будь она придавлена тёткой в окну.

Скрежет, крики, удар.

Последнее, что Юлия помнит — боль. Чудовищная боль, разрывающая её правый бок от плеча до бедра.

Впрочем, она приходит в себя спустя несколько мгновений и видит темноту. Только темноту и ничего больше. Юлия пробует пошевелиться и тут же натыкается на стенки… чего-то. Она принимается ощупывать пальцами, понимая, что это что-то вроде дерева. Кажется. Во всяком случае звук — она чуть постукивает по преграде — глухой. Совсем не похожий на металлический. Точно дерево. Юлия пытается повернуться и понимает что подобный же материал окружает её со всех сторон. В голову закрадывается мысль о гробе.

И тут же накатывает паника. Рассказы о похороненных заживо всегда пугали её едва ли не до истерики. И если… Нет. Нет, нет, нет, нет! Она вскрикивает и едва ли не задыхается от хлынувшего на место исчезнувшей с грохотом преграды над собой холодного воздуха. На лицо падают колодные комья… земли? Это и правда могила?! Она подскакивает и вертит головой, пытаясь рассмотреть хоть что-то в непроглядной темноте. Наконец, она видит ослепительный свет вверху над собой и слышит чьи-то возгласы.

Она кое-как поднимается на ноги и смотрит на чьи-то перепачканные грязью ботинки на уровне своих глаз. Обладатель ботинок с едва ли не девчачьим визгом отскакивает от могилы — теперь Юлия ни капли не сомневается, что её только что пытались похоронить. Что… Что произошло?! Последнее, что она помнит, это залитый солнцем переполненный автобус и удар о стекло, которое… лопнуло от… соприкосновения с асфальтом?.. Автобус перевернулся?

Авария…

Юлия прикусывает губу, представляя, что должна была пережить бабушка, когда ей сообщили об этом. Надо срочно отправляться домой!

Она упирается в край могилы, который тут же начинает осыпаться мокрыми из-за дождя со снегом комьями, и подтягивается на руках, выбираясь наружу. С трудом заставляет себя выпрямиться на дрожащих то ли из-за напряжения, то ли из-за накатывающей истерики, которую Юлия пытается сдержать изо всех сил, ногах и оглядывается.

Темно. Очень темно. Даже фонари и... факелы?.. не спасают ситуацию. Темнота вокруг как будто бы попросту игнорирует те жалкие островки света, что принесли с собой люди. Но все же их хватает, чтобы осмотреться.

Кресты и холмики… Кладбище.

Ну, да. А где ещё может быть могила?.. Воображение тут же подкидывает картинки тайных захоронений везде, где только можно… Юлия передёргивает плечами и только теперь соображает. Дождь со снегом. Откуда, если она ехала в автобусе летом?! Её — что? — полгода держали… хотя, быть может, она была в коме? Ладно, допустим. Но почему похороны проходят в ночи? И где… хоть кто-то из родных? Юлия изо всех сил вертит головой, стараясь увидеть Ромку, Лизу… хотя, конечно, их могли и не пустить на похороны из-за возраста… чушь! Пустили бы. И… бабушка. Уж она-то…

Только вот нет тут никого. Ни одного знакомого лица.

В темноте, слабо разгоняемой фонарями и факелами, Юлия видит толпу совершенно незнакомых ей людей. И — она бросает взгляд вверх — беззвёздное чёрное небо над головой.

Что?!

— Алиса! — молодая, но замученная жизнью женщина срывается с места и стискивает Юлию в своих объятиях. Юлия только и может, что удивлённо моргать, дыша этой даме куда-то в район ключиц. Проклятый рост! — Доченька, ты жива!

До… доченька?! Алиса? Какая ещё Алиса? Юлия пытается выбраться из едва ли не железной хватки явно неадекватной рыдающей женщины, но ожидаемо ничего не получается.

Что происходит?

Город Святой Анны. Слой Утро. Вторая малая лаборатория Нового Дня. Седьмое октября 2347 года от заселения планеты. 23:43 по местному времени.

Эта ночь должна стать особенной, ведь он так долго ждал, чтобы… Даже, наконец-то, сумел так сломать видеокамеру, что всегда подмигивала ему из угла около двери, что никто не понял пока что, что она сломана. Не зря он во время прошлого прихода в… стащил старый потрёпанный журнал, который постоянно читал один из тех, что всегда с оружием… охранник. Он пробует слово на вкус и морщится. Не подходит оно этим людям. Совсем не подходит. Из-за двери… Он склоняет голову набок, прислушиваясь к звукам, что доносятся из-за этой самой двери. Толстой, обшитой несколькими слоями металла двери, которую люди, одетые в белое… учёные… каждый день старательно закрывают, рисуя линии с той стороны. Он прикрывает глаза, вспоминая изгибы узора. Три линии, идущие вдоль двери от пола к потолку — не длиннее ладони. Две — покороче — пересекающие их наискось. Слева направо. И завитушка в центре. Эту завитушку он никак не мог запомнить очень долго. Но теперь он уверен, что всё получится.

О, сколько времени потребовалось, чтобы понять по звукам, что он слышал из-за двери, как эти знаки должны выглядеть!

Он закрывает глаза, чтобы ничего не мешало слушать. Вот те, кто охраняет это место… охранники это, охранники!.. проходят мимо его комнаты, доходят до того места, где коридор поворачивает направо, разворачиваются и идут обратно. Теперь нужно дождаться, когда они свернут за угол в противоположной стороне коридора. И тогда…

Шаги стихают.

Он плавно соскальзывает с кровати и в два скользящих шага пересекает комнату, оказываясь рядом с дверью. Проводит раскрытой ладонью по холодной стали двери, чуть морщась всякий раз, когда рука пересекает начертанный знак. Потом несколько мгновений прикидывает, что делать дальше, кивает собственным мыслям и скручивает длинные волосы, блеснувшие серебром в ночном освещении комнаты, в узел на затылке. Закатывает рукав, и, стараясь не задумываться над тем, что сейчас делает, распарывает кожу на запястье припрятанным заранее осколком стакана.

Вообще стоит порадоваться, что те, кто… что учёные, были в достаточной степени беспечны, позволяя ему прикасаться к настолько хрупким вещам, как стекло… Он ухмыляется и тут же прячет осколок в карман, решив не оставлять тем, кто держит его здесь, такой подарок. Хотя… кровь всё же успевает замазать пол… Впрочем, к тому моменту, как…Он искренне надеется, что либо кровь успеет высохнуть и хотя бы частично выдохнуться, либо её попросту затопчут.

Может же он надеяться на подобное?

Он окунает пальцы в кровь, что стекает по запястью в ладонь, и быстро проводит линии от пола до потолка. Три — на равном расстоянии друг от друга. Потом — пересекающие их наискось. И… он задерживает дыхание и прикусывает кончик языка, старательно выводя ту самую завитушку, которую только недавно сумел расслышать и запомнить. В обратном тому, как рисовали её те, кто… учёные, порядке.

Когда последняя черта завершена, он делает пару шагов назад и всматривается в поверхность двери. Спустя несколько мгновений внутри двери что-то щелкает, и она приоткрывается. Немножко — он готов поклясться… а что вообще означает это слово?

Ему так никто и не объяснил, ссылаясь на то, что это совершенно ненужная информация… а какая нужная?.. неважно. В любом случае он готов поклясться, что бы это ни означало, что кроме него никто и вовсе не заметит ничего необычного. Тем не менее…

Он глубоко вдыхает, прислушивается к шагам охранников, которые почти дошли до конца второго коридора и сейчас должны повернуть назад, и тянет дверь на себя. Та поддаётся неохотно. Приходится напрягать все силы, чтобы сдвинуть её с места. Ну, да. Те, кто… учёные для подобного прибегали к очередным линиям и завитушкам… либо просили одного из… охранников, который всегда внушал ему некоторый ужас. Слишком большой и… он ёжится, радуясь, что этот охранник сегодня не здесь. Дверь приоткрывается настолько, чтобы можно было проскользнуть в щель. Он выдыхает и, обдирая кожу и оставив на косяке клок зацепившихся волос, выбирается наружу. И тут же зажмуривается от ударившего по глазам слишком яркого белого света, который отражается от блестящих поверхностей таких же дверей, как и та, что закрывала вход в его комнату. Хорошо хоть пол и стены серовато-зелёные. Он тянет дверь, стараясь сделать так, чтобы никто не заметил, что она открыта. Ну, хотя бы, чтобы это произошло не сразу. Потом крадучись добирается до поворота и осторожно выглядывает из-за него.

Пусто.

Как он и рассчитывал.

Как раз сейчас охрана должна находиться в комнате на этаж ниже — сдавать и принимать смену. Он пару раз, когда его вели в покинутую теперь комнату, видел, как это происходит, и помнит, что времени это занимает не так уж и мало. Хотя, конечно, это не отменяет ни камер на потолке — он зло косится на копию той, что сумел сломать у себя в комнате… эта в отличие от неё работает, как и полагается и висит сейчас прямо над его головой — ни големов, что охраняют входы-выходы с этажа вместо людей. Странно, конечно, почему ими полностью не заменили людей, но он не собирается задумываться об этом. Ни к чему. Хотя, конечно, он помнит, как один из учёных ругался, что какой-то шторм не желает предоставить им больше големов…

Кто такой этот шторм?.. Шторм же вроде бы, если верить тому, что удавалось прочитать в литературе, которую ему приносили учёные, это буря. Ветер, дождь и всё такое… хотя и то, и другое он никогда в жизни не видел собственными глазами, но… Это же… как шторм может что-то кому-то предоставлять? Он пожимает плечами в ответ на возникший в голове вопрос и думает, что это совершенно точно не имеет никакого значения. Разве что можно порадоваться, что этот самый шторм не дал учёным тех самых големов, что сильно облегчило жизнь и побег.

Хотя…

Он успевает добежать до узкого окна, что расположено под самым потолком, когда коридор заполняет резкий вой сирены. Он прижимает ладони к ушам и приседает, стараясь спрятаться от слишком громкого шума, что причиняет боль. Рвано дышит, напоминая себе, что этого следовало ожидать. Глупо было рассчитывать, что ему позволят вот так просто сбежать. Он кое-как поднимается на ноги и озирается по сторонам, ища хоть что-то, что могло бы помочь выбить стекло. Ожидаемо в коридоре нет ничего. Он откидывается на стену и с размаху одаряет по ней кулаком и тут же кривится от боли. Ну, да. Самое время калечить самого себя! Он смотрит на запертое окно и краем глаза замечает, как голем, до того стороживший выход на лестницу, отлепляется от стены и направляется в его сторону.

Только этого не хватало…

А, впрочем…

Он выпрямляется. Расслабляет мышцы и ждёт, когда голем подберётся достаточно близко, чтобы…

Он вспоминает, как некоторые учёные, настаивали на том, чтобы он умел драться, пусть некоторые другие и были против. Так что каждый третий день здесь его заставляли до изнеможения драться с разными людьми… и не только людьми. И голем… Ну, да. Он не чувствует боли и усталости. Но…

Голем, представляющий из себя что-то с несколькими парами рук и ног набрасывается на него молча. Что вполне ожидаемо.

Он пригибается, пропуская голема над собой и проскальзывает ему за спину. Будь на его месте человек, можно было бы вырубить его одним точным ударом, но голем… Он мечется взглядом по гладкой спине, пытаясь понять, где именно у голема находится рисунок, что даёт ему подобие жизни. Обычно это место может располагаться где угодно — насколько хватит фантазии у мага, что занимался его оживлением. Но, как правило, маги стараются не мудрить особо — так рассказывал один из его учителей боя. Голем останавливается моментально и разворачивается. Он отшатывается, чтобы не попасть ни в одну из пар рук, и продолжает искать рисунок. И внутренне бесится от того, что приходится тратить время на… это. Ну, почему он не подумал заранее об окне?!

С дальней стороны коридора раздаётся топот ног. Да как же…

Он отпрыгивает от пытающегося поймать его голема, радуясь, что у того нет ничего, кроме рук и голой силы. Будь на его месте другой тип… О! Вот оно! Он с трудом уклоняется от верхней пары рук и, поднырнув под нижнюю, впечатывает всё ещё слабо кровоточащую ладонь в изображение трёх волнистых линий на нижней стороне плеча левой руки. Голем замирает на половине движения, нелепо вытянув руки и покачиваясь под собственным весом на двух из шести ног.

Прекрасно!

Теперь… топот приближается. Он напрягается и вырывает одну из рук, без интереса отмечая, как из образовавшейся раны начинает хлестать белёсая жидкость, мерзко пахнущая гнилью. Он передёргивает плечами, не к месту вспомнив, как однажды он угодил в ящик с пищевыми отходами, когда учёные недоглядели и по ошибке отправили его не туда, куда было нужно. После того случая он долго не мог вообще смотреть на еду…

Он примеряется и, смазав пальцы оторванной руки своей кровью — ох, он сильно надеется, что охранники, что вот-вот появятся из-за поворота, затопчут тут всё — с размаху опускает ту на стекло. Пусть для этого ему и приходится встать на цыпочки и балансировать так, надеясь, что удастся не упасть. Стекло тоненько звякает и разбивается, оставив в раме неровные оскаленные клыками осколки. Он обматывает ладони тряпками, которые сдёргивает с головы… или что там у него?.. голема, ухватывается за нижний край рамы, подтягивается и пролезает наружу, ободрав штаны и куртку и только чудом не распоров себе ничего.

Позади он слышит крики и шум. Он совершенно не хочет знать, что именно там происходит. Тем более, что…

Он судорожно вцепляется в раму, чувствуя, как один из осколков до кости впивается в ладонь. И старается подтянуться. Всё же лучше вернуться, чем…

Левая рука соскальзывает, и он изо всех сил пытается вновь ухватиться за раму. Видит, как в окне появляется голова одного из охранников, и радуется его появлению. Тот хватает его за руку, но ладонь, вымазанная в крови, выскальзывает. Он чувствует, что начинает падать. Крепко зажмуривается, пусть это и трусость, запоминая, как где-то вверху на тёмном, рассыпаны маленькие светящиеся точки, и пахнет… так сладко…

…Он распахивает глаза, когда спина вминается во что-то мягкое. Что-то, чего ещё несколько мгновений назад совершенно точно не было — он прекрасно видел голую каменную площадку внизу и…

Он осторожно приподнимается на руках и оглядывается. Темно. Гораздо темнее, чем было до того, как он начал падать вдоль отвесной стены. И… пахнет иначе. Он принюхивается, пытаясь понять, что же изменилось, но… Он попросту не знает, как описать то, что сейчас чувствует. Он поднимает голову наверх и видит всё то же тёмное с россыпью светящихся точек. Это… небо? Он хмурится. Кажется так это называла старенькая женщина, что иногда приходила мыть коридоры, а он слушал из-за двери, как она переругивается с охранниками или говорит что-то о том, что находится за стенами того места, где он провёл всю свою жизнь.

Небо и… звёзды? Он откидывается назад, ощущая мягкость и запах… травы? Там, в одной из комнат, росло много разных растений, так что… Он чуть поворачивает голову, и рукой проводит по тому, на чём лежит. Трава. Начавшая подсыхать трава. Он вздыхает, стараясь как можно полнее ощутит это приятный запах и прислушивается.

Погони нет. Странно. Ведь охранники должны были…

Или всё дело как раз в том, что это место ощущается иначе, чем то, где он был раньше?

Он садится и осматривается.

Пустота.

Слишком много открытого пространства, что заставляет чувствовать себя крайне неуютно. Он обхватывает себя за плечи, чувствуя, как рубаха намокает от так и не остановившейся крови… Плохо. Это окно… из-за него у учёных теперь точно будет способ отследить его. Но всё равно уже ничего нельзя сделать. Так что… Он вздыхает. Отрывает ткань от подола рубашки и забинтовывает раненные ладони.

Надо убираться отсюда… Только вот — куда? Он всматривается в темноту, различая справа от себя несколько невысоких домов, а слева — открытое пространство с разбросанными по нему тёмными силуэтами. И, кажется, они состоят из травы, потому что как раз на одном таком он и находится… Как…

Справа раздаётся тихий скрип. Он резко поворачивается на звук и, изо всех сил напрягает зрение. Одно из окон ближайшего к нему дома приоткрывается, и из него выскальзывает тоненькая фигурка в длинной одежде. Он никогда раньше не видел людей в таком — там, где он жил, все ходили либо в белой одежде, что накидывалась поверх серой формы, либо в форме охранников. Даже он… он окидывает свою перепачканную в крови, но всё ещё местами серую форму… Он не отводит взгляд всё то время, пока фигурка не отлепляется от стены и не движется в сторону его укрытия, постоянно озираясь и вздрагивая от каждого шороха.

Он тихонько фыркает, сравнивая побег этого человека с тем, что сделал сам…

И что же теперь…

Он спрыгивает с кучи травы и направляется наперерез беглецу. Если помочь ему, то тот наверняка не откажется оказать ответную помощь. Во всяком случае он на это надеется.

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Квартира Эннали Линьары и Эннали Эйстаны Инлэ Гасэрт-Кои. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 00:38 по местному времени.

С улицы обдаёт холодом, что и не удивляет особо — пусть это и не явно, но даже в Утре наступила уже осень. Да, дни по-летнему тёплые. Даже жаркие. Но ночи в полной мере показывают, что пора прощаться с теплом. Хотя сейчас это даже приятно. Лина облокачивается на перила и откидывает голову назад, рассматривая особенно крупные в это время года звёзды. Кожу приятно холодит ветром, остужая жар. Из комнаты доносится стон сестры, заставляя предвкушающе усмехнуться. Лина выпрямляется, отбрасывает с лица тёмную прядь и делает шаг в сторону комнаты, когда по виску прокатывается холодок вызова. И кому пришло в голову отвлекать её в такую ночь?! В первую за три недели непрерывной работы ночь!

Лина поджимает губы, разрываясь между желанием послать всех подальше и ответить. Всё же есть большая вероятность того, что это может быть чем-то важным… Хотя они с сестрой ведь всем дали понять, что сегодня берут выходной, и беспокоить их можно только в самом крайнем случае…

Она прикасается к вязи татуировки, что виноградной лозой оплетает ушную раковину и, скользнув по виску, прячется в волосах, прикрывает глаза и сосредотачивается на вызове. Перед глазами мелькает стандартный фон комнаты иллюзория для частной беседы, который Лина так и не собралась изменить, а затем возникает испуганное лицо Виктора. Что могло вызвать у её вечно держащего каменной выражение на лице заместителя?

— Э… доброй ночи, госпожа Гасэрт-Кои, — начинает он, запинаясь едва ли не на каждом слове. Лина сдвигает брови, от чего Виктор вздрагивает. — У нас ЧП. — Лина молча смеривает его взглядом. — Образец №900/123/12 сбежал.

— Что?! — Лина, видимо, выкрикивает это вслух в реале так, что в комнате, кажется, наступает тишина. Лина не поручится за это, но… Но.

— Он… видимо, готовился к этому очень долго, — начинает частить Виктор, чем вызывает ещё большую волну раздражения. — Сломал камеру, что заметили только после его побега… В комнате на двери мы нашли обратный знак, которым от отпер двери. Нарисованный кровью. Видимо, он сумел где-то раздобыть что-то, чем порезал себе вены, и…

— Ясно, — перебивает его Лина. — Вы ухитрились допустить побег ценного образца. Кто ему подсказал, интересно знать? — Лина позволяет себе произнести это язвительно, хотя и понимает, что не стоит давать волю эмоциям при подчинённом. Ладно. Пусть. — И что дальше? Охрана…

— Он подгадал момент так, что охрана была на пересменке. Камеры в коридоре зафиксировали всё до последнего момента. Его попытался перехватить голем, но образец вырвал тому одну из рук и выбрался через окно…

— Окно, если я не путаю, расположено на тридцатом этаже, — прохладно замечает Лина, мысленно перебирая варианты. Если об этом узнает отец… или главы Шторма и Кошмара… И неясно, кто из них хуже. — И что дальше?

— Он исчез, — кратко сообщает Виктор.

— То есть? — Как это — исчез? — Ему всё-таки кто-то помог? Вы выяснили — кто?

— Н-нет.

— Так выясняйте!

Лина резко обрывает связь, чувствуя, как немеет шея и плечо. Не стоило так… ладно. Сейчас пройдёт. Она кусает губу. И ойкает от того, что это получилось слишком сильно. Побег. Как это вообще возможно?! Лаборатория ведь одно из самых защищённых мест в городе! Что… кто стоит за этим? Кошмар? Узнали про образец и захотели заполучить его себе? Или Шторм пытается… Шторму это ведь совсем невыгодно. Шторм же сам является участником этого эксперимента! Пусть сейчас там и новый глава, но вряд ли он станет рушить то, чего добились его предшественники! Учитывая то, что случилось не так давно, Герману крайне невыгодно подобное. Это будет грозить расколом внутри семьи… Лина качает головой. Нет. Шторм не… Им наоборот сейчас нужно как можно лучше укрепить связи… или это они перед Кошмаром выслуживаются?

Лина шагает в комнату, отодвинув занавеси, что тут же откликаются мелодичным перезвоном колокольчиков. Прислоняется к стене, окидывая взглядом освещённое только уже наполовину выгоревшими свечами пространство внутри. Романтика!.. ну, как её понимает сестра, конечно. Свечи, вино, какая-то ненавязчивая музыка, которую всё равно толком не разобрать… разбросанная кругом одежда. И две пары глаз, внимательно на неё смотрящие. Она передёргивает плечами, потом начинает ходить по комнате, выискивая среди одежды свои вещи. Надо отправляться в лабораторию и самой выяснять, что именно там случилось.

— Лина? — Лунничка чуть меняет позу, продолжая пока что сидеть на коленях Мартина.

— У нас проблемы, Эсси. Образец сбежал. — Лина натягивает платье, пытаясь застегнуть молнию на спине. Хорошо ещё, что она не стала надевать то, с корсетом… пусть он и делает её грудь больше. — Виктор говорит, что тот исчез, выпав из окна…

— Ничего умнее не сумел придумать? — сестра выпутывается из объятий Мартина, одарив того извиняющимся поцелуем, и тоже принимается одеваться. — Кто ему помог сбежать? И где…

— Это бы и я хотела знать. Надо будет встретиться с Германом и узнать, почему их големы вообще можно сломать. И…

— Да. Я тебя поняла, — Лунничка скручивает тёмно-красные волосы в пучок и закалывает шпильками, ногой пытаясь нащупать туфли. Что Лину всегда в сестре восхищает, так это то, как быстро она способна переключиться с любовных игр на дела. Моментально. Сама Лина думает, что сложись сейчас ситуация наоборот, ей самой было бы сложнее заставить себя думать о чём-то кроме Мартина, которого они обе так давно не видели. — Хотя, быть может, что Виктор прав, и образец сбежал сам. Ты ведь не хуже меня знаешь, что он из себя представляет.

— В таком случае он сейчас может оказаться в любом из слоёв… — Лина, наконец, застёгивает молнию и ойкает, когда та защемляет волосы. Кое-как выдёргивает их из плена и собирает в высокий хвост. Если образец сейчас не в Утре, то… Лина наклоняется, застёгивая ремешок туфли вокруг лодыжки. Ни в Сумерках, ни в Ночи у них нет достаточно людей, чтобы самим вести поиски… Да у них вообще нет людей, если на то пошло! И нет никакой возможности сообщить об этом в службу порядка. — Я боюсь представить, что будет, если он оказался в Полудне.

— Как будто бы другие слои… — Лунничка обрывает фразу. Лина вопросительно смотрит на сестру и видит, что её взгляд остановился на всё ещё лежащем в кровати Мартине. Тот, кажется, вообще ничему не удивляется или удачно делает вид. Мартин… — Мартин, у тебя ведь есть люди…

— Предположим, — низкий бархатный голос обволакивает, сладко отдаваясь внизу живота. Лина вздыхает, с сожалением думая, что теперь и вовсе неизвестно, когда состоится следующая встреча. С их-то загруженной жизнью. — Но что я получу взамен? — Мартин поднимается с кровати, ни капли не стесняясь наготы, подходит к окну и смотрит на спящий город. Лина скользит взглядом по идеально развитым мышцам спины, испещрённой шрамами и частично прикрытой доходящими до лопаток медными волосами, с раздражением думая о том, что из-за побега образца она теперь не сможет добраться до этого великолепия… А так хотелось на этот раз оставить ему на память несколько хороших царапин! Чтобы помнил всё то время, когда бывает «по делам» в том борделе… Лина прогоняет нахлынувшее недовольство, напоминая, что никто из них троих никаких клятв не давал, и требовать верности глупо.

Взамен… Лина вздыхает. А что, в самом деле они могут предложить Мартину? Ну, не на секс же он намекает — это он и так получит, когда пожелает. Хоть от них, хоть от… Лина опять заставляет себя успокоиться. Что такое с ней сегодня творится, если ревность, сейчас и вовсе неуместная, снова и снова поднимает голову? Взамен…

— А что бы ты хотел? — Проще отталкиваться от уже имеющихся вариантов, всё-таки.

— Образец… это ведь то, о чём я думаю? — Мартин поворачивается к ним лицом. В отблесках свечей Лина с трудом различает символ его Клана, вытатуированный на груди. В отличие от рядовых членов Клана, которым метку помещают всегда на спине, между прочим! Лина отгоняет некстати мелькнувший вопрос, как они меняют её расположение, когда место лидера занимает новый человек. Самое время сейчас о пустяках думать! Лунничка тем временем подтверждает его слова. Лина даже и думать не хочет, откуда Мартин знает про то, чем в последнее время занимались сотрудники второй малой лаборатории компании. Учитывая тот уровень секретности, что был присвоен этому направлению. Не хочет думать, но по итогу всё равно, конечно, придётся. Но не сейчас. — В таком случае, думаю, я не отказался бы от пары-тройки десятков подобных бойцов.

— Эксперимент ещё не завершён. Мы…

— Но ведь рано или поздно это случится? — Мартин улыбается — Лина слышит это в его голосе. Она кивает. Да, завершится. Да, Мартин может рассчитывать на партию гибридов, когда это случится. — В таком случае скоро с вами свяжется Людвиг — ему и расскажите то, что он должен знать.

Людвиг! Лина благодарно улыбается, про себя желая Людвигу сдохнуть где-нибудь в ближайшей подворотне.

Спустя двадцать минут Лина сидит в жёстком кресле в кабинете лаборатории, которое терпеть не может, и слушает отчёт Виктора, думая о том, насколько неуместно она сейчас выглядит посреди стерильной белизны этого места в своём более чем откровенном платье. Судя по тому, как часто останавливается взгляд Виктора на её груди, виднеющейся в глубоком вырезе, оно… Только вот на Мартина это не производит, почему-то и половины того же эффекта… Лина позволяет себе улыбнуться этой мысли и сосредотачивается на словах.

Отчёт не радует ни капли. Как и перспектива рассказывать об этом всё отцу. Тот, конечно, не особенно вмешивается в дела малых лабораторий, полностью отдав их управление им с Лунничкой в качестве… неважно. Но побег… Хорошо. Допустим, младшему персоналу вполне можно стереть часть памяти, заменив на… Лина задумывается. Ну, предположим, можно внушить им, что побег удалось предотвратить, а образец впоследствии ликвидировали, поскольку в процессе он получил несовместимые с жизнью травмы. Но Виктор… Виктор, как и большая часть тех, у кого есть доступ к секретам Нового Дня, имеет иммунитет к магии подобного рода.

А ещё он слишком падок на деньги и женщин… И даже представлять не хочется, к чему это может привести. Или уже привело? Ведь откуда-то же Мартину стало известно про образец? Хотя, конечно, это не доказано, но… Лучше перестраховаться. По крайней мере — в этом конкретном вопросе.

Лина пересекается взглядом с вошедшей сестрой и чуть склоняет голову. Лунничка понятливо улыбается и бесшумно покидает кабинет так, что Виктор вообще не заметил её прихода.

— Что ж. Мне всё понятно, — кивает Лина, отмечая, что сестра уже вернулась, держа поднос с тремя чашками кофе. Лина мысленно кривится, понимая, что придётся пить эту горькую дрянь! Мало того, что она сама по себе отвратительна на вкус, так ещё и сделана явно из самых дешёвых ингредиентов, которые хранятся в шкафчике секретарши, но… Но во всём нужно видеть и хорошие стороны. По крайней мере это поможет не заснуть пока всё, что нужно, не будет сделано. — Ты хорошо поработал, Виктор.

Лунничка ставит поднос и занимает место рядом с Виктором, стараясь принять такую позу, чтобы разрез на юбке максимально оголил бедро. И делает вид — Лина прекрасно знает это её выражение лица! — что не замечает откровенно раздевающий взгляд подчинённого. Тот, впрочем, старается пореже смотреть… Он чуть наклоняется, чтобы взять чашку. Лина проводит кончиком пальца по ободку своей, не решаясь сделать первый глоток. В отличие от сестры, которая от удовольствия даже прикрыла глаза. Что она в этой… этом напитке только находит? И ладно бы ещё дорогие сорта — тут Лина могла бы хоть как-то понять — но… Вот эта вот дешёвка?!

— Позже я перешлю тебе инструкцию. Сейчас же можешь быть свободен, — произносит Лина, когда Виктор делает несколько глотков.

Она не отрывает взгляд от него всё то время, пока он идёт к двери. Пока пытается ставшими внезапно непослушными руками повернуть ручку, пока падает, с ужасом понимания глядя на Лину. Глаза в глаза. Она позволяет себе смежить веки лишь тогда, когда тот, судорожно глотая воздух, вытягивается в струнку и спустя несколько секунд замирает. Лина дёргает уголком рта, только так выражая раздражение. Всё же Виктор был неплохим подчинённым. Но — не незаменимым. Иначе бы остался жить. Наверное.

— Хорошее средство, — замечает Лина, делая, наконец, несколько быстрых глотков и отставляя опустевшую чашку. — Из последней серии?

— Ещё не до конца испытанное, — кивает Лунничка, мельком глянув на тело. В отличие от Лины она пьёт мелкими глотками, явно стараясь оттянуть момент, когда чашка опустеет. Глупо. Можно ведь, раз уж хочется, ещё сделать, не так ли? — Сотрудники докладывали, что в четверти случаев агония подопытных затягивается на несколько минут, как в этот раз, что, как ты понимаешь, не очень удобно.

— Значит, пускай дорабатывают. Пойдём? До рассвета ещё успеем продумать, что говорить папе… После того, как я разберусь с теми, кто принимал участие в поимке образца.

— Пойдём, — кивает Лунничка, потеревшись щекой о плечо Лины, когда та обошла стол. — Эй, вы! Пришлите пару рук, чтобы убрали тело. А потом найдите Ольгу и отправьте в третью лабораторию. — приказывает сестра замершим в приёмной подчинённым Виктора. Те синхронно вздрагивают и кивают.

***

Город Святой Анны. Слой Сумерки. Квартира Хельги Альттора Сентьолло-Лиэн. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 03:17 по местному времени.

Этот храм мало чем отличается от любого другого храма. И так же мало интересен. Был, по крайней мере до сегодняшней ночи. Вся его ценность всегда сводилась лишь к тому, что камеры, расположенные на нём, удачно захватывают одну из площадок для перехода между слоями, которой чаше всего пользуются люди Кошмара. И я даже и представить себе не мог, что однажды на территории этой, прямо скажем, в целом бесполезной организации — чего реально хорошего они сделали за всё время существования? Даже с Тьмой толком бороться у них не выходит… — развернётся настолько красочное действо. А ведь я поначалу даже не планировал тратить сегодняшнюю ночь на просмотр конкретно этого места, помня о том, что до наступления зимы Кошмар сворачивает все походы в Тьму из-за её нестабильности… Я сменяю угол обзора, переключаясь с одной камеры на другую. Отсюда прекрасно видно ряд тел, что защитники храма складывают вдоль стены. К их чести — не делая различий между своими братьями и нападавшими на них… В этот момент особенно остро хочется выругаться, но… Не имеет смысла. Всё равно я не могу ничего с этим сделать.

Я переключаюсь на другую камеру и лишь приложив некоторые усилия не падаю из кресла, опасно покачнувшегося подо мной. Маркиз Найтмар собственной персоной! Как… неожиданно. Неужто наконец-то прекратил жалеть себя из-за отлучения от двора, вылез из постели Тээни и занялся делом?! Имеет ли смысл благодарить за это его отца? Или успело произойти что-то, о чём я внезапно не в курсе?

Я перебираю в голове слухи последних дней… нет. Всё верно. Никаких предпосылок для того, чтобы маркиз лично отправился решать проблемы храма не было. Не могло быть. Неужели я и правда что-то упустил? Я на мгновение позволяю себе отвлечься от того, что происходит в храме. Как, всё-таки, неудобно, что единственный источник информации в окружении герцога Найтмара это одна из служанок, что не так давно была принята в их дом! Сколько она может знать?! Только вот потомки первых англичан, сосланных в наш прекрасный город, слишком подозрительны к тем, кто их обслуживает — большинство из тех, кто находится в их доме, служат герцогской семье десятки поколений. И было просто невероятной удачей подобраться к этой девушке. Скрытные они — герцоги Найтмар. Как, впрочем, и остальные два… Гасэрт, к примеру, держит подле себя исключительно големов… производства Шторма, что занятно. Герцоги Винтерберг, кстати говоря, до такого не додумались… только в их окружение пробраться не менее сложно. И не такому, как я, пытаться… А, собственно говоря, кому, если не мне?

Я вновь сосредотачиваюсь на событиях в храме.

Н-да… брызги крови на стенах смотрятся впечатляюще! Лучше было бы только в том случае, если бы стены красили в белый. Впрочем, и так достаточно ярко выглядит. В область обзора камеры попадают двое храмовников в изрядно ободранных рясах, из-под которых проглядывают архаичные доспехи, перетаскивающих очередной труп. На этот раз — едва ли не разорванный напополам так, что кишки то и дело норовят вывалиться наружу. Это ж с какой силой должен был быть нанесён удар? И — чем? У руководителей Сыновей Мрака — я ловлю себя на том, что рефлекторно морщусь при одном только упоминании названия этой… организации… — появились новые игрушки? И я опять не в курсе? Это уже как-то слишком! Всё же в отличие от дома создателя Кошмара, среди сыновей у меня достаточно источников. Почему в таком случае никто из них ни словом не обмолвился? Не тот уровень допуска? Или это…

Отправиться, что ли, к ним на собрание и выяснить своими методами? Многие будут рады… Нет. Не стоит. Слишком… Просто слишком.

Ладно. Сейчас это не так уж и важно. Тем более, что я уж точно не собираюсь лично сражаться с этими идиотами. Так что пусть о наличии какого бы то ни было оружия у сыновей болят головы тех, кто будет им противостоять. Я переключаюсь на камеру, что находится ближе всего к маркизу, успевшему вместе с одним из уцелевших храмовников покинуть зал и запереться в одном из кабинетов, и сосредотачиваюсь на их разговоре.

— Так, значит, вы не можете сказать, почему эти люди напали на храм? — уточняет маркиз, пройдя через комнату и упав у кресло. Так, что кресло, скрипнув ножками об пол, чуть отъезжает назад. Камера ловит голоса храмовников и людей Кошмара, переговаривающихся за пределами кабинета. Хорошая техника. Качественная. Надо думать, очередная игрушка Шторма. Хорошо бы внедрить такие во всех более-менее значимых местах города… А то порой приходится едва ли не из кожи вон лезть, чтобы рассмотреть или расслышать важную информацию… Что? Мораль? С этим — не ко мне.

— Не считая того, что они считают, что нас нужно уничтожить? Нет. Не могу представить ни единой причины, — искренне произносит храмовник, перекладывая какие-то листки на косящем под мрамор столе. Позу маркиза он демонстративно игнорирует. Позволяя себе при этом язвить. Слегка. Но будь его слова произнесены хоть на каплю менее отстранённо, даже маркиз Найтмар понял бы, что это завуалированная ирония, но, увы. Уж чем-чем, а проницательностью этот человек не наделён. В отличие от храмовника… Я напрягаю память, пытаясь выудить из неё ещё хоть что-то об этом человеке. Память сегодня ко мне исключительно благосклонна, раз выдаёт нужное практически сразу. Ричард Сторм. Заместитель главы конкретно этого храма. Человек замкнутый и предпочитающий проводить всё свободное время в чтении устава или молитв… я даже не знаю, что из этого с большей гарантией способно отправить человека в долгий исключительно полезный для здоровья сон… которого господину Сторму явно не хватает. Если судить по запавшим глазам и размеру кругов под ним. Да и общий осунувшийся вид… Но при этом ухитряется иронизировать и вообще держится вполне бодро. Для человека, у которого несколько не самых безобидных ран. Пусть и залатанных на скорую руку. — Как не могу представить себе, как именно эти фанатики вообще проникли в Утро. Насколько мне известно, они…

…Как все наивно считают — не имеют возможности покидать Ночь. И, за редким исключением — Сумерки. Хотя, конечно, я могу сходу перечислить хоть пару десятков фамилий вполне себе уважаемых жителей Утра, что, как минимум, сочувствуют Сыновьям Мрака. Если не сказать большего. Про Полдень могу сказать, что… а, нет. Всё же промолчу. Обитателей высшего слоя города лучше не поминать всуе… Даже мысленно. Даже мне. Я цепляю взглядом маркиза и поправляю самого себя. Не поминать. Да. Но это не исключает необходимости присматривать — ведь так? Всё же кому, как не мне?

— Эти люди, не таясь, прошли через главный вход и тут же открыли огонь, верно? — маркиз откидывается на спинку кресла, вытягивает ноги вперёд и прикрывает глаза. Хм… Я не уверен, что это соотносится с нормами этикета, которые, как говорят, прививаются аристократии едва ли не в младенчестве. Впрочем, неважно. Я рассматриваю узкое породистое лицо с знаками на щеках. «Защита» и «здоровье». Нанесённые временной краской. Ну, конечно! Разве может аристократ позволить изуродовать себя татуировками?! Тем более — англичанин! Сколько там в них крови предков-то осталось за те века, что прошли с момента заселения? Я провожу кончиками пальцев по шее, на которой, уходя вниз, на грудь и через плечо на спину, чернеет магическая татуировка… Мне даже кажется, что я чувствую покалывание в подушечках там, где те соприкасаются с рисунком. Хотя, конечно, это не более, чем разыгравшееся воображение. Интересно, а тело этого маркиза тоже чисто от татуировок? Он и руки, на которых, я не сомневаюсь, сейчас красуется «сила» и «скорость», каждый раз, отправляясь в бой, расписывает заново? И ноги? Какая морока! — И почему они не выбрали для этого храм, допустим, в Сумерках?

— Устрашение? — предполагает господин Сторм, вертя в руках пресс для бумаг, выполненный в виде шара на подставке из чьих-то лап… Гранитный. Какая архаика! В смысле — хранить информацию в бумаге, когда давно уже все перешли на иллюзорий во всём его разнообразии. Хотя… что взять от заштатного храма?

— Может быть, — тянет маркиз. — Может быть. Только мне кажется, что вы что-то утаиваете от меня сейчас, господин Сторм. И я хочу это знать.

— Это не имеет отношения к… — господин Сторм выпрямляется, и я слышу характерный звук, свидетельствующий, что на храмовнике тоже надеты эти доспехи… С чего бы вдруг храм перешёл на эту древность? Ах, да! У них же через пару дней какая-то там памятная дата, к которой все облачаются вот в это вот. Должно быть, сегодня была репетиция, а тут сыновья так удачно на огонёк забрели…

— Семеро моих людей погибли, защищая вас и ваш храм, господин Сторм, — выпрямляется маркиз, теряя любой намёк на лень или рассеянность. А я и забыл за то время, что маркиз лечил уязвлённую гордость в борделе и пьянках, что он может быть и вот таким… Передёргиваю плечами, чтобы согнать прокатившиеся по спине мурашки. Даже так — через камеру — до меня долетает отголосок силы, что маркиз вложил в свои слова. И я не имею ни малейшего желания знать, что именно сейчас ощущает, по-видимому, новый глава этого храма. Ну, раз до сих пор не появился прежний. — И хочу знать, что могло привлечь напавших сюда.

— Они… — господин Сторм замолкает. То ли пытается подобрать слово, то ли собирается с силами, чтобы признаться… в чём? Что в самом деле могло такого важного находиться в этом храме, стоящем на отшибе? Да о нём если и вспоминали, то от силы раз в десять-пятнадцать лет! Хотя маркиз прав, как бы мне ни хотелось думать иначе. Слишком уж странный выбор цели у сыновей. Если бы это и правда была акция, направленная на то, чтобы напугать, выбрали бы что-то, что в большей степени на слуху у людей. Тот же храм Покровителей в центре Утра, раз уж сыновья до этого слоя сумели добраться. Но — нет. И это и правда наводит на размышления. — Они унесли с собой ларец с реликвией, что храм берёг со времён основания города.

Я всё-таки падаю из кресла. И достаточно сильно прикладываюсь головой о стол. Настолько, что приходится вынырнуть из иллюзория, чтобы втащить себя обратно в кресло, не говоря уже про звон в ушах… Так что следующие слова господина Сторма проходят мимо меня. И, к сожалению, камеры храма не сохраняют записи! Зачем вообще они в таком случае нужны, я не имею ни малейшего понятия. Ну, исключая, конечно, возможность подключиться к ним дистанционно и подсмотреть, чем живут храмовники… кому, кроме меня, это вообще может быть нужно?! Впрочем… нет. Не буду представлять. Незачем подогревать у себя нездоровые фантазии… Я возвращаюсь к услышанному.

Реликвия времён основания города.

Что это может быть? И действительно ли сыновья имеют представление о том, что именно попало к ним в руки? И насколько это может быть опасно?

И нужно ли делать что-то прямо сейчас?

Я заставляю себя дышать ровно. Не стоит поддаваться желанию свалиться в панику из-за одного оброненного слова. Тем более, что пока что ничего не ясно.

Я сжимаю виски пальцами, чуть постукивая по коже, чтобы татуировка среагировала и отключила меня от камер. Да, это примитив с точки зрения некоторых особо помешанных на иллюзории персон, считающих, что любое взаимодействие с ним должно осуществляться исключительно за счёт ментальных усилий… когда-то я тоже так считал.

Но… не всё ли равно, если результат достигнут? Приоткрываю глаза, наслаждаясь полумраком комнаты. Пусть образы из камер шли напрямую в мозг, глаза при этом всё равно почему-то устали. Самовнушение, не иначе. Наверное, стоило бы задержаться и послушать ещё, но голова уже начинает ныть. Скоро накроет приступом. И сильно повезёт, если к голове не прибавится и спина… Иногда я ненавижу собственный организм. Я медленно поднимаюсь на ноги и беру со стола таблетки и закидываю две в рот. Не стоило бы, конечно, превышать дозировку, но, чую я, обычную дозу головная боль проигнорирует. А я хотел ещё пробежаться по паре «комнат» и узнать кое-что… Слухи. Слухи последних нескольких дней заставляют думать, что должно произойти что-то, что… Если бы только знать, что именно!

И, как на зло, никто из тех, кто делится со мной информацией — по доброте душевной и за соответствующее вознаграждение — не знает ровным счётом ничего, что могло бы дать мне понять, что именно должно случиться! Толку с них… лишь только в тех случаях, когда и так имеешь примерное представление об области интереса. А вот в ситуациях вроде этой — когда всё строится исключительно на интуиции — все эти пешки абсолютно бесполезны.

Я сажусь на край дивана, проверив, достаточно ли плотно прикрыты шторы. Стоило бы отправиться в спальню — там-то уж точно ни единый луч солнца… которое, к слову, и летом почти не поднимается над горизонтом… плевать. Есть ведь ещё и фонари!.. не проникнет внутрь — но… лень. Я скидываю тапочки, подаренные мне лет десять назад сестрой… тогда мы ещё не имели привычки цапаться по любому поводу и даже обменивались подарками… и ложусь, вытягиваясь в полный рост. Ступни ожидаемо упираются в подлокотник… Надо было не вестись на рекламу и уговоры тогдашней подружки и покупать диван нормального размера!

Я прикасаюсь к татуировке на висках, чтобы соскользнуть в «коридор», но потом решаю, что всё же стоит проследить за сыновьями и понять, что происходит.

***

Город Святой Анны. Слой Сумерки. Южная окраина города. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 07:48 по местному времени.

Звёзды постепенно становятся тусклее. Людвиг отбрасывает с лица слишком уж отросшую светлую чёлку и смотрит на неожиданно для этого времени года чистое небо, думая, что с гораздо большей охотой сейчас находился бы в собственной постели… даже при условии, что девочка из «Звёздной Вишни» успела убраться под крылышко Энни, которая несомненно отправила её к другому клиенту. Вместо этого приходится вместе с двумя десятками мрачных парней обшаривать тупики и заброшки, которых в этой части города хватает с избытком. А ведь это, в отличие от Ночи, гораздо более благополучный слой. По крайней мере так считается. А на деле… Людвиг перекидывает сигарету из одного уголка в другой и взглядом спрашивает, есть ли хорошие новости. Парни разводят руками.

Не сказать, что это слишком уж неожиданно. Всё же искать кого-то по столь размытому описанию, какое ему дали — дело неблагодарное.

Людвиг ещё раз косится на серое небо, которое сменило ночную черноту, и думает, что за месяц с лишним то в Утре, то в Ночи он несколько поотвык от обычной для Сумерек картинки. Хотя он не очень-то и расстроен по этому поводу. Будь его воля, Людвиг и вовсе бы здесь не появлялся. Слишком уж тут всё постоянно зыбко. Неопределённо. Он вздыхает и направляется к провалу, затянутому редким туманом — большая часть его уже начала уползать в строго отведённые места на «днёвку» — который ведёт внутрь очередного заброшенного здания. Он ни капли не сомневается в том, что там не будет ничего, кроме мусора и, быть может, пары-тройки бездомных… По-хорошему тут и делать-то нечего. Людвиг бы давно уже дал отмашку заканчивать поиски и возвращаться на базу. Только вот приказ отца… Людвиг выплёвывает скуренную до фильтра сигарету — да, это некультурно, но ни одной мусорной урны он не видит, да и, к тому же, тут и так полно хлама — думая, что, конечно, это совсем не его дело, но глава клана мог бы быть и более разборчивым в выборе любовниц. Ничего хорошего от девок-аристократок ожидать не приходится, даже если они хороши в постели. Девочки Энни ничуть не хуже будут в этом плане. И проблем от них всяко меньше…

«…Вызов выдёргивает его в тот самый момент, когда Эдит уже стоит перед ним на коленях в одних только туфлях на шпильках и собирается взять в рот. Людвиг честно хочет проигнорировать собеседника по ту сторону связи, только вот это не кто иной, как Мартин. Отец и глава клана. И его непосредственный босс. Что перечёркивает даже намёк на желание сделать вид, мол, не почувствовал вызов.

Разговор выходит коротким. Но абсолютно не радует.

Из одной из лабораторий, принадлежащих семье Гасэрт кто-то сбежал, и задача Людвига этого кого-то найти. Спустя несколько минут, когда Людвиг торопливо застёгивает ремень на джинсах, его вызывают ещё раз. Теперь — одна из сестричек Гасэрт, дающая краткие — на самом деле ничего не проясняющие — подробности того, кого именно надо искать. И это отправляет и без того испорченное настроение на самое дно.

Как итог — отправив Эдит с деньгами за вызов восвояси, Людвиг спешно собирает команду и, поминая сестричек последними словами, натягивает на себя куртку, одновременно пытаясь втиснуть ноги в ботинки. До стационарного перехода в Сумерки не менее пятнадцати минут езды, да и там до точки сбора ещё полчаса. Это если не ждать группу и добираться до места самостоятельно — а опыт подсказывает, что всегда быстрее выходит позволить подчинённым добираться самостоятельно. Почему-то. И сестрички надеются, что за то время, которое прошло с момента побега этого неизвестно кого, ещё есть шанс его найти?! Даже при условии, что он ничего не знает о городе… На его месте Людвиг бы сейчас забился в какую-нибудь нору поглубже — можно, к примеру, найти сердобольного горожанина и либо воздействовать на его совесть, либо запугать и спрятаться у него — и переждать самые горячие дни…»

…Что ж. Если сейчас поиски не дадут результата, придётся просить помощи у Ярти, которая — Людвиг ни капли в этом не сомневается — будет крайне недовольна этим. Как и он сам. Это, всё-таки, не поиск контрабандистов, которые в очередной раз решили протащить в город крупную партию синего сна в обход Лис. Против них Ярти бы ещё согласилась поработать — всё же, несмотря на положение в Клане и прочее, торговцев наркотиками она терпеть не может. А вот искать непонятно кого по просьбе сестричек — далеко не факт. Ну, или потом вынесет весь мозг. Но в противном случае остаётся только обращаться к старому другу… И тут даже неизвестно, какой из вариантов лучше. Учитывая, что из себя представляет друг, а так же, что эти двое… хм…

— Заканчивайте здесь и… — Людвиг обрывает фразу, заметив из оконного проёма появление на улице десятка людей, среди которых опознаёт нескольких магов Кошмара. Неужели сестрички сдёрнули и их? Это кто ж такой важный у них сбежал?! Или его мысль про синий сон была не так уж и далека от реальности? Всё же всем «известно», что именно в лабораториях семьи Гасэрт создаются местные аналоги сна. И… Если сбежавший прихватил часть наркотика или его формулу, то Кошмар — как основной клиент — должен быть заинтересован в том, чтобы… Людвиг даёт знак остальным продолжать, а сам покидает здание и расслабленной походкой направляется к появившимся людям. Судя по тому, как именно они появились, это разовый переход ограниченного действия. Людвиг на всякий случай концентрируется на татуировке, заставляя ту перейти в фазу ожидания. Конечно, клан никогда не ссорился ни с Кошмаром, ни с представителями правопорядка… явно… но это не значит, что можно позволять себе беспечность. — Доброго утра! Что привело вас в Сумерки? Карл? Рад тебя видеть!

— Одноглазый?! Вот удача! — Мужчина средних лет расплывается в улыбке. Искренней, что, впрочем, не отменяет… ничего. Людвиг посылает в татуировку дополнительный запас энергии. И чувствует — за что отдельная благодарность Ярти и тому, что она настояла на нанесении одного специфического знака — что Карл проделывает нечто схожее. Конечно, у него нет татуировки Клана, но наверняка есть что-то другое. — Не видел здесь группу… лиц? Должны были пробегать здесь минут, этак, десять назад.

— Что за люди? — У сбежавшего были сообщники? Сестрички ни о чём таком не сообщали. Это… осложняет дело.

— А ты разве не знаешь? — Карл даёт своим людям команду ждать. Людвиг краем глаза отмечает, что его собственные подчинённые заняли нужные места. Если что-то пойдёт не так — хотя Людвигу бы этого не хотелось — эту десятку, будь они хоть трижды магами, снимут в два счёта. — Сегодня ночью какие-то фанатики напали на один из отдалённых храмов в Утре. Убили больше половины братьев и похитили важную реликвию. Их сейчас ищут по всем слоям…

Вот как?! Сыновья..? Людвиг кривится. Давно следовало бы прижать этих сумасшедших, что только и делают, что пытаются затащить к себе всех, до кого только могут дотянуться… Но ведь постоянно находятся дела поважнее!

— Нужна помощь? — Не то, чтобы Людвиг и в самом деле мечтает помогать людям Кошмара в то время, как они сами много лет успешно закрывали глаза на то, что творят сыновья в Ночи и — несколько реже — в Сумерках, но репутация на дороге не валяется. Как Лис, так и его собственная.

— Да я бы не отказался… Сам знаешь, в Сумерках я не очень-то и хорошо ориентируюсь… — Карл собирается сказать что-то ещё, но в этот момент позади него возникает сразу десятка три чёрных, плохо различимых в полумраке типичного утра сумеречного слоя, воронок, из которых выпадают затянутые в тёмное фигуры. Людвиг без труда опознаёт в них сыновей по специфическому запашку, который, может, и не существует, но тем не менее Людвиг его чует. Всегда чуял. Те, к их чести, сориентировались мгновенно, тут же выпуская в тех из людей Карла, что стояли ближе всего очередь из автоматов. Вот так. Маги, там, не маги… от пули никакая магия не спасает… если маг идиот. Людвиг отдаёт приказ своим стрелять на поражение, одновременно с этим активируя татуировку и отдёргивая замешкавшегося Карла.

Вовремя.

В то место, где они только что стояли, попадает сразу несколько пуль и что-то явно магическое. Карл кивком благодарит за помощь и разряжает едва ли не половину обоймы в оказавшегося рядом сектанта. Теперь Людвиг даже не сомневается в том, кто именно перед ним. Сам он двумя выстрелами отправляет на тот свет ещё одного противника, когда в действие вступает татуировка. Тени, которых в Сумерках всегда в избытке — едва ли не единственное, что в Сумерках можно считать хорошим… по крайней мере, сейчас — поднимаются вверх, превращаясь в копья, которые находят цели, как бы те ни пытались увернуться. Людвиг чуть пошатывается, ощущая отток сил, как и всегда, когда приходится задействовать татуировку.

И как только маги с этим управляются?

Спросить у Ярти, что ли?..

Людвиг разворачивается на шорох позади себя и в упор выпускает три оставшиеся пули, стараясь тут же разорвать дистанцию. Сектант оправдывает опасения и даже не думает умирать. И это при том, что одна из пуль — Людвиг это ясно видит — разворотила ему грудную клетку. Остаётся только догадываться, что именно делают сыновья со своими рядовыми членами, если они остаются в живых даже после такого… Людвиг меняет обойму, остро жалея, что татуировка сейчас как минимум пару часов будет бесполезна. Сектант, довольно заметно пошатываясь, направляется к нему. Медленно, что не может не радовать. Впрочем, он не успевает сделать и пары шагов, когда пуля Карла разносит ему половину головы. На это раз тот падает мёртвым. Людвиг в ответ на вопросительный взгляд Карла только кивает и переключает внимание на ещё живых противников.

Спустя несколько минут в живых остаётся лишь пара сектантов. Людвиг помогает одному из магов Кошмара справиться с противником и…

Он и сам не понимает, как получилось, что он повернулся к одному из врагов спиной, из-за чего…

Это, как и всегда, похоже на маслянистую плёнку, что обволакивает тело, мешая дышать, видеть, слышать. Конечно, это не длится долго — через три удара пустившегося вскачь сердца, всё приходит в норму… Вроде бы. Но Людвиг прекрасно знает, что это — обман. Проклятие уже попало в кровь. Спустя несколько минут оно достигнет сердца и по венам разойдётся по всему телу. И теперь остаётся ждать, когда то проявит себя. Неизвестно пока что, как именно — у сыновей постоянно появляется что-то новое. Но Людвиг ни капли не сомневается, что ничего хорошего от предсмертного подарочка одного из сыновей — того, разумеется, застрелили буквально в следующую секунду, хотя это уже ничего не меняет — ожидать не приходится.

Он выбивает сигарету из пачки, подкуривает, не торопясь, и садится на покорёженный кузов автомобиля. Старого — ему, должно быть, не меньше семи десятков лет. А, если судить по тому, как тот скрипит и угрожает развалиться вот прямо сейчас, и того больше. Причём, никому и в голову не приходило его чинить, по-видимому. Людвиг встречается взглядом с выглядящим виноватым Карлом и пожимает плечами.

— Не стоит. У меня есть, кому разобраться с проклятием, — улыбается он. Есть. Только вот она из него душу вынет в процессе. Впрочем, дело не в этом, а в том, что ей придётся сделать, чтобы его вылечить. Людвиг медленно выдыхает дым, заставляя не начинать посылать самому себе проклятия. А то мало ли как это может наложиться на подарочек от сектанта…

Карл вздыхает и переключается на своих подчинённых, которых осталось всего шесть. Три мёртвых мага Кошмара в обмен на тридцать сыновей… учитывая помощь Клана, это чудовищный результат. Когда проклятые — Людвиг чуть слышно фыркает, отмечая, что его начинает клинить на этом слове… нервное, что ли? — сыновья успели набрать такую силу? И что ещё у них может быть в запасе? А ведь, что интересно, за всё время их существование в городе так никто из непосвящённых и не сумел найти их логово. Да и вычислить тех, кто принадлежит этой секте, не выходит. С виду-то все приличные, правильные… А ещё говорят, что даже среди жителей Утра и Полудня — причём, среди высших чинов! — полно тех, кто мечтает уронить город в Тьму… Надо быть безумными, чтобы желать такого! И надо быть совершенно беспечными, чтобы считать, что сыновья есть и будут впредь проблемой исключительно Ночи и Сумерек. Что они не пожелают большего… Надо немедленно сообщить Мартину, что сыновья стали явно сильнее. И остальным Кланам, если они, конечно, не думают присоединяться к секте.

Людвиг провожает взглядом уходящих магов Кошмара, которые прихватили с собой тела сыновей — хотят изучить? Ну, пусть попробуют. Может, польза от этого будет… Потом он переключается на собственных потрёпанных подчинённых. Двое погибли, неудачно подставившись, семеро — с разными видами ран, ещё трое, как и он сам, прокляты… пусть и не так опасно, как он сам — тут и рядовые маги Клана запросто справятся. Но такие потери… прекрасный результат, что и говорить! Ни о каком продолжении поисков для аристократических дамочек не может быть и речи.

Прекрасная отговорка. Её бы в неё кто-то поверил…

Людвиг на несколько мгновений задумывается, потом кивает самому себе и сосредотачивается на татуировке связи — он уже знает, кого именно осчастливит заданием искать неизвестно кого. А сам тем временем…

Он передёргивает плечами, представляя, что именно устроит ему Ярти, когда узнает, как глупо он подставился…

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. Высотка около Седой Звезды. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 13:33 по местному времени.

Веслав сидит, подтянув ноги к груди, и смотрит неотрывно в одну точку. Которую даже не видит сейчас толком из-за непроглядной темноты вокруг. Можно было бы и вовсе закрыть глаза, но Веслав боится. До ужаса боится того, что встаёт перед глазами каждый раз, стоит ему лишь зажмуриться. Но от темноты перед глазами уже плавают круги и кажется, что оттуда — с другой стороны комнаты — на него сейчас смотрит… кто-то. Кто только и ждёт, что он ослабит внимание и тогда…

Веслав обхватывает колени руками и судорожно вздыхает, ощущая запах слёз где-то в горле. И напоминает себе, что он — не девчонка, чтобы ныть. И что лучше подумать, как отомстить тем, кто сделал это… это с его семьёй, чем…

Надо встать и поискать выключатель — он должен быть где-то рядом со входом. Наверное. И стоит, всё же, собраться и начинать думать, что делать дальше. И как теперь возвращаться домой… Если вообще есть, куда возвращаться после… Он кривит рот в попытке удержать подступившие к горлу рыдания. Собирается с духом и кое-как поднимается на ноги, придерживая рукой стену. И начинает шарить ею, пытаясь нащупать выключатель. Тот ведь должен быть примерно на уровне метра-полутора от пола. Ну, если, конечно, владелец этой квартиры не гном или не великан… или не какой-то оригинал с нестандартными запросами… Веслав вздыхает, продолжая поиски. И честно старается не думать. Только вот даже перед широко распахнутыми глазами то и дело возникаю картинки сегодняшнего утра — несколько часов тому назад — когда всё ещё было... всё ещё было.

«…Мама, папа, Дима, Лёша… Мара и Лариса, которая пытается успокоить Ладу — той не понравилось, что сегодня не подали блинчики с мёдом, как она любит. Он рассказывал внимательно слушающему его Лёше, что сегодня обязательно собирается отправиться на озеро — он обещал показать Тео новый катер, который выкупил через подставных лиц на подпольном аукционе. Может быть, это хоть немного отвлечёт Тео от того мрака, в который он погружается с тех самых пор, как погибли его родители? А то единственный оставшийся теперь у него старший брат, по словам Тео, практически не обращает на него теперь внимания. И даже пытается спихнуть в школу-пансион… кажется, даже в школу Ангелов, куда сам Веслав планировал поступать. Только вот в отличие от Тео он не испытывает от этого никаких плохих эмоций. Но в любом случае надо помочь Тео. Но для этого придётся сбежать так, чтобы папа не заметил. А то будет масса вопросов. Например — касательно этого самого аукциона… На это Дима, явно сдерживая смех, советует сбежать прямо сейчас, а они с Лёшей его прикроют.

— Но тогда надо ещё отвлечь и Лару, — замечает Веслав, косясь на старшую сестру, которая внимательно слушает слова мамы, но — Веслав не сомневается ни капли — замечает всё, что творится в саду. Как и всегда. Мама однажды говорила папе, когда думала, что её никто не слышит, что из Лары получилась бы неплохая начальница королевской охраны, не будь она женщиной. На это папа ответил тогда, что это место по праву принадлежит Лёше и не нужно пытаться подвергать Лару такой опасности, когда для этого есть мужчины.

Лёша и Дима переглядываются и подсаживаются к Ларе с каким-то вопросом. Веслав видит, как сестра хмурится, пытаясь понять, чего те от неё хотят, и сползает под стол. Момент выбран идеально — Лара и мама заняты Лёшей с Димой, Мара спорит с папой по какому-то пустяку, а Лада… а Лада ни за что его не сдаст, если хочет получить ягоды, что растут на берегу озера. Так что…

…Он не понимает, когда всё меняется. Вот, вроде бы, только что семья мирно завтракала, но уже в следующее мгновение пространство взрывается стрельбой и криками. Веслав видит, как падают стулья, когда родители и братья с сёстрами вскакивают на ноги, слышит, как кто-то кричит. Он забивается поглубже под стол и только слушает.

Крики отца и братьев. Мама требует, чтобы сёстры подошли к ней и никуда не убегали. Выстрелы, резкие команды охраны. Пахнет готовыми сорваться знаками. Веслав прижимает ладони к ушам, прося, чтобы всё закончилось. Стол скрипит и проезжается на несколько сантиметров в сторону — Веслав поджимает ноги, боясь, что его заметят — вздрагивает, как будто бы на него опустили что-то очень тяжелое. Потом скатерть сбоку начинает окрашиваться в красное. Веслав судорожно вздыхает. На землю рядом со столом падает человек, и Веслав замирает, неспособный оторвать взгляд от стекленеющих глаз Лёши, у которого отсутствует нижняя челюсть — неестественно длинный язык и кровь, заливающая всё вокруг. Потом на него сверху падает тело кого-то, кого Веслав не знает, но он почти не замечает этого, не в силах оторвать взгляда от так и не закрывшихся глаз старшего брата.

В следующий момент стол отлетает в сторону, и Веслав видит кучу людей, затянутых в тёмное, которые теснят дворцовую охрану. Та огрызается, пытаясь защищать папу с мамой и остальных, но безуспешно — Веслав видит, что помимо Лёши чуть поодаль навзничь лежит Лара с торчащим из груди собственным кинжалом, который её подарил Дима на прошлый день рождения. Мара прикрывает собой Ладу, отступая перед двумя врагами. Мара же… она — единственная, кто в семье не владеет магией вообще! Надо… Рядом с Марой возникает Льосса — одна из лучших среди дворцовых телохранителей — ловко выбивая из руки одного нападающего пистолет и посылая во второго что-то… Веслав не двигается, хотя, вероятно, стоило бы помочь маме и папе, но… Но страх…

Он зажмуривается, но тут же распахивает глаза, когда слышит истошный крик мамы. Она… она вырывается из рук держащих её людей, пытаясь… Веслав переводит взгляд туда, куда смотрит мама, и видит, что обезглавленное тело папы, пошатнувшись, начинает заваливаться набок. Спустя несколько мгновений, голова мамы отлетает, срубленная одним ударом. Она катится по земле и останавливается практически рядом с Веславом. Он вскрикивает, чем привлекает к себе внимание убийц и стражи. Убийцы успевают раньше, но Веслав в этот момент ощущает, как в животе разливается пожар. Миг — и он оказывается в темноте, разбавленной свечением, идущим откуда-то снизу, и холоде пронизывающего до костей ветра, и обволакивающим запахом чего-то, чему Веслав не может дать названия. Но это что-то заставляет озираться в поисках притаившейся за спиной опасности.

Темно. Темно настолько, что, не будь там, намного ниже неона вывесок и фонарей, хоть как-то разгоняющих темноту, невозможно было бы увидеть хоть что-то. Веслав озирается, пытаясь понять, где это он очутился. Ровная площадка с низеньким ограждением — насколько это вообще можно различить в такой-то темноте. Веслав на четвереньках подбирается к ограждению и заглядывает за него. Далеко внизу он видит дорогу, по которой на большой скорости несутся куда-то автомобили. И неон реклам, который видел вдалеке перед этим.

Здание? Такое высокое? Это же…

Веслав заставляет себя вспомнить всё, что он знает про родной город.

Кажется, такие дома существуют только в Ночи. Ещё в Сумерках, но там их не так уж и много. И только в строго определённом районе. Но там, кажется, всё же не бывает настолько темно. Да и вывески реклам… Жители Сумерек терпеть не могут столь яркое освещение… Веслав хмурится, заставляя себя вспоминать слова учителя. Чтобы не думать о том, что… Да. Наверное, это всё же именно Ночь. Потому что дорогу с обеих сторон обрамляют уходящие вверх точно такие же дома. Кажется, в них живут сразу до нескольких тысяч человек… Веслав никогда не пытался представить себе, как такое вообще возможно.

Да. Всё правильно. Он не ошибся. Только в Ночи додумались запихивать людей в такие тесные коробки.

Но… Веслав обхватывает себя руками, пытаясь спастись от пронизывающего ветра. Что теперь делать? И что… что там с Димой и сёстрами?

Про маму и папу и… он запрещает себе думать, боясь сорваться в истерику и привлечь к себе убийц, ведь неизвестно — сумели ли те понять, куда именно он подевался? Хотя и сам Веслав не имеет ни малейшего представления, в какой именно части Ночи он находится, как сумел сюда попасть — не считая понимания, что сумел использовать главный дар семьи, совершенно не зная, как именно это вышло. И… и, кажется, он не знает, как использовать его снова, чтобы вернуться. Хотя Веслав не очень-то уверен, что разумно возвращаться сейчас. Но… Но в любом случае не имеет смысла оставаться здесь. В Полудне есть преданные люди. И даже если все… Веслав с силой прикусывает губу, практически сразу чувствуя привкус крови во рту. Нет! Не надо об этом думать!

Веслав отползает от низенького на самом-то деле ограждения и, убедившись, что находится достаточно далеко, поднимается на ноги.

Если это здание, то где-то должен быть путь вниз. Надо его найти и… Веслав вздыхает. Он не знает, что делать потом. Поэтому начинает обшаривать крышу, недоумевая, как местные вообще ориентируются в этой темноте.

Пару раз он спотыкается об брошенные здесь кабели и камни и едва не летит вниз, лишь чудом удержавшись на крыше.

К тому моменту, когда он попадает внутрь здания, Веслав успевает основательно продрогнуть и набить с десяток синяков. Он стягивает на груди тонкую рубашку, жалея, что не надел с утра что-то более плотное — солнце ещё по-летнему греет, так что в саду было достаточно тепло, чтобы… Он осторожно выглядывает из-за перегородки, что отделяет лестницу на крышу от коридора и зажмуривается от слишком яркого света, прикрывая лицо ладонью.

Спустя некоторое время Веслав отнимает руку от лица и осматривается. Коридор. Толстый ковёр на полу, светильники, стилизованные под факелы, ряд безликих при этом дверей, похожих одна на другую. И что это за место? Веслав крадучись — остаётся только порадоваться тому, что тут ковёр, поглощающий все звуки — подходит к первой двери и прислушивается, пытаясь понять, где же именно он оказался.

Тишина.

Полная. Такая, что в ушах начинает шуметь кровь. Особенно это заметно сейчас — после того, как он оказался внутри здания. Пусть там, снаружи, из-за слишком большой высоты и не было настолько уж много звуков, но… Но — хватало. И можно себе представить, какой гул должен стоять внизу…

Тишина.

И вот как понять — есть там, за дверью, кто-то или же нет? Веслав осторожно стучит, скорее надеясь, что его не услышат. И даже испытывает некоторое облегчение, когда в ответ на стук не происходит ничего. Только вот… не оставаться же здесь — в коридоре?

Веслав сползает на пол и смотрит в одну точку. Потом вспоминает, как Дима для смеха учил его вскрывать замки, и обшаривает карманы в поисках чего-то что может…Спустя несколько минут судорожных поисков Веслав отыскивает позаимствованную у Мары шпильку — он поспорил с Лёшей, вспоминать про которого сейчас просто страшно, что сумеет украсть шпильку так, что Мара не заметит — и, покрутив головой, подходит к двери на противоположной стороне коридора. На всякий случай. Веслав даже не может толком объяснить, почему он выбирает именно ту дверь, но… Но кажется, что так определённо будет намного лучше. Он некоторое время прислушивается, вертя головой, чтобы заметить, если что, открывающуюся дверь или кого-нибудь, кто может появиться из-за поворота коридора, и только потом всё же решается. Замок, как ни странно, он вскрывает достаточно легко.

Местные жители настолько беспечны? Да даже дома он тратил больше времени, чтобы вскрыть секретер папы у него в кабинете! При том, что тот никогда не хранил там ничего по-настоящему ценного…

Веслав вваливается в помещение и захлопывает дверь, оставаясь в кромешной темноте. И только после этого сползает на пол, сжимаясь в клубок и давая волю чувствам…»

…Веслав, наконец, нащупывает выключатель, который неожиданно находится на уровне пола. Хозяин квартиры действительно — оригинал.

Комната озаряется неярким светом, которого, впрочем, хватает, чтобы во второй за сегодня раз крепко зажмуриться от неожиданности. Веслав окидывает комнату взглядом, отмечая почти полное отсутствие мебели, окна в пол, плотно зашторенные, и… всё. Веслав поднимается на ноги и подходит к окну. Чуть отодвигает штору, не надеясь, впрочем, хоть что-то разглядеть. Хотя… огни реклам внизу теперь видно немного лучше. Вероятно, из-за того, что не приходится щуриться от ветра. Только вот это всё равно мало что даёт. Странно вообще, что тут есть окна — Веслав вспоминает, что учитель рассказывал о том, что в Ночи в принципе не делают окон — нет смысла. Но, видимо, хозяин квартиры очень большой оригинал. Впрочем — неважно. Веслав ещё раз окидывает комнату взглядом, отмечая запустение. Нет, пыли или чего-то такого нет, но… чувствуется, что тут давно никто не жил. Что ж. Остаётся надеяться, что владелец квартиры не вздувает тут появиться в ближайшие дни.

Веслав неуверенно делает несколько шагов по направлению к стеллажу, который делит комнату на зоны — там лежит съёмный прибор для выхода в «комнаты». Надо попробовать узнать, что сейчас происходит в Полудне.

Брать чужое, конечно, плохо, но ведь он должен знать, что случилось, и…

Веслав садится на пол и прилаживает прибор к вискам.

Город Святой Анны. Слой Полдень. Поместье Волковых. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 15:01 по местному времени.

Здесь солнце совсем другое…

Это не то ощущение, не то обрывок мысли крутится в голове, вырывая из сна. Маша переворачивается на живот и накрывает голову подушкой, чтобы спрятаться от солнечных лучей, мешающих спать. Странно, что на ней нет маски для сна… неужели она вчера об этом забыла? Это ж как надо было напиться, чтобы…

Маша хмурится. Она не помнит, чтобы вчера пила. Она вообще не помнит, что именно вчера было. Или, быть может, не хочет помнить?

Она чуть приоткрывает глаза, ожидая вспышки боли, но ничего такого не происходит. Тогда Маша рискует перевернуться набок. Комната залита солнечным светом, и, кажется, едва ли не светится сама по себе. Маша осторожно спускает ноги с кровати, ощущая ступнями пушистый ковёр кремового — она кидает взгляд вниз — цвета. Маша хмурится. Она не может вспомнить, чтобы в её комнате когда-то был такой ковёр. Или она сейчас находится у кого-то из друзей? Но у кого?

Маша накидывает на себя газовый нежно-салатовый халатик, который может служить для чего угодно, но только не для сокрытия тела от глаз посторонних людей. Проходится по комнате, которая стала больше и… Такое ощущение, словно бы сейчас она смотрит на всё с другого ракурса. Но при этом никак не может понять, что же именно не так.

Всё, как обычно.

Всё не так, как должно быть.

Маша присаживается на крохотный пуфик и машинально проводит кистью, которую достала из специальной подставки сбоку, по столешнице, выводя сложный символ. Одновременно возникает мысль, что можно то же самое сделать и при помощи пальцев, но она всегда любила работать именно кистью… она?.. С поверхности стола тут же начинают подниматься вверх полупрозрачные, переливающиеся перламутром нити, которые образуют зеркало. Маша смотрит на себя…

На себя?!

То есть, вот эта блондинка зеленоглазая с тонкими лисьими чертами лица немного вздёрнутым носом и полупрозрачной кожей — это она?! Но ведь… Маша прекрасно знает, что никогда в жизни не была блондинкой. Ей бы и в голову не пришло портить себе волосы, осветляя до… нет, чтобы добиться такого оттенка, ей бы пришлось сжечь волосы напрочь. Но… Маша вскакивает с пуфика, наблюдая, как зеркало отделяется от столешницы и вытягивается так, чтобы отразить её в полный рост.

Который несколько выше, чем должен быть — вот, в чём причина странного восприятия комнаты!

Маша прикусывает губу, отмечая, что отражение повторяет действие в точности. Поднимает руку, пропуская пальцы сквозь длиннющие — аж почти до середины икр — волосы. Те мягче, чем она привыкла. На ум приходит сравнение с текучей водой. Маша отворачивается от зеркала, окидывая комнату взглядом. Много света и мало вещей. Кровать, пуфик со столешницей, три двери, ведущие, как она помнит, в гардеробную, кабинет и комнату для приёма посетителей. Всё выполнено в очень светлых тонах — либо совсем белые, либо кремовые и бежевые оттенки, как те же жалюзи на огромных — в пол — окнах. Так и должно быть.

Так быть не должно!

Должна быть кровать, заваленная наполовину даже ночью мягкими игрушками, и кресло-мешок. Должны быть тяжёлые плотные шторы, которые одним своим видом навевают тепло и не пропускают свет, должен быть комод и комп на столе в углу…

Маша оседает на пуфике и подпирает ладонями голову, поставив локти на стол, что, вообще-то, является вопиющим нарушением норм этикета. Она всматривается в собственное отражение… или это всё же не она?.. и пытается понять, что сейчас творится в голове.

Она помнит, что её зовут Мария Семёнова, она только-только вернулась из Москвы, где провалилась на прослушивании. Папа с мачехой и младшими детьми укатили на юга, а сама она отправилась с Глашей в старый центр города, чтобы хоть как-то развеяться.

Она помнит, что её зовут Анна Морана Кристина Волкова, и она является второй дочкой князя города Святой Анны, в честь которой у неё, собственно говоря, первое имя. Она помнит, что утром они всей семьёй, как и всегда, собрались в саду на завтрак, и она радовалась тому, что может поговорить с папой, который всё остальное время ужасно занят…

Она…

Маша прячет лицо в ладонях.

Она не помнит, что было потом.

Почему сейчас она в своей… не в своей… комнате, если только что была в совсем другом месте. Что случилось..?

Разобраться в собственных мыслях мешает приоткрывшаяся дверь, в которую входят четверо. Маша выпрямляется, машинально смахнув зеркало, тут же рассыпавшееся на блики и пропавшее. Она морщится, от того, что голова начинает разрываться от противоречивых ощущений. Она видит этих людей в первый раз, и она знает их всю свою жизнь. Сергей Викторович — придворный врач, Евгения Михайловна — их с сёстрами учительница этикета, Зоя — личная служанка и… ну, да. Насчёт последней присутствующей Маша может с чистой совестью сказать, что и правда видит её в первый раз. Одетая в светлый брючный костюм темноволосая хрупкая на вид женщина с острыми чертами лица, которые насмешливый изгиб губ делает отталкивающим, совершенно ей незнакома.

— Ваше высочество! Вам надо лежать! — Выпаливает Зоя, чем привлекает к себе внимание всех присутствующий. Маша думает, наблюдая за тем, как Евгения Михайловна поджимает губы и ледяным взглядом едва ли не пригвождает к месту Зою. Маша думает, что будь Евгения Михайловна хоть чуточку способна к магии, от Зои уже осталась бы кучка пепла, как бы банально это сейчас ни звучало… К магии?! Что вообще…

— Я прекрасно себя чувствую, — отвечает она, чтобы хоть голосом заглушить собственные мысли. Ну, и отвлечь внимание от Зои, которая, конечно, девушка не блещущая умом, но искренняя. Что не отменяет решения переправить её… куда-нибудь подальше от себя. На всякий случай. Например, к младшей из сестёр… Надо поговорить с мамой… Чёрт. С какой ещё мамой?! Маша с силой щиплет себя за бедро, чтобы остановить вихрь лишних сейчас мыслей. — А что случилось?

— Вы… не помните? — осторожно уточняет Сергей Викторович и подаётся вперёд. Маша пожимает плечами. Не помнит? О, да! И вообще не понимает, что именно здесь происходит. Кстати.

— Я… да. Не помню. Последнее, что я помню, это… — Маша замолкает на пару секунд. Наверное, про актрису и прочее не стоит говорить. Кажется, это всё не имеет никакого отношения ни к этой комнате, ни к этим людям. И, вероятно, может вызвать у них нездоровый интерес… если не что-то более опасное. Но вот подключить немного актёрства точно не помешает. Так что… Немного неуверенности в голос и изобразить на лице выражение недоумения и доверия. Этим людям точно будет приятно, что она ищет у них поддержки. — Последнее, что я помню — мы завтракали в саду…

Пришедшие переглядываются между собой. Маша видит, что их лица становятся через чур серьёзными. Как будто бы что-то произошло. Что-то очень… важное.

— Полагаю, это может быть последствием стресса… — осторожно произносит Сергей Викторович, проводя по вытащенной из сумки плашки несколько линий тонкой кистью. Маша пытается угадать, какой из знаков тот сейчас чертит, одновременно с этим недоумевая, откуда ей вообще известно, что это такое. — Что ж. Угрозы здоровью нет. Я порекомендовал бы вам, ваше высочество, сегодня ещё полежать… — он говорит что-то ещё, но Маша особо не вслушивается — ничего стоящего он всё равно не скажет, если начал с рекомендации отдыхать. Он и сам понятия не имеет, что с ней такое, и как с этим сейчас бороться. Маша кивает его словам и собственным мыслям. Правильно, что она не стала говорить про другие воспоминания. Не стоит.

Сергей Викторович тем временем вместе с Евгенией Михайловной выходят прочь из комнаты. Зоя начинает что-то говорить, но её останавливает неопознанная Машей женщина. Она шикает на Зою и кивком головы приказывает той выйти. Она… обладает властью? Но…

— Ваш врач и прочие предпочитают держать вас в неведении, — произносит она резким хриплым голосом, подходя ближе. Прислоняется бедром к столику и пристально рассматривает Машу. Та с трудом удерживает себя от желания обхватить плечи руками в защитном жесте. — Вы и правда ничего не помните?

— Нет, — отрезает Маша. Что за допрос? Кто бы ни была эта женщина, она не может стоять выше Маши по рангу! — Вы меня в чём-то подозреваете? И представьтесь — я не желаю общаться с анонимом.

— Действительно, не помните… — вздыхает женщина, отправляя выбившуюся из причёски угольно-чёрную прядь за ухо. Она явно разочарована ответом. Но почему? — Льосса Дарраг. Ваш телохранитель. Одна из. Отвечаю на ваш вопрос. Несколько часов тому назад вы и ваша семья подверглись покушению. Выжили вы и её высочество Лада. Его высочество Веслав пропал без вести, призвав ваш родовой дар и провалившись между слоями. Что с ним сейчас — никто не знает. Нескольким злоумышленникам удалось скрыться.

Что?! Маша только чудом удерживает себя от того, чтобы вскочить и начать требовать от этой Льоссы рассказать всё, что та знает. Вместо этого она выпрямляется, складывает руки на коленях и заставляет себя дышать ровно.

— То есть, вы не справились с вашими обязанностями, — проговаривает Маша, пристально смотря в глаза Льоссы. Никто не выжил… Это как? Это… Не сейчас. Эта Льосса не достойна того, чтобы показывать ей то, что Маша сейчас чувствует. Она заставляет себя дышать ровно, отмечая, что Льосса не ведёт ни единым мускулом, спокойно выдерживая взгляд. А ведь это удаётся далеко не каждому, как помнит Маша. Ох! Не стоит сейчас про память. Не при ней. — И что же вы хотите?

— Мы сделали всё, что было в наших силах, ваше высочество, — ровно произносит Льосса. В самом деле? Так почему тогда вся семья Маши сейчас мертва?! Точнее не Маши, но… не важно. Или важно? Маша чувствует, как у неё начинает болеть голова от двойного количества воспоминаний, в которых она уже начинает путаться. Надо отделаться поскорее от этой Льоссы и попытаться навести хоть какой-то порядок в мыслях. — Напавшие были прекрасно осведомлены о том, какими способностями мы обладаем, нашем количестве и способе пройти в сад, минуя все слои защиты… — Вероятно, им помог кто-то изнутри. К сожалению мне это неизвестно. Я прошу вас…

— Спасти выживших телохранителей от казни? — Маша приподнимает бровь. Левую. Льосса отрывисто кивает. Пощадить?.. — Я подумаю. Можете идти.

Когда дверь за Льоссой закрывается, Маша тут же подскакивает с пуфика и начинает метаться по комнате, не в силах усидеть на месте.

Вспомнила. Вот теперь она вспомнила, что именно произошло перед тем, как очнулась тут. Вероятно, рассказ телохранительницы поспособствовал. И теперь стоит только закрыть глаза, как Маша видит…

…Машину, на которой они с Глашей и её семьёй ехали в старый центр, мост и фуру, как сейчас понимает Маша, сбросившую их в реку. Маша помнит воду, панику и бешеное желание жить. Дышать. Помнит, как запуталась в донном мусоре и ушла под воду… Помнит, как разрывало лёгкие от желания сделать вдох и воду, хлынувшую в конце концов в горло.

Но тогда…

Маша падает на кровать и последним проблеском гаснущего в истерике сознания накрывает рот подушкой, чтобы не дать крику пройти за пределы комнаты. Не хватало ещё, чтобы врач вернулся и успокоил её как-нибудь по-своему.

Она не представляет, сколько проходит времени. Но в какой-то момент слёзы заканчиваются. Нет, легче не становится. Только вот это мало что меняет.

Маша садится на кровати и смотрит на медленно темнеющее небо, помня, что тут всё же бывает ночь, пусть слой и зовётся Полуднем.

Помня… Ох, теперь она много чего помнит. Например — последний разговор с Глашей про попаданок, оказавшийся пророческим… частично. Обстановка, конечно, похожа на то, что есть на Земле, но — магия… Маша помнит так же, что сама она, за исключением специфического дара, к магии абсолютно неспособна, и чувствует обиду. Если уж кому-то было угодно запихнуть её сюда, то этот кто-то мог бы и расстараться!

Впрочем, последняя мысль — всего лишь порождение так и не утихнувшей истерики. Только вот Маша никак не может сейчас ждать, когда та сойдёт на нет окончательно. Решение о том, что теперь делать, нужно принимать сейчас. Потому, что она ни капли не сомневается в том, что никто из герцогов города не упустит шанса захапать как можно больше власти. И надо как угодно помешать этому. Потому что иначе этот город обречён…

Только ведь дело не в самом городе — не так ли? Дело в троне. И надо сделать всё, чтобы этот самый трон остался за ней.

Ах, да. Зою и правда стоит спихнуть Ладе, раз уж та уцелела во время нападения. Всё же не стоит держать подле себя такую недалёкую неспособную держать язык за зубами — а теперь Маша припоминает, что служанка и правда порой может ляпнуть такое, что… — особу. Слишком опасно.

Маша поражается тому, как погибшая — ведь не просто же так она оказалась в этом теле, правда? — княжна вообще могла… или может?.. это ведь мысли именно Мары в ней сейчас, да?.. так холодно размышлять о власти, городе и прочих вещах в тот момент, когда вся её семья… почти вся… мертва. Ей было настолько всё равно? Это… чудовищно. Впрочем…

Как Маша должна это всё изобразить и при этом сделать это так, чтобы все поверили?!

Изобразить?

Маша подходит к окну и рассматривает открывшийся её взгляду садовый лабиринт, вспоминая, как в детстве играла там, пытаясь напугать братьев… Маша встряхивает головой, напоминая, что у неё нет и не было братьев. Они были у Мары.

Изобразить…

Маша фыркает от нелепости пришедшей в голову мысли. Потом пожимает плечами. Ну, а почему бы и нет? С врачом же получилось?

Говорите — недостаточно таланта? Говорите — не стать актрисой? Пф! Она докажет — пусть никто из говоривших и не узнает об этом — что более, чем достойна быть актрисой. Лучшей актрисой в мире.

Она сыграет княжну города Святой Анны. Так, что никто ни на мгновение не допустит мысли о том, что перед ним — самозванка.

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. «Звёздная Вишня». Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 15:36 по местному времени.

Левая лампа периодически начинает мигать, что с каждой минутой, проведённой в комнате Энни, всё больше действует на нервы. Ярти заставляет себя дышать ровно, но это плохо получается — от желания разбить чёртову стекляшку дрожат руки. Энни откидывается на спинку дивана и смотрит на Ярти особенно внимательно. Та пожимает плечами и старается не смотреть на лампу. Получается плохо, но…

— Я уже сообщила в компанию, чтобы пришли и починили, Ярти, — Энни улыбается этой своей отрепетированной улыбкой, в которой нет ни капли искренности. Впрочем, Ярти на это плевать — она прекрасно знает, что подруга по-другому и не умеет. Хотя всегда интересно — клиенты… то есть, гости её заведения верят этой улыбке или нет? Хотя им, вероятно, нет особого дела до улыбок, когда они приходят в бордель. — Нет необходимости…

— Может, её выключить?

— Только если вместе с остальными, — пожимает плечами Энни, от чего бретелька платья сползает с плеча. Энни небрежным жестом поправляет её. — Но тогда всё это вообще теряет смысл.

— Да мне без разницы, — фыркает Ярти. На что получает насмешливый взгляд. Ну, да. Не так выразилась. Но стоит ли придираться в мелочам?!

— Что-то случилось? — Иногда Энни хочется придушить из-за её проницательности! Или стоит проделать это с собой, раз не получается взять под контроль эмоции?

— Не знаю. — В самом деле. Ярти понятия не имеет, почему сегодня… Хотя… Нет. Она искренне надеется, что это не имеет отношения к… — С утра не по себе. Как будто бы что-то где-то… иногда меня мои предчувствия просто бесят. — Ярти откидывает голову на спинку кресла и вытягивает ноги вперёд.

— Людвиг?

— Если это он, то я сдеру с него шкуру и на стене у себя повешу, — мрачно сообщает Ярти, давя желание сплюнуть через плечо, постучать по дереву или что там ещё можно сделать, чтобы отогнать зло? Потому что мысль о том, что это и правда имеет отношение к Людвигу… учитывая то, что она сейчас чувствует благодаря связи… настоящее издевательство над Ярти. Только вот она сильно подозревает, что ритуалы тут не помогут. И… — Повезло же мне с отражением!

— Большинству вообще не повезло отражение встретить, — справедливо замечает Энни. Она поднимает со столика зеркальце — обычное зеркальце ручной работы, стоящее больше, чем Ярти заработает за десять лет — и пристально в него смотрит. Что именно она хочет там увидеть, Ярти не знает. Да и не хочет знать. Не после того, как семь лет тому назад видела, как отражение Энни разговаривало с ней и выглядело лет на сорок старше её самой. В конце концов -это личное дело Энни. Или, быть может, её семьи… про которую подруга ни разу и словом не обмолвилась, но Ярти прекрасно знает, что та с ней общается. Энни же поднимает со столика розоватую баночку с кремом и начинает втирать его в кожу. — Крису нравится моя белая кожа, — зачем-то поясняет она свои действия, хотя Ярти прекрасно бы жила и без этого знания. — Загорелых барышень он может найти и на Утреннем слое. Там, знаешь ли, тоже есть заведения вроде моего…

— Я не хочу про Криса, — морщится Ярти. В самом деле. Ни говорить, ни слышать, ни вспоминать об этом аристократичном ублюдке Ярти не желает. Слишком много другого всплывает из памяти при этом. Ярти прикрывает глаза, наслаждаясь покоем.

После того, как она целую неделю провела в Тьме, выискивая редкие травы… хорошо хоть в этот раз заказ был исключительно на травы — они хотя бы не пытаются открутить голову и сожрать, пусть и кусаются временами, да и растут на западном склоне, который достаточно пустынен… а потом ещё всё утро отчитывалась о проделанной работе этому зануде из здешнего отделения Кошмара, хорошо вот так вот посидеть и ничего не не делать. Да и ультрафиолет, опять-таки. В Ночи ультрафиолет никогда не бывает лишним.

Мысли возвращаются к Людвигу. Ярти пытается отогнать предчувствие, но, учитывая то, кем они с ним являются друг для друга, это слишком сложно. Ярти чуть поворачивает голову, хмыкает. Получить загар от этих ламп попросту невозможно, но Энни продолжает вести себя… Временами она такая дурочка!

Только временами. В таких вот ситуациях, как эта. Иначе бы она не стала тем, кем является.

Ярти хочет сказать что-то, но со стороны входа раздаётся шум. Шаги, звук прикрытой двери. Ярти не поворачивает головы, пытаясь на слух определить, кто именно пришёл к Энни. Вариантов не так уж и много. Мартин, Людвиг, Соня… то есть, София Ивановна, конечно, Крис… Хотя, если это последний, то Ярти…

— Энни, добрый день, — раздаётся мягкий тихий голос. — Я хотел узнать… О! Ярти. Я искал тебя.

— Правда? — Ярти разворачивается всем телом, от чего кресло поскрипывает. Она собирается сказать, что планировала заглянуть к нему вечером… правда, планировала, между прочим… но… Достаточно одного взгляда, чтобы проглотить все заготовленные слова и призвать на помощь всю выдержку, на которую она способна, и воспитание, чтобы не начать поливать его отборным матом. На том самом забытом языке, который изучает лишь королевская семья и… и всё. Почему это дурак ухитряется цеплять на себя всяческую дрянь всякий раз, когда Ярти нет в городе?! Как он момент для этого выгадывает?

— Не начинай, прошу тебя. Я не планировал это, — произносит Людвиг, опускаясь в соседнее кресло и наблюдает, как Энни опять поправляет бретельку. Безразлично. Ну, да. Можно подумать, Людвиг увидит что-то для себя новое! Энни недовольно морщится, заметив, что реакции это не вызвало, но оставляет бретельку в покое. — Но, да. Признаю. Глупо подставился. Можешь что-то с этим сделать?

— Как тебя угораздило? — вздыхает Ярти, сдаваясь. Сердиться на Людвига долго у неё никогда не получается. Тем более, что по связи отражений она прекрасно улавливает, что Людвиг и сам расстроен случившимся. И явно не планировал ничего такого. Она поднимается из кресла, на ходу обматываясь полотенцем под всё таким же бесстрастным взглядом разноцветных глаз Людвига. Ярти поднимает сумочку и вытаскивает краски и кисть. Несколько секунд раздумывает, потом откручивает крышку с бутылька с красной краской. Ну, не тратить же, в самом деле, на такую мелочь, как диагностика, столь дорогие краски, как «серебро» или «золото»? Или, страшно представить, «платина»! Хватит с него и «рубина». — Почему не стал обращаться к магом Клана?

— А я к кому обратился? — фыркает Людвиг, расстёгивая рубашку, и ёжится, когда кисточка проводит первую линию на покрытой шрамами груди. Шрамы Ярти знает наперечёт. Пусть даже большая их часть была получена Людвигом ещё до их знакомства. Краска впитывается, оставляя едва заметное свечение. Ярти морщится, думая, что в следующий раз надо брать краску у другого продавца. Эта всё-таки недостаточно качественна... Только вот где этого продавца в Ночи найти?! Хорошие краски, как известно, продаются только в Утре и Полудне. А туда… — Или ты себя к Клану не причисляешь?

— Как я могу? — следующая линия выходит чуть неровной, что Ярти списывает на усталость после Тьмы. Нет. Она ни капли не волнуется. — Разумеется, я — часть Клана. Но у нас есть и более умелые маги. Да и не мог ты знать, что я вернусь именно сегодня. Или ты сейчас хочешь сказать, что ждал бы? Ты дурак?

— Я надеялся. Да и другие маги сейчас занимаются остальными пострадавшими. Сыновья… стали сильнее… Энни, будь так добра — прикажи принести кофе. Я с ног валюсь, а мне сегодня ещё пол-Ночи обшаривать. Хорошо хоть в Сумерки Мартин согласился отправить другой отряд. — Людвиг откидывается на спинку кресла так, что светлые волосы рассыпаются по тёмной кожаной обивке, и прикрывает глаза. Ярти заставляет себя вести линию плавно, не поддаваясь желанию выплеснуть в рожу этого… человека… всю краску. Тихим голосом, от которого Людвиг ощутимо вздрагивает, что смешно, на самом-то деле — второй человек в Клане боится какую-то колдунью! — просит объяснить, что случилось. — Побег из лаборатории, принадлежащей любовницам Мартина, случился. Мартин в обмен на какие-то выгоды для Клана пообещал сбежавшего разыскать…

— Это он тебя так? — уточняет Ярти и тут же вспоминает, что Людвиг только что упомянул сыновей.

— Если бы! Я этого сбежавшего ещё в глаза не видел… благодарю, Энни, — Людвиг принимает из рук Энни чашку, которую она принесла сама — видимо, из уважения, и делает мелкий глоток в то время, пока Ярти откладывает кисть и проводит над получившимся символом ладонью. Плохо. Очень плохо. Проклятие, которое… — В это же время в Утре на один из храмов напали сыновья и что-то там похитили. Их гоняют по всем слоям ещё с ночи… вот один из таких мне и удружил.

Неплохо так удружил, надо сказать. Ярти медленно, стараясь, чтобы ничто не выдавало её состояния, завинчивает крышку на бутыльке, протирает кисть смоченной в специальном составе… заканчивающемся, между прочим!.. салфеткой, укладывает всё в шкатулку и опускает в сумку. Плохо. Очень плохо… Людвиг умрёт через сутки, если ничего не сделать. Проблема только…

— Ну, что там?

— Тебе правду?

— Значит, всё херово? — Людвиг допивает кофе быстрыми мелкими глотками. — Я хоть смогу сейчас вернуться к моим людям?

— Не выражайся. Тебе не идёт, — сухо замечает Ярти. — Сможешь. До завтрашнего утра с тобой всё будет в относительном порядке. Потом умрёшь. Нравится?

Людвиг пожимает плечами. Вопросительно смотрит на неё. Ярти вздыхает. Ну, разумеется! Она всё сделает. Сейчас оденется, примет таблетку с витаминами, раз уж сеанс под лампой накрылся, и отправится опять в Тьму… А ведь так хотелось выспаться…

— Я тебя до точки выхода подброшу.

Разумеется! Или он думал, что Ярти отправится туда самостоятельно? Она быстро натягивает на себя майку и куртку, кое-как застёгивает пояс штанов, думая, что всё-же надо меньше жрать шоколадки и прочую дрянь… и ведь даже несколько дней в Тьме не помогли!.. и выходит прочь из комнаты. Несколько минут на лифте, короткий переход по освещённой неоном, который всё равно неспособен перебить темноту Ночи и её холод, дорожке до авто, и можно ненадолго позволить себе задремать, пока Людвиг — на редкость молчаливый сегодня — везёт её в нужное место. Жаль, на полноценный сон теперь можно даже не надеться. Ярти закрывает глаза и пытается продумать путь в Тьме. То, что ей сейчас нужно, разумеется, не растёт перед точкой выхода. О, нет! Так повезти ей не может. Никогда не везло…

…На точке — крохотном пятачке на пустыре за заводскими постройками, расположенными возле Пепельной Звезды — едва ли не самого старого перекрёстка в городе, они оказываются, как кажется Ярти, мгновенно. Ярти кое-как выбирается из машины, ёжась от ветра. Почему-то именно здесь ветер дует всегда. Когда сильнее, когда — слабее, но всегда. И, накладываясь на почти вступившую в свои права зиму, это… бесподобно. Людвиг выбирается из машины следом за Ярти и, опершись на капот, неторопливо закуривает. Точка освещается только светом из машины и отблесками реклам из отдалённого от этого места города. Ярти во второй раз за сегодня вытаскивает набор и снимает с себя куртку и майку. Хорошо хоть ноги разрисовывать необязательно…

— Пока ты спала, сообщили, что на королевскую семью было совершено нападение, — мимоходом сообщает Людвиг, пока Ярти смешивает «серебро» и черную краску… стоило бы, наверное, добавить «изумруд», но… Ярти не ощущает острой необходимости в этом. Вероятно, там, где она окажется после перехода, нет того, на что настроен изумруд… Это радует — только ядов ей сегодня и не хватало… Нападение?! Ярти вскидывает голову. Людвиг равнодушно пожимает плечами. В самом деле! Какой им интерес до королевской семьи? Да и вообще до Утра и Полудня… Тем же нет дела до Ночи и Кланов?.. И пусть так будет и впредь! Ярти вынимает самую тонкую кисточку и начинает рисовать на коже плеч и животе. Хорошо ещё, что на спине не так уж и нужно… — Выжили две княжны и, вроде бы, один из мальчиков. Хотя тут я не совсем понял…

— Аристократы оживились? — насмешливо морщит нос Ярти. — Надо думать, отец подружек Мартина сейчас преисполнен надежд…

Людвиг хмыкает, выплёвывая окурок. Тот падает в мокрую от растаявшего снега траву.

Ярти наносит последнюю линию, укладывает набор в шкатулку, медленно одевается… второй раз за неполный час! Забавный сегодня денёк…

— Всё. Уезжай, — требует она после того, как Людвиг легко целует её в макушку. — Терпеть не могу, когда ты ждёшь до последнего. Как вернусь — вызову. — Может быть. Если будет в состоянии. — И не вздумай блокировать татуировку.

— Да, моя госпожа, — ровным тоном произносит Людвиг, садясь в машину.

Ярти провожает взглядом быстро удаляющиеся красные огни задних фар, потом выдыхает и тянется магией к рисунку на коже. Тот вспыхивает сразу, утягивая на иной слой города. В животе противно сосёт, и колет где-то рядом с сердцем. Спустя несколько секунд Ярти на ощупь вытаскивает из кармана куртки небольшую бутылку с светящейся пыльцой, встряхивает и оглядывается.

Камень. Какая-то площадка, судя по всему…

Камень, если Ярти правильно помнит, находится в южной части города в Тьме… Хм… а то, что нужно найти, чаще всего встречается на севере…

Хорошо ещё, что сама область, которую город занимает в Тьме, сравнительно небольшая. Особенно, если сейчас добраться до склона… западного… и пройти по нему… Тогда вообще можно не волноваться о том, что кто-то встретится по пути. Что ж…

Ярти поудобнее закрепляет сумку попросту в очередной раз вырезав нужный символ на коже ремня… скоро тот порвётся от таких вот извращений окончательно… и, поудобнее перехватив бутылку, начинает спускаться с площадки, надеясь, что лестница тут достаточно целая, чтобы не переломать себе ноги.

И стоит поторопиться — у Людвига не так уж и много времени.

***

Город Святой Анны. Слой Сумерки. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 18:45 по местному времени.

Ему нравится то, что он видит. Нравятся запахи скошенной травы и ветер. Нравится эта темноволосая хрупкая девушка, которая с такой уверенностью сейчас идёт по городу, стараясь при этом, впрочем, выбирать места относительно безлюдные. Потому что, «с такой внешностью и в таких тряпках, как у тебя, появляться в приличном обществе нельзя!»… Что не так с его внешностью, он не имеет ни малейшего понятия. Как и с одеждой. Он украдкой — так, чтобы Аглая не видела — осматривает изрядно запачкавшиеся от лазанья по странным тупикам рукава рубахи и где-то успевшие порваться штаны, кое-как прикрывающие босые ноги. Потом перекидывает через плечо волосы и смотрит уже на них…

— Хватит себя рассматривать, — прикрикивает на него Аглая, перелезая через забор из деревянных досок. — Поверь, ничего, что было бы достойно такого повышенного внимания, в тебе нет.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что я привлекаю внимание? — Спрашивает он, с ходу перепрыгнув через забор. Приземляется, подняв облачко пыли, от которого тянет чихнуть. Он зажимает переносицу, как делал всегда один из учёных, чтобы сбить зуд в носу. Аглая смеривает его странным взглядом, одновременно разгоняя пыль перед собой ладонью. — Ты что-то знаешь обо мне?

— Помимо того, что ты выглядишь, как сбежавший из психушки? Причём — явно из отделения для особо буйных… Ой, не спрашивай! — Аглая машет на него руками. — Это такое место, где держат… не совсем здоровых людей… Ну, знаешь, тех, кто видит и слышит странное… Я не имею в виду наших магов, конечно. — Аглая осторожно высовывается из-за угла, но тут же прячется обратно. Он прислушивается — мимо переулка, в котором они с Аглаей прячутся, пробегают трое человек, про которых, судя по звукам, что они издают, он бы сказал, что те весят гораздо больше, чем им бы следовало. — А что я должна знать? Ты и правда из психушки сбежал?

— Я… я не знаю, — растерянно сообщает он. Было ли то место, откуда он сбежал, этой самой психушкой? Вроде бы учёные называли это лабораторией, но… Спросить-то не у кого… — Там было много людей в белом и охраны. И они хотели, чтобы я делал то, что они мне приказывали.

— И как ты там оказался? — Аглая срывается с места и пересекает ненадолго опустевшую улицу, скрывшись в противоположном переулке. Он бежит следом, чувствуя, как камешки больно впиваются в босые ступни. — Быстрее давай, а то тебя заметят!

Она протискивается между стоящими почти вплотную домами.

— Я не знаю, — отвечает он. — Я всегда там был… Что ты хочешь..? — он смотрит, как Аглая торопливо стаскивает с лежащего возле самой стены человека одежду.

— Надевай. А то так и будешь привлекать к себе внимание всех встречных, — приказывает Аглая. Он нерешительно протягивает руку к одежде. Может, здесь это так принято? Но… разве такое не… в тех книгах, что ему давали читать, ни о чём таком не говорилось никогда. Или там рассказывалось о каком-то другом мире?.. Он кое-как стаскивает с себя рубаху потом начинает распускать завязки на полосатых штанах и краснеет. Аглая фыркает и демонстративно отворачивается. — Как тебя зовут? — он недоумённо молчит. Зовут? Учёные называли его экспериментальным объектом под номером 900/123/12, принадлежащим второй малой лаборатории… И он никогда и не задумывался, что это…

— Что? Ты и этого не знаешь? — Аглая поворачивается. К счастью он уже успел одеться и сейчас пытался натянуть на себя обувь, сражаясь со шнурками. Аглая окидывает его взглядом, морщится, но кивает, мол, нормально. Он в этом сомневается. — Хорошо. Я буду звать тебя Рик. Не против?

Он… Рик пожимает плечами. Ну, пусть будет так. Какая разница?

Она вытаскивает из волос шпильку и, поковырявшись в замке, открывает дверь, бормоча, что это просто невероятная удача — найти здесь двери, не запертые ни на магические, ни на электронные замки. Внутри значительно темнее, чем снаружи, и пахнет пылью. Хотя и снаружи за всё то время, пока они с Аглаей прячутся от преследователей, так и не рассвело. А ведь он так хотел посмотреть на солнце, отсветы которого видел иногда через небольшие окна в коридоре. Он набирается смелости спросить об этом Аглаю. Та несколько минут просто смотрит на него, почти не мигая. Он чуть пятится, понимая, что явно спросил что-то не то.

— Ты видел солнце? — шёпотом спрашивает Аглая, резко подаваясь вперёд. Так, что Рик невольно отшатывается. — Настоящее?! Какое оно?

— Тёплое. И… яркое. Жёлтое. — Какое? Он понятия не имеет, как это описать!

— О… — Аглая вздыхает, заправляя за ухо ещё более чёрную в этой темноте прядь волос. — В Сумерках Солнца практически не бывает. Говорят, что ближе к окраине летом можно увидеть, как солнце немного поднимается над горизонтом… Но и только. Ну, или податься в горы, куда никто в здравом уме никогда в жизни не отправится — там можно солнце рассмотреть гораздо лучше. Но сейчас, осенью, и там его почти не бывает… Впрочем, в Ночи вот, например, солнца не бывает и вовсе. Там вечная темнота. А ты… ты бывал В Утре? Или в Полудне? Я мечтаю побывать в Утре! Знаешь, говорят, что туда нельзя попасть без разрешения, иначе ты умрёшь. Но я думаю, что это байки, чтобы никто не решался проверить на себе. Как думаешь?

— Я не знаю. Я всегда был в одном месте. И видел солнце только через окно. А почему тут не бывает солнца?

— Потому что город так устроен, — пожимает плечами Аглая. Она плотно задёргивает шторы, но при этом всё равно позволяя себе лишь включить небольшой фонарик, и проходится по комнате, бесцеремонно выдвигая ящики комодов и изучая содержимое. Что-то даже запихивает в рюкзак, который нашла тут же. — Я никогда не задумывалась об этом, правда. Да и вообще…

— А почему ты вылезла через окно? — он, наконец, решается сесть в одно из кресел. То чуть поскрипывает, но, кажется, не собирается разваливаться.

— Потому что тётка решила продать меня в бордель. Я сама слышала, как она договаривалась с клановцами, что те придут за мной сегодня. А я решила не дожидаться их появления.

— А что такое бордель?

— Ты такой милый! — Аглая хохочет в голос, запрокинув голову. Он озирается, боясь, что их кто-то услышит. Впрочем, Аглая тут же берёт себя в руки. И возвращается к обшариванию комнаты. Из ящика стола она выгребает какие-то бумажные квадратики, похожие на те, что Рик иногда видел у учёных или охранников. — Это такое место, где женщины продают себя… ну, свои услуги… Ай! Ты всё равно не поймёшь! Короче говоря, это плохое место. И порядочной девушке там делать нечего. Вот я и решила сбежать. Сегодня переночую здесь — я узнавала, что хозяева не появятся тут до конца недели — а потом отправлюсь к другу. Он обещал помочь. Рик! А пойдём со мной?

Рик пожимает плечами. Куда ему идти, он всё равно не имеет ни малейшего понятия, так что… почему бы и нет? Аглая, кажется, действительно рада его ответу. Так, что даже заняв кровать — и позволив Рику устроиться на диванчике, похожем на тот, что стоял у одного из учёных в его кабинете — она долго возится и фонтанирует идеями насчёт того, что они будут делать дальше. Рик не узнаёт, до чего Аглая успевает договориться — усталость всё же берёт верх.

Утром, которое мало чем отличается от ночи — светлее так и не становится из-за того, что пусть небо и перестало быть чёрным, но при этом погасили фонари — он и Аглая выбираются из дома и всё так же задворками выбираются в центральную часть города. Попутно Аглая рассказывает то, что знает про город. Про Сумерки, если говорить точнее, потому что нигде, кроме Сумерек, Аглая не бывала. И про тётку и то, как вообще к ней попала.

— Моих родителей убили полгода назад, — как бы между делом сообщает Аглая, накидывая на голову капюшон и шёпотом радуясь тому, что сегодня накрапывает дождик. Он повторяет её действия, убрав волосы под ткань, потому что ощущать, как по голове растекаются противные капли воды, льющейся с неба, ему совершенно не нравится. — Дом продали за долги, а меня отправили к тётке, которая является моей ближайшей родственницей. — Аглая хватает его за руку и тащит через широкую дорогу на противоположную сторону. Он только и замечает, что автомобили, как назвала их Аглая, не двигаются, пока они вместе с толпой других людей идут мимо. Вероятно, это как-то связано с той коробкой, что светит попеременно тремя цветами. Рик хмурится, пытаясь вспомнить, читал ли он о подобном, но… Нет. Кажется, нет.

Оказавшись на другой стороне, они направляются в сторону светящегося разноцветными огнями здания. Аглая поясняет, что её друг обещал ждать именно здесь.

Они не успевают дойти всего с полсотни шагов…

В здание на большой скорости врезается автомобиль, разбрызгивая разбившуюся в крошку облицовку. Из машины выскакивают люди, держащие в руках… он морщится. Примерно такое же оружие было у охранников там, откуда он сбежал. Может… Следом за ними появляются другие люди, мало чем, кроме одежды, отличающиеся от первых.

Раздаются выстрелы. Крики людей, спешащих убежать подальше… не всех — некоторые торопятся заснять всё, что происходит, на камеры. Так поясняет Аглая их действия. Он мало что понимает в том, что сейчас происходит. Но то, что и те, и другие задействуют силы… он ярко вспоминает символ, что закрывал его комнату… Маги. Это он понимает сразу же, как только один из людей отбрасывает оружие и с воплями боли начинает прорастать цветами, катаясь по дороге. Недолго — кто-то добивает его несколькими выстрелами.

В здание попадают несколько… наверное, пуль. Он не уверен, что это именно пули, но — всё же оружие немного отличается от того, что носили охранники в лаборатории, но, наверное, это всё равно пули. Окна по всей стене вылетают, а сама стена идёт трещинами.

Страшно…

Страшнее, чем то, что было, когда он сбегал из лаборатории.

Он понимает, что Аглая крепко ухватила его за руку и теперь тащит подальше от этого всего.

Далеко убежать не выходит — рядом падает тело одного из сражающихся людей. На его спине болтается на почти оторвавшейся лямке рюкзак, из которого выглядывает какая-то невзрачного вида шкатулка. Аглая, не долго думая, вытаскивает ту и бросается бежать, так и не выпустив его руку. Потом резко останавливается.

— Если ты и правда был в Утре, то должен знать, как переноситься с одного места в другое! Перенеси нас туда, где мы ночевали. Немедленно!

Он не понимает, что именно Аглая имеет в виду под переносом, да и вообще не уверен, что попасть из одного места в другое по желанию у него получится, но он прекрасно помнит, что именно ощущал в тот момент, когда летел вниз из окна. Он прикрывает глаза и заставляет себя воспроизвести то ощущение.

Не с первой попытки, но у него получается.

Они оба проваливаются куда-то…

Здесь темно. Очень темно. Только горящие впереди, в конце тесного переулка, огни реклам — так это Аглая называла? — дают пусть и не очень хорошее, но всё же освещение. Только его слишком мало. Не для того, чтобы видеть, конечно — Рик неплохо так ориентируется и при самых крохотных искрах огня, что выяснил ещё в лаборатории — для того, чтобы дышать. Он чувствует, что задыхается от давящей на сознание темноты вокруг. От чёрного пустого неба, на котором нет звёзд. От уходящих вверх домов без окон. От малочисленных людей, стремящихся поскорее убраться с того места, где они с Аглаей оказались. От холода, который сковывает душу. Рик зябко ёжится и оглядывается на Аглаю.

— И где это мы? — Аглая вертит головой, рассматривая всё вокруг. — Ночь?! Почему ты не мог перенести нас поближе к солнышку? Мне… не нравится здесь. Совсем не нравится…

Аглая хватается ладонью за грудь, комкая блузу. Дышит рвано, с хрипами. Он растерянно смотрит на это, не зная, чем помочь. Внезапно Аглая оступается и грузно падает на землю, почти переставая дышать. Он испуганно вскрикивает, тут же зажимая себе рот. Наклоняется, чтобы проверить…

Жива. Но без сознания. И непонятно, что с ней случилось, и что делать дальше. Наверное, надо попробовать вернуться туда, откуда они пришли, но Рик понятия не имеет, как это сделать. Кроме того, сейчас он — Рик прислушивается к ощущениям — кажется, всё равно не сможет сделать ничего подобного. Но, наверное, надо унести Аглаю отсюда хоть куда-то.

Он поднимает её на руки, делает несколько шагов…

Чуть поодаль ткань мира рвётся пропуская кого-то… Он прислушивается, стараясь понять, кто это может быть. Потом видит — и радуется, что находится на достаточном отдалении, чтобы его самого не заметили — женщину. Похожую на одну из учёных. Она всегда была особенно злой. Рик вздрагивает, вспоминая, как больно всегда было, когда она начинала его «тестировать». Рик задумывается, потом кивает сам себе. Кажется, лучше будет оставить Аглаю здесь… Может, женщина эта и не настолько похожа на ту? Он осторожно опускает Аглаю обратно на дорогу, тщательно застёгивает её рюкзак, запихав ларец, который вызывает странные ощущения, как можно глубже, и обрушивает рядом с ней один из столбов, привлекая внимание женщины. После этого он сбегает с места так быстро, как только может.

Остаётся надеяться, что она поможет Аглае. Потому что сам он всё равно ничего не может сделать.

Город Святой Анны. Иллюзорий. Восьмое октября 2347 года от заселения планеты. 07:10 по местному времени.

Эта комната никогда не нравилась Кристиану. Но Паук почему-то постоянно назначает встречу именно тут. Кристиан касается знаков на лице, смотрит на оставшуюся на пальцах краску. Вздыхает. Потом прижимает пальцы к татуировке, ползущей от ухе к виску, и спускается в коридор. Один из тех, которые меняются всякий раз, когда попадаешь сюда снова. Кристиан предпочитает другие — более устойчивые, но… это же Паук! Сегодня коридор изображает из себя что-то похожее на средневековый замок — как в тех старых книгах, что были привезены сюда ещё первыми переселенцами. Кристиан косится на узкие, больше похожие на бойницы окна, за которыми можно рассмотреть сгенерированную картинку луга с передвигающимися по нему селянами, и вздыхает. Сюжеты коридора не блещут оригинальностью совершенно. Кристиан находит первое попавшееся зеркало и корректирует внешность.

У него нет ни малейшего сомнения в том, что Паук прекрасно знает, кто именно скрывается под той маской, что сейчас создаёт Кристиан… А так же и в том, что о личности самого Паука Кристиану неизвестно ровным счётом ничего. Как, впрочем, и большинству тех, кто так или иначе пересекается с этим… существом.

Как же это раздражает!

Кристиан следит за тем, как его облик перетекает в подобие мерцающей спирали. Да, кто-то может сказать, что это пафосно, но… ну, не принимать же облик загадочного странника, которые опять вошли в моду у местной тусовки?! Хуже только всевозможные вариации на тему животных… на фоне которых облик Паука смотрится даже в чём-то оригинально…

Кристиан кивает себе, отметив, что спираль на мгновение изгибается, отражая таким образом жест, и тут же возвращаясь в исходное состояние.

Убожество… Но на одну встречу вполне себе хватит.

Если бы не необходимость вытрясти из Паука хотя бы крохи информации, Кристиан ни за что бы не стал здесь появляться. И уж точно не стал бы рядиться в подобное.

Нужная комната находится моментально — дверь в неё покрыта мхом, в котором снуют мелкие насекомые. Ручка выглядит, как обглоданная кость… человеческая. С фантазией отвратительно не только у создателей коридора, но и у Паука, который сейчас находится внутри.

Тот, интересно знать, хоть раз в своей жалкой жизни видел в реальности человеческие кости? Видел то, что остаётся после нападения тварей Тьмы? Вероятно, нет. И при этом смеет… Кристиан морщится, отмечая, что это тут же проявляется в виде сменивших тон искр, что снуют по спирали. Н-да… придётся как-то контролировать эмоции, если уж это облик выдаёт его с головой. А ведь Кристиан не в последнюю очередь выбирал его, чтобы Паук не мог прочитать по его лицу…

Дверь захлопывается с оглушительным грохотом, стоит только Кристиану оказаться внутри. Тот даже не вздрагивает, безразлично пожав плечами, что выливается в какой-то замысловатый изгиб спирали, в ответ на пристальный взгляд Паука. Который, в отличие от самого Кристиана, как и всегда находится в привычном уже образе кота. Почему при этом его называют Пауком… Не имеет значения. Важно лишь то, что Паук может знать.

— А-а! Здравствуй-здравствуй, уважаемый Сновидец! — вкрадчивым тоном произносит кот, переступая с лапы на лапу. Запрыгивает на трухлявый ствол поваленного дерева и садится, обернув дымчато-чёрным хвостом лапы. — Я ожидал встречи с тобой…

— Прекращай трепаться попусту, Паук, — обрывает его Кристиан. Ожидал он, видите ли! Вероятно, он считает, что все вокруг должны тут же нестись к нему, стоит только Пауку щёлкнуть пальцами! И ведь… Кристиан обрывает мысль. И ведь хватает наглости поминать имя, которое… неуместно. Кристиан заставляет себя выровнять дыхание — хотя бы потому, что это в исполнении мерцающей спирали выглядит на редкость идиотски — и напоминает себе, что не стоит впадать в ярость только из-за того, что кто-то может быть в курсе его проблем со… снами. Это же Паук! Он вообще всё и про всех знает. Так что — какой смысл беситься? Кристиан оглядывается вокруг, с отвращением убеждаясь в том, что, кроме замшелых пней, ничего подходящего для сидения нет. Впрочем, какая разница — будет он сидеть или стоять, если всё это не более, чем проекция? Дурацкое восприятие психики, диктующей определённые последовательности действий. Которые особенно нелепо смотрятся в иллюзории. Только вот избавиться от них никому ещё толком не удалось… — Что тебе известно про нападение на храм сегодня ночью?!

— Что-то… С чего такой интерес к бедным сыновьям? — кот начинает вылизывать лапу, то ли потакая инстинктам, вбитыми в подсознание стереотипами о поведении животных, то ли просто играя на публику. Кристиан выгибает бровь, на секунду задумавшись, как это может выглядеть у спирали. Ох, да какая разница?! Если Пауку надо, то пусть он и разбирается… — Помнится, пока они грызлись с Кланами Ночи, никого, кроме самих Кланов, не волновало их существование… Что же изменилось теперь? То, что они стащили из храма, не так ли?

— Откуда ты… — Кристиан осекается, понимая, что только что подтвердил догадки Паука, если тот, разумеется, ещё сомневался в… хоть в чём-то. Кристиан подавляет желание выругаться в голос. Кот продолжает вылизываться, словно бы не произошло ничего необычного. — Это реликвия принадлежит храму, и ты…

— И я вполне могу оставить её себе, если доберусь до неё раньше, чем остальные заинтересованные… Сам понимаешь, что, чем бы это ни было, оно может оказаться полезным и для меня.

— Чего ты хочешь? — Плохо. Вот так вот сдаваться — плохо. Но Кристиан понимает, что не в его нынешнем состоянии соревноваться в подколках. Да и выставлять условия — тоже не выйдет. Увы, но о том, кто такой Паук в реальности, Кристиан не имеет ни малейшего представления. И выяснить это до сих пор не вышло ни у кого из сотрудников Кошмара. Да и у сторонних специалистов… Как не удалось выйти ни на одного из тех, кто знаком с Пауком в реальности. А ведь таких не может не быть. Даже если это — отшельник, выходящий на связь исключительно через иллюзорий. Разве что это порождение самого иллюзория, но в подобное даже Кристиан с его-то особыми взаимоотношениями с иллюзорием и некоторыми областями магии неспособен поверить.

— Что именно произошло в поместье Волковых сегодня утром? — ошарашивает его Паук. Настолько, что Кристиан едва не теряет контроль над обликом и не оказывается перед Пауком в… хотя, надо думать, это не сильно бы Паука удивило. Можно подумать, тот не в курсе того, кто такой Кристиан! Но… Волковы? Там что-то произошло? — Ответь, и я расскажу тебе всё, что мне известно про сыновей. Но учти — если я получу то, что мне интересно, из других источников… — Коты не улыбаются. Но Кристиан готов клясться, что видит сейчас именно улыбку. Мерзкую, полную превосходства улыбку. — Даю тебе время до полудня — идёт? С правом разрыва договора с моей стороны в любое удобное мне время, разумеется…

Кот, не дожидаясь ответа, спрыгивает с дерева и проходит мимо Кристиана по шуршащей траве, высоко задав хвост. Дверь комнаты предупредительно открывается. Не дожидаясь того момента, когда Паук прикоснётся к ним.

Как это… Неважно. Не имеет значения. Тем более, что это не более, чем очередной эффектных ход призванный вызвать у собеседника шок. И Кристиан совершенно точно не собирается вестись на подобное. Как бы Паук ни проделывал подобное с иллюзорием, это всего лишь трюк. И только так к нему и стоит относиться.

Оставшись один, Кристиан развеивает облик, поддаваясь желанию и протирая лицо ладонями, чем в реальности бы точно стёр все знаки.

Он не утруждает себя выходом в коридор, прямо из комнаты возвращаясь в реальный мир. Кристиан откидывается на спинку кресла, кладёт руки на подлокотники и вытягивает ноги, стараясь переждать момент переключения между реальностью и иллюзорием. Который, как и всегда, для него… неприятен. Боль стреляет в виски, заставляя задерживать дыхание… И почему из всей семьи только у него несовместимость с этой дрянью?! Даже младшие, которым ещё по возрасту не позволено соваться в иллюзорий, оставляя лишь более простые способы, шастают туда, как… И ведь ни запреты, ни уговоры, ни подробный рассказ о том, что случается с несозревшим мозгом, попавшим в иллюзорий, не помогают!

И почему из всей семьи только он унаследовал то, из-за чего… Кристиан фыркает, игнорируя то, что от этого боль ещё сильнее ввинчивается в виски. Вот только жалеть себя не хватало для полного счастья!

Кристиан выравнивает дыхание, осторожно выпрямляется в кресле и внимательно смотрит на собственное отражение в стоящем напротив зеркале, которое по-хорошему следовало бы выкинуть. Ну, не место ему в кабинете, что бы по этому поводу не думали мелкие! Но отражение хорошее — прямой нос, узкое лицо, золотистые глаза, моментально выдающие в нём представителя одной из влиятельнейших семей города… смазанные знаки… Кристиан раздражённо выдыхает и лезет в верхний ящик стола за набором.

Смывая испорченные знаки и осторожно нанося новые, Кристиан не перестаёт думать о словах Паука. Что именно случилось у Волковых? Зачем это Пауку? И откуда, скажите на милость, он вообще узнал про то, что там что-то произошло?!

Спустя несколько минут, потраченных на запугивание секретаря, Кристиан узнаёт про покушение. Удачное покушение! И откуда только Паук… Хотя, он же вообще знает про всё и всех. Или удачно делает вид, что знает. Кристиан ещё раз пугает секретаря приказом принести кофе.

Почему, интересно, о покушении ничего неизвестно? То, что это не пустили в эфир… пока что, понятно — мало ли как могут отреагировать представители тех же Кланов, которые давно и в определённом смысле небезосновательно считают Ночь отдельным городом, не имеющим никакого отношения к прочим слоям. Что не мешает лидерам Кланов переселяться в эти самые слои. Кристиан делает глоток, морщась от горечи. Лучше было бы, конечно, вколоть стимулятор, но не хочется лезть в аптечку, да и он терпеть не может эту поделку «Нового Дня». Как и все прочие. Ну, кто может поручиться, что эта дрянь не окажет какое-то мерзкое побочное действие… запланированное этими двумя сучками? Или их папашей…

Так… стоит подумать. Сегодня ночью случилось нападение сектантов на храм, откуда они похитили нечто ценное. Чуть позже — покушение на семью князя… Не слишком ли много активности на одну-единственную ночь? Не сектанты ли стоят за этим?

…Если вспомнить последний на этот час доклад, то сектанты в какой-то момент попросту прекратили сражаться — и это при том, что преимущество было явно на их стороне… ох, стоит говорить честно хотя бы в собственных мыслях!.. они едва не размазали ровным слоем магов Кошмара! Что даёт повод задуматься о качестве подготовки. Серьёзно так задуматься… Но почему-то они предпочли попросту сбежать, оставив всех в недоумении… если перевести на нормальный человеческий язык то, что сказал командир отряда, наблюдавший всё это собственными глазами.

Они… узнали о том, что покушение было удачным? Или… нет. Кристиан мотает головой. Паук не интересуется настолько простыми вещами. Да и… Кристиан ни капли не сомневается в том, что у Паука есть свои люди среди сектантов. И он вполне мог узнать подробности и у них. Но он потребовал ответ от Кристиана. Или это способ поиздеваться? О! С него станется! Кристиан аккуратно ставит опустошённую чашку на блюдце, выравнивая её так, чтобы ручка смотрела на входную дверь. Потом ещё раз смотрит в зеркало, проверяя, достаточно ли ровно получились знаки — не раз бывало, что вроде бы идеально нанесённый знак спустя несколько минут начинал расплываться, уродуя сам себя. И того, на ком он находится. Да, разумеется, на свойства знака незначительное различие в толщине линии или неровность не влияет, но…

По счастью, на этот раз всё идеально.

Кристиан кивает самому себе и, прихватив папку с отчётом о нападении на храм, отправляется в кабинет отца. Тот, конечно, будет совершенно недоволен тому, что сектанты всё ещё не пойманы, но Кристиан планирует отвлечь его известием о семье князя. Он ни капли не сомневается в том, что отец будет… взволнован. Перспективой занять трон, разумеется. Что ж. Это более чем устраивает Кристиана — пока отец будет строить планы на корону города Святой Анны, сам Кристиан разберётся с сектантами. А то неприятно признавать, что никому и правда не было дела до них, пока те убивали представителей Кланов… которые, между прочим, в отличие от собственных подчинённых сумели дать сектантам достойный отпор — один из командиров отряда… Карл Смит, кажется… сообщил, что представители клана Снежных Лис оказали им помощь, расправившись с парой десятков сектантов.

Может, стоит пообщаться с командиром того отряда Клана? Это ведь сын главы Клана, не так ли? И попробовать объединить усилия…

Но сначала неплохо будет узнать, что именно делали Лисы в том районе города, если, как помнит Кристиан из уроков отца, это были Сумерки, которые, вроде как, к владениям Кланов не имеют отношения? Не охотились ли они за тем же, за чем и сектанты?

Впрочем, это можно прояснить и позже.

Кристиан кивает идущим навстречу сотрудникам офиса, которые что-то оживлённо обсуждают, выглядя при этом совершенно безобидно… Кристиан чуть ёжится, вспомнив, что именно эти трое вытворяли на поле боя… Он замирает перед дверью в отцовский кабинет, собираясь с духом. Сейчас стоит выкинуть из головы всё лишнее — и о короле, и о Кланах можно подумать потом… да. И о Пауке — тоже. Особенно — о Пауке.

Кстати. Имеет смысл узнать нужную ему информацию в обход Паука. Тогда сделка попросту не состоится…

Кристиан решительно стучит по дереву двери.

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 05:40 по местному времени.

Ярти устало шагает вдоль улицы, про себя ругаясь на тех идиотов, что решили опять сэкономить на освещении. И ведь сами же живут на этих же улицах — она знает это наверняка! Будь это иначе, ещё можно было бы понять, но неужели им нравится находиться в постоянной темноте? Ярти косится на дальний конец переулка, который освещён огнями фонарей и реклам с основной улицы. Наверное, следовало бы выйти туда, но Ярти чувствует волну отвращения при одной только мысли об этом. После нескольких часов блужданий по Тьме сама мысль о контакте с хоть каким-то источником света… Как бы странно это ни было. Только вот ругаться при этом на жителей конкретно этого переулка за то, что они отрезали свет — венец логичности! Ярти фыркает и потирает безбожно зудящую кожу под почти истаявшими знаками.

Ярти запинается обо что-то и едва не пропахивает носом улицу, только усилием воли не опускаясь при этом до откровенного мата. Всё-таки воспитание матери и гувернантки, которая, несмотря на не самое блестящее положение семьи, у них с сёстрами всё-таки была, даёт о себе знать — Ярти даже мысленно не позволяет себе неприличных выражений. Что, наверное, довольно забавно выглядит на улицах Ночи.

Кое-как ухитрившись не упасть окончательно — то, что местами покрытого выпавшим снегом асфальта коснулась одна ладонь и колено, не значит ровным счётом ничего! — Ярти рассматривает то, из-за чего едва не грохнулась.

Человек.

Не сказать, что так уж необычно для Ночи, но… Ярти вытаскивает из рюкзака шкатулку с набором и, посетовав, что в последнее время краска расходуется в совершенно диких количествах… не говоря уже про растворитель и прочее… быстро рисует на тыльной стороне ладони знак, призывая небольшой сгусток света, от которого начитают слезиться глаза и голову простреливает болью, и несколько недоумённо рассматривает совсем юную — не старше пятнадцати — девчонку. Без сознания. Причём — одетую и вообще целую, что уже довольно-таки странно для данной части Ночи. Если бы она обнаружилась в таком виде, например, на освещённой улице, то это ещё можно было бы понять. Всё же, что бы ни говорили жители остальных слоёв, но ночные никогда не были скотом! Но… в переулке! На окраине! В одном из мест, где проще всего попасть в Тьму… и куда из Тьмы может забрести всякое, и… Ярти снимает рюкзак с плеча и сбрасывает на асфальт, присаживаясь на корточки рядом с девчонкой. Осторожно переворачивает её на спину, чтобы получше рассмотреть. Бледная, но не настолько как ночники. Больше похоже на сумерчников. Тощая (что, собственно, не вызывает вопросов — хоть Ночь, хоть Сумерки… это не те слои, где можно ожидать пышущих здоровьем людей… по крайней мере — не таких, как эта девчонка), волосы тёмные. Одежда — серая кофта с вышивкой, джинсы, заляпанные чем-то, кроссовки невнятного цвета — всё же плюс от не до конца сошедших знаков на лицо — даже небольшого огонька, что получилось призвать, хватает, чтобы рассмотреть все подробности — кепка что валяется рядом. Рюкзак, по-видимому, с вещами. Ну, если обрядить её во что-то поприличнее, откормить и накрасить, то… Ярти морщится, недобрым словом поминая Энни. Та, конечно, помогла ей в своё время и продолжает помогать до сих пор — Ярти до конца своих дней будет Энни благодарна… да и подругой давно стала, но перенимать её взгляд на жизнь, это уже излишне.

Как она тут оказалась? И… что с ней делать? Судя по тому, в каком она состоянии — Ночь её не приняла. Что означает, что девчонка здесь появилась нелегально. И… не протянет долго без посторонней помощи. Вопрос в том, поможет ли ей кто-то. Хотя в первую очередь интересно, конечно, почему она при таком-то раскладе до сих пор не сдохла… Да. Помощь девчонке явно необходима, но кто согласится взвалить на себя подобное… счастье?

Уж всяко не Ярти! Ей и так надо поскорее вернуться к Энни и снять с Людвига проклятие — зря она, что ли всю ночь убила на поиски ингредиентов?!

Только вот непонятно — почему она в таком случае выбрала именно этот путь? Отсюда до Пёсьей Звезды — несколько километров по прямой. Есть ведь и более удобные точки выхода… но… как будто бы её что-то тянуло именно сюда…

Ярти прищуривается и, не веря самой себе, указательным пальцем — без применения краски, лишь на собственной силе, которой после Тьмы не сказать, чтобы было в избытке — рисует на ладони девчонки несколько знаков. Те не истаивают, как должны были бы, а вплавляются в кожу.

Только этого не хватало!

Ярти зло шипит. У кого хватило мозгов, чтобы… Это же!.. И что теперь с этим всем делать? Она не собирается ввязываться в это — в конце концов, ей нет никакого дела до совсем незнакомой ей девчонки. У неё есть дела поважнее. Людвиг, без которого… Ярти прикусывает губу. Людвиг, время которого уже на исходе, между прочим. Сколько там сейчас? Шесть часов утра? Два часа осталось… Если тащить эту с собой — не меньше сорока минут выйдет. А потом ещё и Людвига, который — Ярти не сомневается — уже успел куда-нибудь от Энни удрать. И это означает, что придётся потратить время ещё и на то, чтобы его найти! Да и вообще… Но что теперь-то делать? То, чем является находка, не позволит знающему человеку пройти мимо. Нет, придётся теперь участвовать в жизни найдёныша и всё такое… Как будто бы Ярти об этом когда-то мечтала! Да она до сих пор детей не завела только потому, что не в состоянии заботиться о ком-либо. Даже о самой себе временами… нет, не стоит об этом… и о том, что… а вот об этом даже вспоминать не стоит. Ни за что и никогда. Ярти встряхивает головой, выбрасывая неприятные мысли. На лицо падает выбившаяся из узла прядь волос, и Ярти раздражённо убирает её за ухо, жалея, что, как и всегда, забыла заколки дома.

Может, обрезать волосы под ноль к чёртовой матери?..

Что ж. Придётся признать, что в любом случае девчонку на улице не оставишь — понятно, почему до момента встречи с Ярти она была в относительной… если не брать во внимание отторжение Ночью… безопасности, конечно, но теперь-то то, что оберегало её до сих пор, утратило силу. А оставлять девушку на растерзание местного сброда у Ярти рука не поднимется. Остатки совести, с которой Ярти до сих пор не разобралась, не позволят. И понимание, что спросится за это именно с неё.

Ярти заставляет себя прекратить об этом думать, чтобы не поддаться искушению и не выругаться-таки в голос.

Ярти вздыхает, выдёргивает витой шнур с вплетёнными в него амулетами из шлёвок штанов, продевает его сквозь лямки рюкзака, в который раз обещая себе приобрести что-нибудь более удобное вместо этого изрядно потрёпанного кожаного ужаса невнятного цвета, вся ценность которого состоит в том, что это — первая вещь, которую она купила на заработанные деньги, и привязывает его к талии. Потому что лямки совсем уже не вызывают доверия, а так — есть надежда, что он не потеряется в пути. Пару мгновений рассматривает рюкзак девчонки, потом всё же подвязывает и его. После, тяжело вздохнув, кое-как поднимает девушку, перекидывает через себя её руку и тащит вверх по улице. Буквально через два поворота можно будет выбраться из переулка на более оживлённую часть Ночи и — Ярти морщится от осознания предстоящей траты денег, которых и так ни на что особо не хватает — оплатить такси до Песьей Звезды, где находится её… хм… дом.

Вот только эти два поворота ещё надо пройти. Конечно, сейчас вокруг никого, а сказки про мерцающих, что выползают из подвала по ночам и сжирают неосторожных путников, всё-таки остаются сказками… В Сумерках остаются, да. В Ночи дела обстоят несколько более… весело. И из Тьмы и вправду может прорваться… всякое. В том числе и мерцающие, но обращать внимание на такую мелочь, когда там есть существа гораздо проблемнее, это себя не уважать! Но Ярти в любом случае очень надеется, что сегодня ничего подобного на пути не встретится. Всё же на порождения Тьмы она сегодня и так уже насмотрелась.

Насмотрелась…

Ох, нет! Тащить эту девку, тратя время, которого у Людвига почти не осталось?!

Или бросить её тут и с большой долей вероятности получить потом такие проблемы, что… Впрочем, если Людвиг умрёт, конкретно ей уже будет всё равно, что тут за проблемы начнутся.

Ярти косится на девчонку и вздыхает. Ну, вот на кой она её опознала?! Сколько бы проблем не появилось на пустом месте…

Ярти, давно уже развеяв светляк и довольствуясь не прекратившим пока действие зрения ночи, дарованным знаками, равнодушно скользит взглядом по серым стенам нависающих с обеих сторон домов. Верхние этажи, разумеется, увидеть попросту невозможно — они теряются на такой высоте, что… Ярти когда-то — кажется, лет в семь, когда случайно оказалась здесь — думала, что это какая-то магия не даёт им упасть под собственным весом. И о том, что там, наверху, должно быть можно заглянуть за край неба… В Ночи это, как ей казалось, безопаснее, чем в Утре — тут ведь нет солнца! Сейчас же по большей части она размышляет о том, почему бы не перекрасить стены домов во что-то более весёлое. Пусть в темноте — кто же, всё-таки сломал фонари?.. Хорошо хоть у этого кого-то хватило ума не ломать установки, обеспечивающие Ночь кислородом… по крайней мере — пока. Она доходит до первого поворота и прислоняет девчонку к столбу с безжалостно выдранными лампами. Сдают они их, что-ли? Ярти старается перевести дух и сообразить, как же добираться дальше. Если идти прежней дорогой, как планировалось сначала, то впереди будет лестница в сорок ступенек. Как затаскивать по ним обморочную, Ярти совершенно не представляет. Она никогда не собиралась заниматься перетаскиванием людей! А девчонка, несмотря на то, что тощая, весит довольно-таки прилично. Достаточно, чтобы спина уже сейчас начала ныть. Что будет завтра, Ярти не желает даже представлять.

Придётся, наверное, просить Энни о помощи. И со спиной, и со всем прочим. Не хочется совершенно, но что поделаешь? А ведь ей ещё придётся выдать какое-то объяснение по поводу девчонки. Правду, что ль, сказать?..

Ярти хмыкает. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, какие у Энни будут глаза при этом.

И всё-таки. Есть ещё один путь — вдвое длиннее с не внушающим, если честно, доверия мостиком. Если сейчас свернуть в едва виднеющийся проём слева, то как раз получится перебраться в соседний переулок — такой же грязный и тёмный, как и этот. Только вот… мостик. Ярти и в одиночку через него всегда перебирается только после того, как нарисует несколько знаков. И даже в этом случае боится, что… Тащить девчонку туда? Дорога, конечно будет поровнее и даже немного под уклон, но мостик!

Ярти выдыхает, прикрывает на несколько мгновений глаза и выбирает лестницу. Всего-то сорок ступеней и два дома до конторы — обойдёмся без такси. На него уже нет времени. Придётся раскошелиться. Но это лучше, чем сомнительные мостики. И такси, после которых на поиски Людвига, успевшего — Ярти вот ни капли в этом не сомневается — уже куда-нибудь смыться…

Когда она добирается до конторы, которая, по счастью, находится на другой стороне улицы, на которую Ярти едва ли не вывалилась из переулка… остаётся радоваться, что сейчас — ввиду раннего утра — тут слишком мало людей… то готова проклясть всё на свете. И саму себя тоже. Она никогда не забудет, как затаскивала девчонку по этим ступенькам. Казалось, что они никогда не закончатся. А ведь раньше ей казалось, что сорок ступенек — это не так уж и много. И жалела, что в Ночи нет такой лестницы, как в Полудне — в триста прозрачных ступеней, без перил. Что ж. Теперь не жалеет. Ни капли. Сейчас Ярти стоит напротив конторы, смотрит на плакат, призывающий покупать новые биодобавки с более эффективной формулой витамина Д с одной стороны улицы и на рекламный ролик, рассказывающий о преимуществах уф-ламп последней модели перед остальными, висящий прямо над головой, и тяжело дышит. И думает, что и правда надо бы домой прикупить новую лампу — старая стала работать как-то не… а мастера вызывать… Проще действительно новую купить. Девчонку Ярти, уже не беспокоясь ни о чём, просто роняет себе под ноги. Ничего с ней не случится — осталось совсем чуть-чуть. А там Энни её подлечит.

Контора оставляет желать лучшего — скрипучая дверь, свечи вместо нормального освещения, старые, местами как будто погрызенные столы… нет, Ярти совершенно не интересует, кто мог оставить подобные следы, всё-таки в Ночи и не такое бывает. Но само помещение заставляет и без того неважное настроение, упасть ещё ниже. Контора одним своим видом напоминает о тех временах, когда Ярти только переселилась в Ночь. И ничего хорошего о том времени она сказать не может. Даже если очень постарается. Ярти сгружает девчонку за ближайший стол, хотя после того, как та успела повалиться на не самом чистом асфальте и обтёрла собой все сорок ступенек, её запросто можно было бы оставить на полу, тем более, что по степени чистоты он… да такой же как и асфальт, если честно.

— Эй! — Ярти нетерпеливо стучит ладонью по рисунку на столешнице, хотя такое обычно и не требуется — дежурный маг обязан находиться в помещении для клиентов во время смены. Хотя, опять-таки, всё можно списать на Ночь… не слишком ли многое приходится списывать на Ночь?.. — маг!

— Ну, чё те… вам? — быстро исправляется совсем молодой парень, выползая из дверного проёма, из которого доносятся достаточно характерные звуки, чтобы сомневаться… Ну, да! Что ещё делать ранним утром на смене в конторе, как не смотреть порнушку? Ярти смеривает парня взглядом, стараясь передать все презрение к такому наплевательскому отношению к обязанностям и сдержаться при этом от смеха. Делать вид, что она не поняла, чем именно парень занимался, она не собирается. Но это… совершенно немыслимо — настолько пренебрежительно относиться к своей работе! Сама Ярти, когда подрабатывала в такой вот конторе, никогда себе не позволяла подобного. Хотя, конечно, Утро разительно отличается от Ночи. Но не настолько же! И что, интересно, на это скажут маги? Хотя… если парнишка попал сюда, то ни таланта, ни усердия он во время обучения не проявил. Так что они в худшем случае попросту оставят его тут на всю его жизнь. Без возможности карьерного роста.

— Переход до Песьей Звезды на двоих, — произносит Ярти, сдерживая себя, чтобы не поддаться искушению и не начать рассказывать магу, что именно ожидает его в будущем. Она приобнимает девчонку и закатывает рукав на её левой руке.

Маг переводит взгляд на девчонку и кривится. Ярти даже не нужно предполагать, о чём тот думает. Учитывая не выключенную порнушку… вот почему нельзя было воспользоваться иллюзорием? Кто в нынешнее время использует внешние носители? Кроме детей, само собой. Впрочем, не имеет значения. Другое интересно — посчитал ли парнишка, что у Энни дела идут совсем плохо, если… Ярти хмыкает и протягивает сначала руку девчонки, а затем свою. Маг с показательным отвращением рисует на предплечьях арку и стрелу и, получив положенные деньги, демонстративно отходит подальше. Пф! Ярти машинально прикрывает глаза, чтобы не видеть мешанину красок, что сейчас проносится мимо, и успевает порадоваться тому, что предусмотрительно привязала сумку к себе, а то бы потом уж точно не нашла.

Даже когда по её ощущениям переход завершён, Ярти стоит ещё несколько мгновений, прежде чем позволяет себе открыть глаза. Пёсья Звезда, несмотря на то, что находится далеко не в центре Ночи, радует гомоном и неожиданной толпой на которую можно и вовсе не обращать внимания — слишком много людей, чтобы те, спешащие по своим делам, могли интересоваться тем, что происходит вокруг. Тем более, что маг… ладно — ведьма, тащащая девчонку в сторону всем известного борделя — дело привычное. Ну, до тех пор, пока их поведение вписывается в представления здешнего люда о норме… Ярти не горит желанием узнавать, что будет, соверши она что-то, что… Никогда. Никогда она не сделает подобной глупости! Так что Ярти скользит мимо, насколько это возможно с таким-то грузом, клятвенно обещая себе вплести в пояс парочку амулетов, облегчающих перетаскивание тяжестей. Она сомневается, конечно, что в ближайшем будущем объявится ещё одна такая «радость», но мало ли что может случиться?

Ярти дотаскивает девчонку до дверей, затаскивает её в холл и стучит носком сапога по стойке администратора. Спустя несколько мгновений повторяется сцена с магом из конторы. Правда, без звуков порнушки. То ли Иэл смотрит через иллюзорий, то ли выше подобного. Учитывая, сколько всего он здесь навидался.

— Ты поздно, Ярти, — замечает Иэл, отступая чуть в сторону, чтобы дать Ярти пройти внутрь. Она втаскивает девчонку и передаёт слуге. Иэл пару мгновений рассматривает её, потом вздыхает и подхватывает на руки, следуя за Ярти к служебному лифту. — Или рано? Какая-то она хилая, знаешь? Я сомневаюсь, что она подходит под ваши стандарты. Вряд ли она будет пользоваться успехом.

— Ты выучил новое слово? Поздравляю! — Ярти ехидничает скорее по обязанности, чем от желания. Сейчас всё, что она хочет, это забраться в постель и проспать до следующего вечера. И чтобы никто не вспоминал про её существование. Никогда. — Она не… — Ярти махает рукой, не зная, как объяснить то, что знает. Да ещё и слуге. Когда лифт останавливается на этаже, принадлежащем Вишне, она выцепляет одну из проституток и, дав знак Иэлу тащить девчонку в одну из свободных комнат, приказывает: — Передай Энни, что я просила её зайти. Срочно. Мне нужно поговорить с ней перед тем, как я уйду.

Иэл доносит девчонку до комнаты, аккуратно сгружает на постель и выходит. Ярти устало опускается в кресло и бездумно скользит взглядом по стенам с шёлковыми обоями по балдахину, ковру, плотным шторам… которые особенно нелепо смотрятся при отсутствии окон… Ярит понятия не имеет — на кой они здесь. На месте Энни она бы точно не стала включать подобный элемент в обстановку комнаты. Впрочем, это совершенно не её дело. Достаточно и того, что в её собственной квартирке подобного извращения нет и не будет. Нет. По видам из окон она не скучает совершенно.

— Ты звала меня, Ярти? — раздаётся голос от двери. Ярти поворачивает голову, встречается взглядом с Энни, выглядящей совершенством даже сейчас, и кивает. Сначала приветствуя Энни, потом — указывая на девчонку. — Нет, Ярти, она совершенно не подходит. У нас несколько иная палитра услуг. Среди наших клиентов встречается всякое, но…

Ярти хмыкает, думая, насколько же она тут прижилась, если даже шутки у них стали похожи. Энни тем временем подходит к девчонке, расстёгивает кофту так, чтобы обнажить грудь и рисует на коже вязь знаков. Ярти не пытается даже уловить, что это за знаки, просто молча восхищается чужим мастерством.

— Она здорова… почти. Откормить не помешает. Но никаких травм, заболеваний и прочего нет. По идее — уже должна была бы очнуться… кто она?

— Не помню я, как это должно называться, Энни. Кто-то из жрецов балуется запретными ритуалами. Результат я… на результат я свалилась, возвращаясь из Тьмы. И что теперь с неё делать — не имею ни малейшего понятия! Тем более, что мне надо срочно найти Людвига. Присмотришь за ней, пока я разбираюсь с отражением?

Энни пожимает плечами.

— Конечно. Людвига я, кстати говоря, видела уходящим в обнимку с Элен и Тильдой.

То есть, этот… идиот… решил развлечься с шлюхами в тот самый момент, когда его жизнь висит на волоске?! Ярти тяжело вздыхает, не испытывая уже ничего. Прогулка по Тьме и последующее перетаскивание обморочной девицы вытянуло из неё последние силы. Их не хватает даже на то, чтобы прочувствовать связь отражений, что, учитывая шлюх, даже и хорошо. Ой, неважно! Всё, что она сейчас хочет — избавить Людвига от проклятия и лечь, наконец, спать.

И чтобы её не трогали суток пять.

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Квартира Екатерины Альттэ Сентьолло-Тоэ. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 03:54 по местному времени.

М ы ш ь: Нет. Вряд ли смогу сегодня(( У нас тут намечается собрание… Вся родня собирается.

А л ь б а т р о с: О! Прям-таки вся? Даже братец твой обожаемый?

Альттэ в голос фыркает. Ну, да. Дождёшься от Хельги такого. Она смотрит на монитор, раздумывая, что именно написать в ответ. Одновременно с этим на другой вкладке она просматривает статистику по последнему выложенному ролику… Баловство это. Кто сейчас вообще смотрит ролики такого формата? Дети, которым ещё не поставили постоянную татуировку иллюзория, да совсем древние старики. На таком денег не заработаешь… А где, спрашивается, брать аппаратуру для создания роликов для иллюзория? Мало того, что стоит как весь город вместе взятый, так ещё и продаётся строго по списку… в котором — Альттэ узнавала! — на сегодняшний день под десять тысяч имён!

М ы ш ь: Ну, разумеется, его не будет!)) Да оно и к лучшему. Боюсь представить, в какой скандал в таком случае превратится встреча!

В самом деле. Альттэ кривится, представляя, как папа и Хельги опять ругаются по поводу… по любому поводу, если быть честной. И почему они никогда не могут прийти к согласию? Ни по одной теме. Альттэ поднимается из-за стола и распахивает дверцы шкафа, окидывая вещи критическим взглядом. Давно пора половину выкинуть. Ну, вот где, скажите, были её мозги, когда она покупала розовую водолазку со стразами?! Кларе её, что ли, отдать? Та, вроде бы, такое носит.

А л ь б а т р о с: Неужели они никак не могут если не помириться, то, хотя бы, признать право друг друга на собственное мнение? Вроде бы оба — взрослые люди.

М ы ш ь: Это только так кажется(( Временами мне кажется, что они не сошлись во мнении в тот самый момент, когда брата появился на свет…

Альттэ натягивает футболку с зелёными черепами и кое-как запихивает себя в джинсы. Потом принимается рыться в шкатулке в поисках подходящих украшений. Конечно, более выгодно использовать наборы для знаков, но те, во-первых, стоят немало, а во-вторых — продают их только по разрешению магов… Альттэ вздыхает, вспомнив, что только что размышляла в том же ключе про аппаратуру… Н-да… Вот почему, спрашивается, за что ни схватись — ни денег, ни…

А л ь б а т р о с: А что именно они не поделили? Ты так красочно расписываешь их ссоры, но никак не желаешь объяснить, в чём именно они не сошлись…

А л ь б а т р о с: Ох, я представила, как твой отец препирается с новорожденным)))

М ы ш ь: Теперь и я это представила…

Альттэ фыркает, а потом и хохочет в голос, представляя, как папа в своей обычной манере спорит с младенцем, раскричавшимся ночью… Да! Это было бы то ещё зрелище! Она надевает на руку серебряный браслет с семью подвесками. Рассматривает несколько минут серьги, но к ним сегодня совершенно не хочется прикасаться. Да, они сделаны на заказ — по знакомству, разумеется — но при всей их полезности там, куда она сегодня отправляется, будут привлекать к себе ненужное внимание. Альттэ откидывает волосы, думая, что, наверное, не стоило красить их в зелёный, пусть тогда это и казалось интересным.

М ы ш ь: Папа считает, что наша семья должна следовать… определённым правилам, если можно так выразиться. А Хельги… он придерживается мнения, что надо вернуться к заветам основателя семьи.

А л ь б а т р о с: Вы разве из какой-то особенной семьи?

Да как сказать… Альттэ прокрашивает ресницы коричневой тушью. Про то, какая их семья древняя, и то, что они могут по происхождению поспорить даже с княжеской, Альттэ наслушалась с самого детства. Почему при этом они жили, пусть и в Утре, но далеко не в богатой его части… пусть и не в самой бедной, правда… и не входят в Совет Аристократии, ни папа, ни мама не могли толком ответить.

И это было — и остаётся — ещё одной причиной разногласий с братом. Который сейчас живёт более чем прекрасно.

М ы ш ь: Ну… наша семья, если верить папе, ведёт род от первых поселенцев этого места. Ещё до того, как тут образовался город, собственно говоря. Хотя никаких свидетельств этому нет, но папа любит рассказывать про это. Я буквально выросла на сказках про величие нашей семьи во времена основания города.

А л ь б а т р о с: А потом вы пали из-за интриг правящей семьи — так?))

М ы ш ь: И как ты догадалась?!

Альттэ подкрашивает губы блеском и накидывает на плечи кожаную куртку с кучей заклёпок и молний. Когда-то она казалась ей невероятно крутой. Сейчас… тоже, но тех восторгов, что были раньше, Альттэ по поводу обладания ей не испытывает.

М ы ш ь: Мне пора. Завтра пообщаемся.

А л ь б а т р о с: Ага. Пока.

Альттэ выключает технику, думая, что есть в подобном общении своё очарование. Конечно, иллюзорий практически сводит на нет возможности перехватить сообщения, но… глубина погружения. Слишком уж вовлекаешься эмоционально. А так… Удобно. Особенно, когда не хочешь, чтобы собеседник прочитал твои эмоции. Как в случае с Альбатросом, про которого… или которую… сама Альттэ не знает ровным счётом ничего. Да и не желает знать… И почему подростки с таким презрением относятся к съёмным устройствам и мечтают поскорее заполучить татуировку, чтобы нырнуть в иллюзорий?.. Альттэ проводит кончиком пальца по виску, чтобы никто не потревожил её невероятно срочным вызовом, подхватывает сумку с аппаратурой — на случай, если всё же получится заснять на собрании что-нибудь сенсационное… ох, кому она врёт?! На этих собраниях одна только болтовня о будущем величии и о тяготах, которые адепты должны преодолеть!

Хотя надо признать — в отличии от обычных сект, коих в истории города Святой Анны хватало, Сыновья Мрака не пытаются выжимать из своих последователей деньги или квартиры. Их по большей части интересует несколько иное…

Альттэ запирает двери и сбегает по ступенькам, на ходу здороваясь с соседями, возвращающимися откуда-то в такую рань. Ну, в самом деле — рань! Всего-то четыре утра.

Оказавшись на улице, Альттэ полной грудью вдыхает уже совершенно осенний прохладный воздух и смотрит на звёздное небо… жалко, сегодня нет луны… Очень жаль. Альттэ вдыхает ночную сырость, внутренне радуясь тому, что это не идёт ни в какое сравнение с той смесью воды и воздуха, что приносят по ночам туманы в Сумерках и едва ли не бегом отправляется к такси, ожидающем её у калитки. И мысленно проклинает сыновей, назначивших собрание в такое время. И так неожиданно.

Ну, в самом деле — не сиди Альттэ в такое время над монтажом видео, параллельно болтая с Альбатросом… вот, кстати, ещё минус иллюзория — находясь в нём сложновато заниматься одновременно чем-то в мире физическом!.. она бы ни за что на свете не почувствовала вызов.

На пустыре на самой окраине Ночи она оказывается минут через пятнадцать. И сразу чувствует недостаток кислорода, хотя, конечно же, это не более, чем разыгравшееся воображение. Не может это проявляться так быстро. Но Альттэ всякий раз, когда она здесь появляется, начинает казаться, что она задыхается.

Она пересекает пустырь и ныряет в расщелину в старой каменной стене, которая, по словам местных, стоит тут с самого основания города. Альттэ понятия не имеет, насколько это может быть правдой, да и никогда не хотела это узнавать, но то, что изнутри эта стена явно шире, чем может показаться снаружи — знает наверняка. Пройдя десять шагов, она прикасается к холодному в любое время года камню и кое-как протискивается в приоткрытую изъеденную жучками едва ли не в труху дверь, радуясь, что, в отличие от коренных жителей Ночи, не способна рассмотреть ту в настолько слабом освещении, как мерцающие на стенах светлячки. Внутри она идёт практически на ощупь, стараясь не споткнуться о валяющиеся здесь обломки досок и камней.

Отсчитывает шаги, стараясь не пропустить нужную дверь.

Перед тем, как войти внутрь, Альттэ зажмуривается. И только после того, как отсчитывает до ста, решается осторожно приоткрыть глаза. Свет всё же больно бьёт, но, по крайней мере, она сразу же может рассмотреть собравшихся.

И сегодня, к счастью, глаза не слезятся, что не может не радовать — не хватало ещё, чтобы тушь растеклась.

Альттэ сразу же замечает нескольких знакомых из Утра, но не собирается к ним подходить. Нет, вовсе не потому, что те в обычной жизни делают вид, что не замечают её. Это как раз и нормально — не хватало ещё каким-нибудь неосторожным словом привлечь к себе внимание — но разговаривать с ними совершенно не хочется. Так что Альттэ ограничивается кивком и тут же ловит взгляд мамы, которую видит в дальней части этого подземного зала. Мама стоит, поджав губы, и беспрестанно теребит бахрому на застёжке молнии сумочки, что с головой выдаёт её нервозность. Альттэ вздыхает и направляется к ней, одновременно включив запись. Конечно, в эфир это пустить нельзя — ни в личный, ни, тем более, в городской. Но это не значит, что не надо собирать доказательства… они вполне себе могут пригодиться.

Альттэ усмехается — это главный принцип жизни Хельги. Но нельзя сказать, что это неправильно.

— Здравствуй, мама, — Альттэ касается губами её щеки. — Я не опоздала?

— Нет, милая, — мама выпускает бахрому и проводит прохладной ладонью по щеке Альттэ. Та прикидывает, не смазался ли из-за этого макияж. И тут же думает, что совершенно неправильно думать о таком. Всё же не каждый день мама снисходит до проявления чувств. — Альт с тобой? Я… хотела его увидеть. Он… пришёл?

— Нет, — невесело отвечает Альттэ. И злится. На Хельги, который опять расстроил маму… хотя тут неизвестно, что было бы лучше — появись от здесь, был бы скандал, из-за которого мама расстроилась бы ещё сильнее. На папу, который даже не подумает уступить сыну… как и тот, впрочем, тоже. Эти двое друг друга стоят! На маму, продолжающую звать Хельги этим именем, отказываясь признавать его выбор… И на себя. За то, что не может ничего сделать со всем этим. Она собирается сказать маме, что не стоит переживать, но из дальней двери появляются старшие сыновья.

Альттэ тут же замолкает и сосредотачивается на них.

— Мы рады, что вы откликнулись на наш призыв, верные! — нараспев начинает низенький черноволосый мужчина, имя которого, как, впрочем, и имена прочих руководителей этой… организации… Альттэ не знает. — Сегодня нам был явлен знак! В скором времени тирания правящих падёт, и Ночь успокоится в объятиях Тьмы.

Ну, с этим — насчёт того, что успокоится — Альттэ ни капли не сомневается! Учитывая, что за твари там обитают. Как-то раз она подглядела в конспектах Клауса описания фауны Тьмы и до сих пор рада тому, что от этого слоя их отделяет магия. Магия княжеской семьи. И остаётся только гадать — насколько Старшие верят в то, что говорят. Впрочем, сейчас это не так важно. Тем более, что нечто подобное Альттэ слышит каждый раз, появляясь на собраниях. Гораздо интереснее та группка людей, что стоит по левую руку от Старших. Насколько Альттэ может видеть, это пять девушек и три парня возрастом между восемнадцатью и двадцатью пятью годами.

Вероятно, это те самые кандидаты на роль избранного, который обеспечит победу сыновьям.

Альттэ ловит недовольный взгляд мамы и папы. Ну, да. Те надеялись, что Альттэ окажется в их числе. Ну, как же! Почёт, повышение статуса… среди, мягко говоря, сброда, до которого властям города нет никакого дела… А то, что ради этого статуса…

Дверь сбоку приоткрывается и ещё двое людей проходят мимо, сопровождая перемазанную глиной девчонку. Альттэ окидывает её взглядом, отмечая белые волосы, широкие скулы, светлые непривычно узкие глаза, веснушки на полупрозрачной коже… Редкий тип людей для города. Альттэ может припомнить только пару семей. Одна из которых — кто бы сомневался! — состоит в секте. Девчонка останавливается немного в стороне от остальной группы кандидатов в избранные и равнодушно скользит взглядом по людям и предметам.

И кто она такая?

— Несколько часов тому назад эту девочку, — один из Старших жестом указывая на беловолосую — мы обнаружили на дне могилы на старом кладбище. По словам её родителей, которые являются нашими давними и преданными сторонниками, их дочь — Алиса-Мария — умерла третьего дня и была похоронена в соответствии с традициями Сумерек на кладбище, принадлежащем нам…

То есть — закопана. Ну, а почему бы и нет? В Сумерках полно места, где можно устроить нормальное кладбище. Несмотря на то, что большая часть занята устойчивыми к сниженному количеству освещения кормовыми растениями. Это не Ночь с его каменными проплешинами, и не Утро, где каждый мало-мальски пригодный кусок земли отдан под распашку или парки с садами… Стоп. На кладбище, принадлежащем сыновьям?! То есть — в Ночи? Альттэ выдыхает, стараясь не показывать совсем уж явно своего удивления. Почему так? И как вообще эта семейка протащила труп… или не труп — не так важно — через слои?

— …и какова же была их радость, когда дочка оказалась жива! Сестра Елена, присутствовавшая при захоронении, имела счастье увидеть, как…

Альттэ сильно сомневается в том, что Елена, которая сейчас стоит через три человека от неё, и вправду была рада наблюдать, как из могилы кто-то вылезает. Но, впрочем, неважно. Важно другое. Как такое вообще могло произойти. Альттэ прикусывает губу, раздумывая, имеет ли смысл спрашивать об этом у Хельги, или получится обойтись без него? Конечно, можно и Клауса на разговор вывести, хотя с ним гораздо приятнее заниматься другими вещами…

Тем временем среди Старших нарастает спор. Как будто бы не все рады появлению этой девчонки, которая стоит, не шевелясь и просто рассматривает всё вокруг с каменным выражением лица. Интересно, а она вообще понимает, где находится? Всё же пробуждение в могиле может оставить тот ещё отпечаток на сознании… Впрочем, тут Альттэ не возьмётся судить.

— Хорошо, — прерывает её размышления Старший. — Она, как и остальные, пройдёт испытание. До тех пор же…

— Великий! — прерывает его мать девчонки. — Прошу прощения, но… мы не можем забрать Алису к себе. Это тяжёлое для нас решение, но наша страшная дочь родила, и теперь в доме попросту нет места… Это тяжёлое для нас решение, но… — женщина прикусывает губу и беспомощно оглядывается на мужа.

— Но мы считаем, что, раз уж наша дочь была отделена от мира живых, то ей не стоит возвращаться к прежнему укладу, — заканчивает за неё тот.

Альттэ мысленно качает головой. Так запросто отказаться от собственного ребёнка?! Что ж за семья-то такая…

Додумать ей не даёт вспыхнувший спор. Никто не желает брать к себе девчонку, выползшую из могилы. Даже самые преданные последователи находят миллион отговорок, чтобы только не прикасаться к… Альттэ затрудняется сказать, кем же те считают эту девочку.

— Я могу, — решается Альттэ. И тут же ловит на себе десятки взглядов. — У меня пустует вторая комната после того, как подруга съехала к жениху. Надеюсь, никто не будет против?

О! Как они могут быть против! Они целиком и полностью за! И, кажется, кое-кто даже — после того, как Старший повысил статус всей её семьи и дал допуск к некоторым секретам — предпочёл бы поменяться с ней местами. Нет уж. Допуск и ей самой пригодится. А статус хоть ненадолго, но поднимет настроение маме.

Об этом думает Альттэ всё то время, пока выводит так и не произнёсшую ни слова девчонку из места собрания, переносит в Утро. Пока они вдвоём едут по просыпающимся улицам Утра, поднимаются в квартиру…

Надо навестить Хельги. И узнать, что тому известно про это всё.

***

Город Святой Анны. Слой Сумерки. Квартира Хельги Альттора Сентьолло-Лиэн. Девятое октября 2347 года. 10:15 по местному времени.

Я вытягиваюсь во весь рост, пусть ноги при этом приходится уложить на подлокотник, и крепко зажмуриваюсь, пытаясь таким способом унять жжение в глазах. Почему-то, несмотря на то, что в иллюзории мы находится исключительно собственным сознанием, нагрузка на глаза всегда чувствуется. То ли это самовнушение, то ли… Не знаю. После нескольких часов блуждания по иллюзорию и проверки городских камер, которые я не смог оставить непросмотренными, ужасно хочется спать, но вот только я точно знаю, что стоит мне попытаться расслабиться, как вся боль, что сейчас таится внизу позвоночника, разольётся по телу и вцепится в меня. Не стоило игнорировать предупреждения врачей и проводить сутки в сидячем положении… Но… Но у меня были серьёзные причины!.. Как и всегда, впрочем.

Только вот телу плевать на мои причины.

Я осторожно напрягаю мышцы ног, прислушиваясь к телу. Пока что, вроде бы, ничего не происходит. Может быть, мне даже удастся сейчас встать? Впрочем, на ходьбу такая боль никогда не реагирует. Почему-то. В отличие от другой.

Может быть, если бы я тогда не повёлся на эмоции, и не стал доказывать отцу, что его суждения — не заслуживающие права на существование — я бы сейчас не «наслаждался» приступами боли, привычкой держать под рукой аптечку и необходимостью как-то сосуществовать с инвалидностью?

Распахиваю глаза и всматриваюсь в темноту до тех пор, пока перед глазами не начинают плясать светящиеся круги.

Ладно. Оставим это. Всё равно боль неизбежна, так что… Я всё равно постараюсь оттянуть миг встречи с ней на столько, на сколько это у меня получится!

Итак. Что мы имеем?

Нападение сыновей на храм в Утре. И похищение какой-то важной реликвии, про которую я по какой-то причине ничего не знал. Что само по себе неприятно, но дело не в этом. Я вполне допускаю мысль, что не всё, что происходит в городе, мне известно. В конце концов, я всего лишь человек. Пусть некоторые мои знакомые и называют меня порождением Тьмы, дьявола, в которого верили наши далёкие предки, или кем-то вроде. Но дело не в том. Действительно ли сыновья стремились завладеть этой реликвией или же просто совпали обстоятельства? И что сыновья будут делать с добычей в первом и втором случае?

Поднимаюсь с дивана и начинаю прохаживаться по комнате. Да. Боль не даёт о себе знать, но мне прекрасно известно, что это лишь мнимое ощущение. Чуть отвожу в сторону штору и отмечаю, что за окном рассвело… насколько вообще применимо подобное определение к Сумеркам. Хотя, конечно, наиболее забавно это бы звучало в Ночи… За окном медленно гаснут фонари, уступая место полумраку дня. Сейчас, когда солнце даже в горах едва-едва поднимается над горизонтом, у нас — по мнению тех, кто вырос не здесь — почти так же темно, как и в Ночи… хотя нет, конечно. С Ночью это не сравнимо. Ни капли. Но многие — особенно из более светлых слоёв города — думают именно так, когда впервые попадают сюда. Впрочем, таких любителей экзотики не так уж и много. Всё же здесь нет почти ничего, что ценят жители Утра или Полудня.

Подумав, окончательно раздёргиваю шторы, впуская в комнату сумеречный свет утра. Туман, обычный для этого времени года, уже успел уползти в сторону Древа, которое растёт — если верить старикам — здесь уже около полутора столетий. И, кажется, даже не планирует умирать. Там туман, как правило, копится, чтобы ночью вновь растечься по городу. Подхожу к столу и некоторое время пытаюсь сообразить, что делать дальше. Надо бы и правда поспать, но… Нет. Сидя — тоже не вариант. Потом болеть будет не только позвоночник, а вообще всё, что можно, и что нельзя. Беру со стола кружку, отпивая… Позволяю себе скривиться — всё равно никто не видит, какие там рожи я сейчас корчу… да и плевать, если честно — кофе остыл настолько, что пить его попросту противно. Тем более, что вечером я в целях экономии времени использовал растворимую дрянь вместо нормального кофе. Надо пойти и вылить эту мерзость и сварить нормальный.

Вместо этого я сажусь в кресло, которое тут же едва не падает… надо заменять уже давно… Ладно. Пойдём дальше. Сыновей преследуют храмовники и маги Кошмара. С переменным успехом. Кое-где им помогает Клан Лис, который… что забавно, надо признать, рыскает по городу в поисках сбежавшего от сестричек образца. О последнем, кстати, вполне можно поразмышлять отдельно. Интересно — сколько мне заплатят в Кошмаре за информацию об этом проекте, который бьет по ним напрямую? Если я правильно понимаю расклад…

Или же стоит поделиться этим с Клаусом — пусть порадует хозяина? Надо же тому взбодриться, наконец, после смерти родителей и брата! Так хоть делом займётся вместо того, чтобы жалеть себя и трястись над братцем — последний уже, верно, чихнуть не может, чтобы обеспокоенный Герман не примчался выяснять, что случилось…

Ох, какое же это восхитительное ощущение — знать, что по твоему слову в городе может разразиться настоящий хаос! А то и полноценная война… И только тебе решать — страгивать эту лавину или нет.

Впрочем…

Впрочем, стоит всё же встать и вылить это пойло. И сварить-таки нормальный. Всё равно ж не планирую спать, так хоть организм немного взбодрится, а то чувствую, что уже моргаю через раз… По-хорошему следовало бы пойти прогуляться, чтобы выгнать из головы сонную муть, но при всей моей любви к Сумеркам и осени конкретно сейчас, когда там, кажется, начинают сползаться тучи, выходить не тянет совершенно. Тем более, что после этого мне придётся-таки использовать инъекции, чтобы справиться с болью. Обожаю осень!.. Как ни странно — вполне искренне.

А ещё ведь есть покушение на княжескую семью. Которое, вообще-то, никак не могло быть осуществлено. Тем более — успешно. Жаль, что подробностей мне так до сих пор и не удалось узнать. Кроме того, что — после трёхчасового молчания — всё же передали по центральному каналу. Выжили две княжны… И мне почему-то кажется, что не всё так просто. Ну, не бывает таких магических вихрей, какие отследила Рита, при простом покушении.

Причём — сразу после этого сыновья прекращают сражаться, испаряясь с места боя… Есть о чём задуматься.

Что они поняли? И куда… Хотя это-то как раз понятно — куда. Жаль только, что мне туда хода нет. И не будет. Как бы некоторые не убеждали, что все меня там ждут с распростёртыми объятиями. О, нет. Разумеется, они меня ждут! И даже с объятиями. Только вот боюсь, что в них меня задушат… а потом расчленят и сожгут, чтобы с гарантией избавиться… Нет уж. Лучше не рисковать зазря.

Встаю, прислушиваясь к телу. Абсолютно бессмысленное занятие, но отвыкнуть от него никак не получается. Что особенно забавно — я каждый раз наивно верю, что боль, затаившаяся в этот момент, не вернётся, когда я расслаблюсь и попытаюсь заснуть. Не дождётся. По крайней мере — до вечера. А там, быть может, она и вовсе отступит? Надо будет отправить Риту в аптеку за шприцами, раз уж она решилась меня опекать. С чего только — неясно… Материнский инстинкт, что ли, реализует? Не, я не против, если это идёт мне на пользу. Я — целиком и полностью за! Фыркаю. Делаю круг по комнате и опять подхожу к окну, всматриваясь в серый, кое-где переходящий в слабую розову край неба. Там, где ещё не собрались тучи. Этого, конечно, слишком мало, чтобы рассмотреть цвет начавшей облетать листвы, но стоит радоваться и таким вот мелким краскам. Скоро ведь и этого не станет — зима не за горами. Надо бы, кстати, поймать момент и выбраться в горы — посмотреть на солнце, пока оно не ушло до весны. Только где найти на это время, кто б мне сказал? Как, всё-таки, невовремя все вокруг решили развеять свою скуку за счёт других. Одобряю. Целиком и полностью — я и сам придерживаюсь подобного взгляда на жизнь, но…

Многие, конечно, сказали бы, что уж мне-то с моими возможностями можно было бы не извращаться, а просто отправиться в Утро и созерцать там солнце хоть до самой смерти.

Глупые люди, что тут ещё сказать?

В Сумерках солнце совершенно иное. Оно дымчатое, призрачное. Когда на него смотришь, то кажется, что оно вот-вот истает, растворится. Страшно даже сделать лишний вдох. В Утре так не бывает. Там солнце — не более, чем светило, без которого, конечно, невозможна жизнь, но чудом его там никто не считает. Кроме гостей из Сумерек и Ночи, конечно. Чтобы понять настоящую его ценность и красоту, надо сначала с годик-другой пожить в Ночи, а потом один-единственный раз встретить рассвет или закат в горах Сумерек. Тогда никакие Утро и Полдень не затмят подлинную его суть.

Качаю головой, отворачиваясь от окна. Что-то меня на поэтику потянуло совершенно не ко времени. Недосып, что ли, сказывается? Такие размышления стоит приберегать для общения с женщинами — они падки на красивые слова, поэтику… Хм… Тогда стоит запомнить нынешние размышления и приберечь для подходящей обстановки… Соскальзываю в верхний слой иллюзория и сбрасываю туда последние мысли. Те принимают облик пергамента, свёрнутого трубочкой, которую перетягивает атласная лента с довольно-таки фривольным бантиком. Да уж… Это я точно не пропущу!

На мгновение задумываюсь, стоит ли оставлять архиву его нынешний облик хранилища древних свитков, но потом просто возвращаюсь в реальность. В конце концов, архив должен быть удобен в первую очередь для меня. И только мне решать, какой вид у него будет. И плевать на последнее модное поветрие!

Дохожу до кухни и первым делом выплёскиваю остатки пойла в раковину. И тщательно мою кружку. Потом выискиваю на верхней полке чёрного, как и вся мебель в кухне кроме стола в чёрно-белую клетку, шкафчика пачку кофе и засыпаю в кофемолку. Ручную. Стоило бы, конечно, достать нормальные зёрна и обжарить их лично, но сейчас мне откровенно лень. Я даже установку для песка не собираюсь включать. Да, это преступление перед хорошим кофе, да. Но… мне лень. Могу я время от времени потакать своим слабостям?

Могу, конечно. И буду.

Итак. Сыновья, семья князя, образец.

Связано это между собой или нет?

Ставлю на огонь турку и внимательно слежу за тем, как греется вода.

Связано… Нет, не так. Постановка вопроса неверна — бессмысленно сейчас искать связи. Те либо сами проявятся в ближайшие часы, либо их там нет вовсе. Гораздо важнее иное:

Стоит ли мне связать эти события между собой, или оставить всё, как есть?

Конечно, они могут переплестись и сами по себе — жизнь порой выкидывает такое, что я готов вечно восхищаться её идеями — но… стоит ли мне принять участие в этом всём?

Снимаю турку с огня, когда крема достигает края, и наливаю кофе. Делаю глоток, чувствуя, как сонная муть, преследовавшая меня всё это время, немного отступает. Вот вопрос, конечно — это кофе подействовать успел, или пока что лишь самовнушение? Если последнее, то надо как-то развить в себе это навык. Полезная штука.

Я собираюсь сделать ещё глоток, когда чувствую, как от шеи к виску прокатывается холод. Вызов. Утром. В такую — я бросаю взгляд на часы, отмечая, что ещё даже не десять! — рань! И ведь все прекрасно знают, что раньше полудня меня не стоит беспокоить! Если, конечно, я сам не выйду на связь. Так кому это, интересно знать, не терпится со мной поговорить? Вернее — не интересно, но стоит всё же хоть глянуть на эту птаху раннюю. Чтоб знать, на чью голову посылать проклятия… или спокойно организовать пару-тройку неприятностей в ближайшее время… Прикрываю глаза, опять погружаясь в верхний слой иллюзория. Немного глубже, чем до этого, но всё же не всерьёз. Ровно настолько, чтобы узнать, от кого пришёл вызов. А! Ничего срочного — всего лишь мать. Опять будет взывать к совести, давить на жалость и далее по списку.

И как ей до сих пор не надоело? И ладно бы её беспокоило, к примеру, мое здоровье… я бы, разумеется, не стал перед ней распространяться, но ведь именно подобные вещи должны волновать матерей, не так ли? Или, допустим, когда ей ждать внуков — не скажу, что тема приятная, но всё лучше, чем выслушивать о том, как я попрал устои семьи, предал Идею и всё такое прочее… Не хочу. Ни думать, ни говорить. Уж лучше я сейчас пойду и попытаюсь заснуть, чтобы боль вгрызлась в позвоночник и превратила следующие сутки в ад, чем трепать себе нервы!.. И ей.

Открываю глаза и провожу пальцами по татуировке, сбрасывая приглашение.

Портить утро после бессонной ночи всем этим нет ни малейшего желания. Тем более, что, учитывая прошедшее сегодня собрание сыновей, в скором времени сюда заявится сестра любимая, которая и без этого разговора гарантировано мне его испортит. Просто не сможет не испортить.

Я занимаю высокий стул, хотя лучше было бы сесть на подоконник, благо, он у меня почти вровень с полом, и наблюдаю, как из возле подъезда медленно передвигается дворник, сметая листья с тротуара. Взамен которых практически сразу падают новые, так что его работа бесконечна и довольно-таки бессмысленна. Проще было бы дождаться, пока всё облетит, а потом уже убирать… Кто б ещё моё мнение по поводу таких вещей спрашивал!

Город Святой Анны. Слой Утро. Главный офис Шторма. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 10:10 по местному времени.

Герман едва дожидается, пока разойдутся прозрачные двери лифта. Он прекрасно понимает, что несколько минут никак не повлияют на уже случившееся, да и на то, что произойдёт в ближайшие дни. Но нетерпение заставляет нервно барабанить пальцами по поручню. Как будто бы это способно заставить лифт подниматься быстрее!.. Наконец, он вылетает из лифта, едва только расстояние между разъезжающимися дверцами становится достаточным, чтобы можно было протиснуться, не рискуя ободрать бока, и быстрым шагом пересекает короткий, почти символический коридор, оканчивающийся небольшой по сравнению с остальными дверью, выполненной в нарочито небрежном стиле. И совершенно не вписывающейся в общую композицию комплекса. Слишком уж старой и неуместной кажется дверь из как бы рассохшихся деревянных досок рядом с панорамными окнами, открывающими вид на долину по другую сторону гор, прячущих город Святой Анны от остального мира, и белыми панелями стен. Но переупрямить хозяина комнаты не представляется возможным. Герман берётся за ручку и тут же отскакивает, когда дверь распахивается настежь, ударившись о стену — Герман видит, как по стене пошли трещины — и мимо проносится сгусток магии.

— Ты хотел меня убить, Клаус? — осторожно интересуется Герман, заглядывая внутрь затемнённого помещения.

— Что ты, Герман, — с коротким смешком, от которого несёт раздражением, произносит хозяин кабинета. Герман видит, как тот салфеткой быстро стирает с кисти левой руки знаки. Видимо, как раз те самые, что едва не разнесли дверь. Надо думать, что его настроение всё же не настолько критично, раз он сумел нанести знак, а не швыряться сырой силой. — Я бы придумал что-то более изящное… и не указывающее на меня. Доброе утро.

— Доброе… — Герман занимает кресло напротив Клауса, быстро оббегая взглядом кабинет. Ничего с последнего посещения здесь существенно не изменилось. Всё тот же лёгкий беспорядок, заключённый в нескольких предметах, лежащих не там, где им следовало бы, всё те же тяжёлые шторы, отсекающие солнечный свет, всё та же вычурная старинная мебель… Всё это вышло из моды, если верить тому, что говорят дизайнеры, уже пятьдесят лет как. Впрочем, плевать на моду, но странно, что человек такого возраста, как Клаус, так тяготеет к подобному. Все его ровесники… да даже некоторые люди вдвое старше, если вспомнить хотя бы Микаэля, предпочитают что-то более лаконичное, функциональное и современное. Но в очередной раз спорить на эту тему нет ни малейшего желания. Тем более, что это кабинет Клауса, и если ему комфортно работать в таком месте, то… по крайней мере, до тех пор, пока он приносит компании прибыль, разумеется. — Для кого-то оно несомненно стало добрым. Пусть и не для всех… Следишь за новостями?

— Произошло что-то, на что мне нужно обратить внимание? — Клаус стягивает с головы маску, которую он по-прежнему предпочитает татуировке, и в упор смотрит в глаза Германа. Тот невольно ёжится, когда взгляд очень светлых серых бесстрастных глаз пересекается с его собственным. Клаус запускает пальцы в и без того успевшие спутаться пепельные волосы и быстрыми движениями массирует голову. Потом стягивает ослабевшую резинку и заново собирает волосы в низкий хвост. И бормочет, что давно пора обрезать эти патлы. Гермах хмыкает. Только за последний месяц Клаус говорит об это уже раз в сороковой… и это только то, что Герман слышал собственными ушами.

— Ты так заработался, что… Вчера утром произошло нападение на княжескую семью. Выжили только две младшие дочки. Пресс-служба княжеской семьи только спустя несколько часов соизволила сообщить о случившемся. — Герман позволяет себе немного откинуться на спинку кресла, отмечая, что в старинной мебели всё же есть некоторые плюсы. Правда, их немного. — Но они ограничились лишь тем, что сообщили о самом факте нападения и количестве выживших. Причём до конца неясно — в каком состоянии княжны. — И не утаили ли они что-то ещё… Слишком уж расплывчатым было сообщение. Понятное дело, что кое-кто боится вызвать панику у рядовых жителей города, которым, по большому счёту, плевать, кто там ими правит, если это никак не влияет на их собственный мирок… Герман не позволяет себе как-либо выразить отношение к последней мысли — слишком уж пристально смотрит на него Клаус. От того, конечно, вреда никакого, но давать пищу для размышлений? Через чур задумывающиеся не о том подчинённые как правило начинают хуже работать. Так что…

— Вы желаете попытаться получить трон города? — мягко интересуется Клаус, что-то перекладывая на столе. — У вас будет много конкурентов.

— Буквально все старшие семьи города, — хмыкает Герман. Как будто бы у него есть время на битву за трон города! После того, что… Но с другой стороны — позволить кому-то другому забрать власть?.. Та ещё дилемма, конечно. — Кроме герцога Северного Пика, разумеется.

— Ну, да. У него нет наследников мужского пола, чтобы женить на них княжон. Разве что он сам попытается занять трон. — Клаус складывает несколько листов в папку, заставляя мимолётно поразиться, что в современном мире кто-то вообще держит ценную информацию вот в таком виде! Да все уже давно переместили всё хоть сколько-нибудь важное в иллюзорий. И только вот такие странные люди, как Клаус… Герман подавляет вздох.

— Ему не позволят. Суть не в этом, как ты понимаешь. — Разумеется, не позволят! Как и ему самому, если бы он и правда пожелал поучаствовать в этом всём. Но это не значит, что… Герман садится прямо. Но это не значит, что одна из выживших девчонок получит право управлять ими всеми! Место женщины — если она, конечно, не кто-то вроде фрау Ангелики… на этом месте Герман рефлекторно сводит вместе лопатки, как и всегда, ощущая себя нашкодившим семилетним ребёнком, которого отчитывает бабушка — рядом со своим мужчиной, но никак не во главе города! Впрочем, это не значит, что… В первую очередь всё же надо думать о семье и семейном деле, которое стараниями некоторых далеко не столь процветающее, как должно бы быть. И, значит… — Грызня за власть… — Герман заставляет голос звучать лениво, как если бы он уже был хозяином города и теперь милостиво предоставляет тому крохи свободы. Жаль только, что Клаус прекрасно знает этот тон и то, что за ним может скрываться. Очень жаль. — Грызня за власть Шторму может быть выгодна — в такие времена, как ты понимаешь, многие задумаются о том, что им не помешает дополнительная защита, которую мы, разумеется, с радостью предоставим всем желающим. За соответствующую плату, разумеется.

— Как пожелаете, герцог, — пожимает плечами Клаус. Кажется, он не сильно впечатлён, и даже ждал чего-то подобного. В конце концов, он не меньше самого Германа болеет за благополучие Шторма, так что явно не будет читать мораль насчёт того, что нельзя наживаться на чужой беде. Пусть он и правда так считает. Хотя и сам Герман тоже не думает, что… но сейчас, когда Шторм от гибели отделяет буквально пара шагов… особенно после того, что устроили дядя Генрих и дядя Альберт. И ведь до сих пор считают, что сделали всё правильно! Неудивительно, что отец не доверял им управление фирмой… Если бы только Герман раньше это понял. Так что не время играть в благородство. Впрочем, он не собирается же лично никого добивать или что-то в этом духе! Он всего лишь беспокоится о фамильном деле и о самой семье, пусть некоторые её члены и не заслуживают этого совершенно. — Есть какие-то указания насчёт моих действий?

— Продолжай работать в прежнем ритме. Для начала стоит узнать, какие у кого из моих… коллег по Совету… идеи. Впрочем, не думаю, что в ближайшее время. — Клаус вздыхает и молча смотрит в глаза. С явным намерением вызвать чувство стыда в Германе за то, что отвлёк его от работы… по крайней мере, это единственное прегрешение, которое Герман готов признать за собой. Всё остальное… к делу не относится. — Как продвигаются разработки Тьмы?

— Пока что плохо, — с некоторым неудовольствием признаёт Клаус, который явно не очень-то и рад этому обстоятельству. Плохо. Герман надеялся, что результат экспериментов будет более удачным. Всё же это одна из основ нового проекта. — К сожалению, полноценно работать с Тьмой могут только маги. А все маги, как правило, так или иначе работают на Кошмар… — Клаус замолкает, недовольно морщась. Герман не возьмётся судить, что именно является причиной этой реакции. — И, как ты понимаешь, ставить их в известность касательно того, что мы собираемся проникать в Тьму без привлечения их людей, Кошмар не воспримет… адекватно. А я в одиночку, к сожалению, не в состоянии вытянуть это всё.

Тем более, что как раз-таки Клаус не очень-то и хорошо воспринимает Тьму. И самостоятельные спуски туда для него сродни пытке. Герман чувствует укол совести, но старательно выбрасывает её из головы. Толку-то с неё сейчас? Тем более, что Клаус не примет жалости. Или того, что он в состоянии посчитать этой самой жалостью.

— Если я не путаю, Новый день обещали предоставить…

— Да. Только вот вчера ночью — за несколько часов до покушения на князя — самый удачный образец у них сбежал. — Клаус откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Явно пытается скрыть раздражение. И у него даже почти получается. Почти. — Они, конечно, поставили на уши едва ли не все слои, но пока что безуспешно.

Вот как?! У сестричек всё настолько плохо с охраной? Раз уж у них образцы сбегают. Герман качает головой. И ведь у них есть големы, которые те сами заказывали у Шторма! Хотя… что могут големы без человеческого разума? А задействовать людей Кошмара по вполне понятным причинам с этим образцом было бы попросту невозможно…

— Но в любом случае… поиск и поимка образца — исключительно забота сестричек, — добавляет Клаус. Он поднимает со стола маску и начинает преувеличенно серьёзно её рассматривать, давая понять, что желал бы, чтобы Герман прямо сейчас убрался из его кабинета. — У вас что-то ещё, мой герцог?

— Нет. Работай.

Герман поднимается из кресла и покидает кабинет. Слышит, как за его спиной дверь захлопывается с оглушительным грохотом, и даже не пытается сдержать улыбку. Которая, впрочем, гаснет, стоит только взглянуть в окно. Разумеется, это не тот слой, да и расстояние было бы слишком большим, даже будь он сейчас в Полудне, но перед глазами вместо раскрашенных цветами осени деревьев и по-осеннему прозрачного неба стоит резиденция княжеской семьи. С характерными для битв повреждениями. Быть может, даже затронутая пожаром… Ничего подобного, разумеется, в сообщении о происшествии не было. Но воображению — плевать.

Герман прислоняется к панорамному окну и смотрит в пустоту перед собой.

Княжеская семья…

Та самая, в верности которой все они клялись при достижении восемнадцати лет. Та самая, за которой когда-то — в невообразимой древности — пошли основатели их родов.

И как же стоит поступать наследнику такой семьи в подобной ситуации? Да, конечно, Герман не собирается вмешиваться — и без него найдётся желающих урвать власть. Тем более, что ну не девчонке доверять трон. Плевать, которой из — Герман ни капли не сомневается в том, что хоть старшая из выживших, хоть младшая не годятся ни на что, кроме как рожать детей, следить за домом и во всём слушаться мужа. Пусть те же сестрички и строят из себя не пойми кого, сути это не меняет — во главе семьи Гасэрт стоит мужчина. Как и должно быть. И лучше для обеих девчонок было бы сейчас выйти замуж за того, на кого им укажет Совет, и забыть о… обо всём.

Проблема в том, что на них будет слишком много желающих. Для девчонок — проблема… Поучаствовать, что ли? Герман усмехается. Вот уж чем-чем, а сватовством заниматься в тот момент, когда надо сосредоточиться на спасении Шторма от того… гм… в который он грозится свалиться благодаря действиям любящих родственников, самое время! Да и можно ли его считать выгодной партией в таком случае? Герман раздражённо морщится, наблюдая за тем, как солнце бликует в окнах зданий в долине. Какие, всё-таки, глупые мысли в голову порой приходят…

Надо собраться и решить, как именно выстроить линию поведения на сегодняшнем Совете. Надо думать, главы самых уважаемых семей города будут искать в нём союзника, и стоит хорошо подумать, чью именно сторону занимать… Ну, или можно занять нейтральную позицию, сославшись на клятву верности княжеской семье, которую, между прочим, давали практически все, кто так или иначе приближён к ней.

Вот даже интересно, как именно собираются те же Гасэрт или Найтмар обходить эту самую клятву?

Герман хмыкает и отворачивается от города. В глаза тут же бросается долина за пределами гор. Сейчас она тоже вся раскрашена осенью, что в глазах Германа несколько снижает её очарование. Но это не отменяет всё того же желания, что неотступно преследует его с того самого момента, когда он впервые увидел мир по ту сторону гор. Желания хотя бы раз в жизни оказаться там — в том мире, который недоступен ни для кого в городе. Ни для самых жалких бродяг, ни для герцогов или семьи князя…

И всё-таки. Что выбрать-то?

Герман вздыхает и ускоряет шаг.

Герман выпрямляется, поправляет галстук и быстрым шагом отправляется в сторону лифта.

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Главный офис Шторма. Девятой октября 2347 года от заселения планеты. 10:42 по местному времени.

Клаус стягивает маску, так и не начав толком работать. Он смотрит на закрывшуюся после ухода Германа дверь и сдерживается от того, чтобы опять запустить в неё магией. Не стоит оно того. Дверь, само собой, выдержит и не такое — не зря же он лично опутывал её несколькими слоями знаков — но вот его собственное тело может и подвести в самый неожиданный момент. В конце концов, он далеко не так вынослив, как маги Кошмара, способные провести через своё тело несколько десятков знаков и даже не поморщиться. Клаус массирует всё ещё ноющую руку. Надо бы мазь нанести. Хотя — нет. Пусть болит. Раз уж опять не удалось сдержаться.

Клаус задумчиво выдыхает. Герман… Пришёл, вывалил на голову ворох новостей и удалился, оставив мучиться от любопытства! Да, конечно, Клаус более чем благодарен, что в голову герцога не пришла идея отправить его разузнавать подробности того, что там произошло с Волковыми, но…

Интересно же!

И у кого он может теперь узнать подробности случившегося?

Вероятнее всего — в поместье. Попасть туда для такого, как он, само собой, не проблема совершенно. И дело даже не в статусе — ни один из магов, приписанных к поместью, не сравнится с ним — всё же при всей значимости этой должности и почётности, маги не стремятся становиться личными собачками князя. Слишком уж они… как и сам Клаус, стоит признаться в этом хотя бы самому себе!.. честолюбивы. Ну… не считая отдельных персон, для которых тёплое место важнее самоуважения. Так что проникнуть на территорию поместья будет легче лёгкого, но… кого именно допрашивать?

Клаус бездумно вычерчивает символы на столе. Круг, спираль, косая линия под ними… связать это всё цепью — получишь неплохой «таран». Который пробьёт перекрытия на семь этажей вниз. Клаус раскрытой ладонью стирает знаки. Конечно, они не настолько сильны, как те, что нанесены краской, но… не всегда знаки чертили цветом. И не всем он нужен для наполнения. Клаус хмыкает, вспоминая нынешних студентов, которые отличаются от обычных людей лишь слабеньким даром. Тем, на который ещё десять лет тому назад никто не стал бы даже тратить время. То ли маги вырождаются, то ли… Если вспомнить указ, изданный лет, этак, пять тому назад, о том, что магическое образование стоит сделать более доступным, то становится совсем плохо. Ещё несколько лет и на магах в городе можно ставить крест.

И можно только порадоваться тому, что убрали князя. Ведь нет ни малейшего сомнения в том, что не без его участия появился этот указ. Хотя… Впрочем, это уже не имеет значения. Вряд ли тот, кто придёт на его место… ну, разве что это будет кто-то вроде Криса. Потому что при всём расположении лично к Клаусу Германа рассчитывать на то, что тот хотя бы частично понимает, что означает магия и насколько она необходима городу, не приходится. Он не маг! Никогда им не был и никогда, само собой, не будет. В отличие от наследника герцога Найтмар.

Клаус вздыхает. Стоит прерваться ненадолго — всё равно сейчас из-за всех мыслей работа попросту не пойдёт. Он поднимается из-за стола и покидает кабинет, тут же нацепляя очки и шипя под нос ругательства. В Утре почти всегда слишком светло, чтобы это было комфортно. Герман не раз высказывал мнение, что Клаусу было бы комфортнее жить в Сумерках или даже Ночи, но принимать это всерьёз, разумеется, не стоит. Хотя Клаус и не отрицает, что ему нравится бывать в тех слоях. Для его слишком чувствительных глаз это и правда более приятно, чем жёсткий солнечный свет Утра. Про Полдень даже думать страшно. А ведь именно туда ему придётся наведаться, чтобы узнать подробности.

Ось.

Образ Льоссы Дарраг проносится перед глазами, заставляя застыть на половине движения, а затем с усмешкой кивнуть.

Клаус, конечно, сомневается, что она будет так уж рада поговорить со старым знакомым. Пусть они и не виделись уже несколько лет. Но Клаус не сомневается, что Ось и в дальнейшем предпочтёт его избегать. Не сказать, что бы Клаус считал это неправильным с её стороны, но… Конечно, применять к ней свои особые способности несколько… неправильно. Всё же её можно считать чем-то вроде друга… вернее — должника… но больше Клаус даже не может представить себе, с кого снять нужные ему знания. С остальными жителями резиденции князя он и вовсе незнаком.

А Ось… одна из тех, кто как раз-таки предпочёл комфорт настоящей работе мага. Договориться будет более чем просто. Ну, раз уж так сильно хочется знать подробности. Тем более, что… Можно считать это разновидностью благодарности Герману, который не стал приказывать ему расследовать всё это. Н-да… вместо этого он всего лишь сыграл на любопытстве Клауса! Или это он так заботу проявляет, зная, что Клаус и без того завален делами?.. Поди — пойми, что там сейчас творится в голове ставшего герцогом до недавнего времени среднего сына, которого даже не рассматривали в качестве наследника!

Клаус плотно сжимает губы. Нет, он вовсе не собирается давать волю эмоциям — тем более, что делать это без зрителей и соответствующих декораций слишком жалко — но при одной мысли о том, что именно он собирается сделать, следуя явно по шаблону, скинутому Германом, хочется начать продумывать его убийство… Чьё-то. Клаус не определился пока что — чьё именно.

— Клаус?! Вот удача! — Голос заставляет резко обернуться. Крис? Каким ветром его занесло в эту часть Утра? Территория, занимаемая Кошмаром, находится значительно южнее… — А я тебя, признаться, искал.

— Крис! Давно не виделись! — Клаус растягивает губы в улыбке, которая, как он надеется, выглядит в достаточной степени искренней. Хотя бы потому, что он и правда рад видеть Клауса. Пусть эта радость изрядно разбавлена… многим. — Выглядишь… измотанным. Что-то случилось? Что привело тебя сюда?

— Дела… Ты хоть знаешь, что в городе творится? Или опять всё проспал в своей берлоге?

И этот туда же! Вот интересно — он тоже про покушение и побег будет рассказывать, или… хотя, он не должен знать про побег образца. Да и про сам образец — тоже. Клаус чувствует укол совести. Утаивать от друга такое… но… а как по-другому? Крис никогда не примет то, что Шторм делает вместе с Новым днём. Да и Тьма…

— Ты про покушение на княжескую семью? — осторожно уточняет Клаус, подходя к кафе. — Слышал. Двое выжили.

— Да… — Крис входит следом за ним, направляясь сразу к стойке — сделать заказ. И запугать официантов. Так или иначе. Клаус пожимает плечами. И что, интересно знать, Крису понадобилось от него? Клаус занимает самый затемнённый столик, только здесь позволяя себе снять очки. Крис падает на стул рядом и шумно выдыхает. — Не поверишь — с ног валюсь. Вторые сутки мы гоняемся по всем слоям за этими выблядками всё без толку.

— За какими… выблядками? — Клаус чуть морщится на этом слове. Но замечания не делает. Слишком уж… Что ещё успело произойти?!

— Сектанты, — с отвращением выплёвывает Крис, так мрачно глядя на принёсшую заказ девушку, что та невольно делает пару шагов назад. Ясно. Сегодня он запугивает окружающих в прямом смысле этого слова. Хорошо. Потому что маску шута сейчас Клаус видеть уж точно не желает. Он вздыхает и приказывает побледневшей официантке поставить поднос на стол и уходить. И даже удерживается от желания назвать вещи своими именами, обходясь относительно приличными словами. Крис усмехается. Потом мрачнеет. — Сыновья чего-то там — слышал ведь о таких? Напали на один из храмов… между прочим — здесь, в Утре… стащили ценную реликвию и поубивали массу людей. Я и представить себе не мог, что они настолько сильны. Я потерял полсотни магов.

Клаус изумлённо моргает. Пять десятков магов?! Причём — не простых, а прошедших обучение в Кошмаре. Сыновья… сектанты? Он старается не морщиться слишком явно. Сыновья, которые, как Клаус помнит… хотя предпочёл бы и вовсе об этом забыть… были связаны с… Кстати — и с Осью тоже! Если он правильно помнит, то десять лет тому назад Ось сама принадлежала к этому сборищу, которое ещё тогда стоило разогнать, но они по большому счёту до сих пор не казались ему чем-то, что заслуживает внимания… Всего лишь грязь, от которой стоит держаться подальше. Что он и делает.

— Да. Представь себе. Мы пытались отобрать у них похищенную реликвию… в какой-то момент к нам на помощь пришли Кланы, но сектанты просто растворились в воздухе. Просто прервали бои и исчезли. Вместе с реликвией. — Крис явно раздражён. Не просто же так он едва ли не до смерти напугал несчастную официантку, которая явно намеревалась пофлиртовать.

— Но это не всё. Ведь так? — Клаус делает пару глотков, отмечая, что сегодня шоколад гораздо вкуснее, чем обычно. Сменили персонал?

— А сам как думаешь?

Крис замолкает, глядя в окно. Клаус не торопится разбивать тишину, прикидывая, как выманить Ось из замка, в котором она служит. Сейчас, после не совсем удачного… хотя, тут, конечно, с какой стороны посмотреть… покушения, она должна безвылазно торчать рядом с княжнами, чтобы тех не попытались убить снова. И вряд ли самого Клауса туда пропустят. И вот совершенно не хочется использовать магию, чтобы… пусть охрана резиденции Волковых и не заслуживает уважения, но намеренно бесить их… это только осложнит Клаусу по итогу жизнь. Если только… Крис ведь наверняка сможет если не попасть туда, так связаться с Осью, не так ли? И уж ему-то она не откажет. Хотя бы из-за разницы в статусе. Попросить его, что ли?

— Клаус… мне… крайне неловко просить тебя о таком, но мне попросту не к кому обратиться. — Крис замолкает, избегая смотреть Клаусу в глаза. Метки на его щеках даже выглядят немного блёкло. И что его настолько угнетает, интересно знать? Неужели он… — Ты не мог бы узнать, что конкретно произошло в княжеском саду? — Крис морщится, залпом допивает не успевший остыть кофе и шипит, обжёгшись.

— Если ты объяснишь мне, зачем тебе это так необходимо, — осторожно произносит Клаус, отставляя чашку. То есть — даже так? Крис тоже хочет знать подробности? Тогда… почему он сам не может узнать всё, что ему нужно?

— Ты, возможно, не знаешь, но мне отец запретил приближаться к княжеской резиденции, — начинает Крис, чуть откидываясь на неудобную спинку стула. Что?.. А! Да. Точно. Клаус припоминает, что после прошлогоднего скандала на приёме по случаю совершеннолетия старшей из княжон, ныне мёртвый князь официально запретил Крису появляться рядом с правящей семьёй. — А мне позарез нужно знать, что именно там случилось… Паук…

— Ты связался с Пауком?! — Клаус морщится из-за того, что не вышло сдержать эмоции. Но в оправдание он может сказать, что Паук не то, на что можно реагировать спокойно.

— А есть варианты? Он здесь единственный, у кого можно было узнать про сыновей, — хмыкает Крис, жестом требуя принести ему ещё кофе. — Не кривись. Он не раз и не два выручал меня, давая информацию, без которой я и мои люди уже сто раз бы сдохли… Да, я прекрасно понимаю, что это совершенно не та тварь, которой можно безоговорочно доверять. Но в этот раз… — Крис замолкает, ожидая, пока девушка поставит перед ним кофе и уйдёт. Совершенно пошло при это вихляя задницей. Даром, что перепугана до смерти шуточками Криса… — И как такая дура вообще может работать здесь? Ей максимум что можно доверить — мыть полы или тротуар подметать… Неважно. В это раз Паук назначил несколько… непривычную для меня цену. — Клаус вопросительно приподнимает брови. — Ему явно известно, что именно похитили сектанты. И он готов обменять знание об этом на информацию из княжеской резиденции. И моя интуиция говорит мне, что неведенье в этом вопросе нам дорого обойдётся. Особенно, если учитывать то, что сам Паук явно более, чем заинтересован в том, чтобы добраться до реликвии первым.

Вот как? То, что интересно Пауку… Клаус рассматривает потёки на стенках чашки, вспоминая, как некоторые пытаются в них увидеть предзнаменования и прочий бред. То, что интересно Пауку, как правило, приносит массу неприятностей тем, кто не успеет вовремя отскочить в сторону. Взять хотя бы прошлогоднюю историю с хрустальными чётками, из-за которых передрались три семьи из низких дворян. И которые по итогу оказались у вдовы семьи четвёртой, вывалившей такой компромат на эти три семейки, что от грязи до сих пор не могут отмыться многие… Само собой, компромат она получила именно от Паука, с которым и расплатилась этими самыми чётками. Так что… То, что интересно Пауку…

Реликвия. Что это может быть? И что Пауку важнее — реликвия или знания, касающиеся княжеской семьи?

— Хорошо, Крис. Я помогу тебе. Но… я примерно представляю, через кого можно узнать нужную тебе информацию. Проблема в том, что я не вижу способа выманить её из замка. А самому мне туда сейчас попросту не попасть. Не после покушения.

— Ось? — прищуривается Крис. Клаус чуть склоняет голову. — У меня был её номер… Хотя сомневаюсь, что она…

— Она должна помнить, чьими стараниями оказалась в рядах телохранителей князя.

Крис кивает и дотрагивается до татуировки, сосредотачиваясь на вызове. Клаус прикрывает глаза, которые, несмотря на затемнённый угол, уже начинают болеть от слишком яркого солнца. Очки он прокручивает в руке, не желая пока что надевать. Хотя следовало бы, конечно. Он пытается игнорировать отвращение к самому себе. Но с другой стороны, ничего, что могло бы сейчас повредить Крису, он не делает. Ну, а сотрудничество с Новым днём… бизнес — не более того.

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Городской дом семьи Инлэ Гасэрт. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 12:17 по местному времени.

Эсси в очередной раз поправляет причёску, которая и так идеальна, думая, что мама опять будет смотреть неодобрительно по поводу слишком вызывающего на её взгляд цвета волос. Она переводит взгляд на сестру, которая расположилась на соседнем сидении и прикрыла глаза. Со стороны может показаться, что она абсолютно спокойна и безмятежна. Но Эсси прекрасно знает, что это не так. Да и сама она сейчас далека от спокойствия.

Что папе так внезапно понадобилось от них? Сегодня ещё только середина недели — до традиционных выходных с семьёй несколько дней… Что..? Неужели это…

— Не нервничай так сильно, Эсси, — просит Солнце, не открывая глаз. — А то я сорвусь точно.

— Прости. Никак не могу понять, — Эсси откидывается на тут же принявшую удобную форму спинку — очень приятная, надо сказать, серия авто — безучастно глядя на проносящиеся мимо расцвеченные оттенками жёлтого и красного рябины, которые первыми поддались ещё толком не вступившей в права осени. Склонившиеся к земле под весом гроздей алых ягод. Как там говорят? Если на рябинах много ягод — осень дождливой будет? Глядя на низкие тяжёлые тучи, которые сегодня затянули всё небо, в это очень даже верится. — Если папа знает про наши… сложности… — Эсси косится на бесстрастного водителя, думая, что, быть может, стоило вызвать машину из особняка, а не пользоваться услугами такси. Пусть это и очень дорогое такси. Но… хотя не факт, что люди, работающие на их семью, не доложили бы об этом разговоре отцу. Ну, да. А так — гадай теперь, что может растрепать этот мужик! И так и этак неладно. Может, стоит купить машину? Хотя мама точно будет против того, чтобы девушки их происхождения сами садились за руль. Иногда мама так старомодна… — Если он уже всё знает, то мог бы просто вызвать нас к себе в главный офис. Зачем устраивать это…

— Мы всё равно не догадаемся, — вздыхает Солнце. Открывает глаза и подтягивает к себе сумочку, начиная в ней что-то искать. Судя по чёткости движений, она нервничает едва ли не сильнее, чем сама Эсси. — Наш папа мастер таиться, когда ему это выгодно. Но в любом случае не стоит самим поднимать эту тему.

— Я не дура, сестрёнка, — фыркает Эсси. Солнце пожимает плечами и, вытащив из сумочки помаду и зеркальце, начинает поправлять и без того идеальный макияж. Бесстрастно, как и всегда. И не поверишь, что не так давно она была гораздо более эмоциональна, собираясь посреди ночи в лабораторию! — Но, если он не в курсе, то что ему понадобилось? Все семейные праздники ещё нескоро…

— Вот сейчас и узнаем, — пожимает плечами Солнце, когда машина тормозит около высоких кованый ворот. Она убирает косметику в кораллового оттенка сумочку и тянется к ручке двери.

К дому, теряющемуся за плотной стеной только начавшей приобретать осенние краски зелени, они отправляются только после того, как машина скрывается из виду за поворотом. Эсси одёргивает полы жакета и поправляет цепь серой сумочки, идя на полшага позади сестры. Дурацкие правила, но отказаться от них на территории родового особняка ни она, ни Солнце не могут. Так что…

В доме тихо. Настолько, что тишина давит на уши, дезориентируя. Что ни капли не удивляет — мама терпеть не может посторонних. А големы, что создаёт Шторм, полностью решают вопрос прислуги. Эсси переглядывается с Солнцем, и обе они направляются в сторону малой столовой, которой семья пользуется в те дни, когда не устраивает приёмов. То есть — большую часть времени с тех пор, как погиб Ньят… Эсси изо всех сил сжимает руку, чувствуя, как короткие ногти вдавливаются в кожу. Самое время, конечно, вспоминать об этом!

Столовая освещена ярко. Так, что мрачность дня за панорамным окном становится только ещё более отчётливой. Эсси позволяет себе пройтись по комнате прежде, чем занять стул по левую сторону от места главы. Солнце, как и полагается, садится напротив.

Мама обнаруживается в противоположной от главы части стола. К сожалению, он не настолько длинный, чтобы это играло хоть какую-то роль, но суть же не в расстоянии, а в самом факте — не так ли? Мама сидит, не обращая внимания, кажется, ни на что вокруг, и просматривает что-то с внешнего устройства. Она много лет наотрез отказывается ставить татуировку для связи. Ни папа, ни они, ни что-либо ещё так и не смогло её переубедить. Эсси проходит мимо к своему месту, что находится по правую руку от мамы, и краем глаза видит, что та читает отчёты о деятельности подконтрольного ей благотворительного фонда. И сдерживается, чтобы не скривиться. Это занятие… Модно, конечно, но неужели мама и правда считает, что этим отбросам, которые не в состоянии из-за тупости и лени занять достойное место в жизни, предпочитая побираться на улице, нужно помогать?! Сколько их Эсси перевидала — готовых за тарелку еды… или чего-то другого… продавать себя и своих родственников! Сколько их умерло в лабораториях за эти годы…

Конечно, маме не стоит знать об этой части их работы…

Эсси усаживается, тщательно расправляя складки на жемчужно-серой юбке. И думает, что надо было по примеру Солнца выбирать брючный костюм.

Папа появляется в самый последний момент. Он сосредоточен на чём-то в иллюзории, ухитряясь делить сознание между ним и реальностью, от чего в душе вспыхивает зависть. Впрочем, кажется, погружение не самое плотное — не более, чем аудио. Так что, завидовать не особенно стоит. Наверное. Поведение отца не укрывается от взгляда мамы, чем рушит её попытки прикинуться ничего не замечающей. Она тут же поджимает губы и демонстративно откладывает явно недочитанный отчёт и пристально смотрит на папу, который, опираясь на трость с набалдашником из янтаря — в последние полгода у него начались проблемы с ногами, которые он, несмотря на доступ к самым последним разработкам всех лабораторий Нового Дня, упрямо игнорирует — следует к месту во главе стола, не прерывая диалога. Из которого им слышны только его реплики — точно аудио! Иначе бы он общался мысленно… — понять смысл которых не получается. Наконец, папа занимает место и прекращает разговор. Он обводит их троих взглядом, который становится немного виноватым, когда падает на маму, и предлагает начать обед.

Эсси радуется тому, что папа не заставил их приезжать к завтраку. Конечно, с постели бы он их не поднял, но…

Спустя десять минут, ожидая перемену блюд, папа внимательно смотрит на Эсси и Солнце. Эсси заставляет себя расслабиться. Неужели он…

— Вы слышали последние новости? — начинает он несколько издалека. Слишком издалека, чтобы можно было понять, о чём вообще пойдёт речь.

— Мы провели несколько дней в лабораториях, — пожимает плечами Солнце, дожидаясь, пока голем поставит перед ней тарелку с запечённым мясом с овощами. — Нам было не до событий в городе. А что? Случилось что-то?

— Врите больше, — усмехается папа, поглаживая навершие трости. Эсси внутренне сжимается. Неужели они всё же подчистили не всё? — Опять были у этого вашего любовника?

— Он не имеет отношения к… — начинает Эсси, бросив быстрый взгляд на маму, но та явно пропустила слова папы мимо ушей. Как и большинство того, что он и Эсси с Солнцем обсуждают. Уже очень много лет. С тех самый пор, как Ньят…

— Он не претендует на то, чтобы зваться твоим зятем, папа, — мягко произносит Солнце, отправляя в рот кусочек мяса. Эсси восхищается тем, насколько сестра спокойна. Сама она даже близко не представляет, как бы отвечала сейчас. — И ни ему, ни нам не нужны дети. Так что можешь быть спокоен.

— Мне не беспокоиться о том, что мои дочери завели любовника, который им в отцы годится? Или о том, что этот любовник — глава Клана? Как вас вообще угораздило…

— Папа, — Эсси откладывает нож и вилку и прямо смотрит ему в глаза. — Давай не будем об этом. Мы всё равно ни до чего не договоримся. Да. Мы были у Мартина, но какое это имеет отношение к новостям? — Если он сейчас скажет, что из лаборатории…

— Хорошо. Ты права, Эсси, — вздыхает папа. — Вчера утром на княжескую семью напали. Выжили только две княжны.

Мама вскидывает голову и впивается взглядом в лицо папы. Нападение? Кто осмелился… Эсси переглядывается с Солнцем. Если это сыновья… Нет. Они не настолько безумны, чтобы… Или… Нет. Нет, это вообще даже в мыслях звучит, как безумие.

— Известно, кто это сделал? — осторожно уточняет Солнце, делая глоток вина.

— Нет. Говорят, что это могли быть сыновья, которые той же ночью устроили нападение на один из храмов, но достоверно никто не знает, — папа делает знак голему, чтобы тот унёс тарелки. Сыновья? Всё же они? Что вообще… если бы Эсси не знала, что сектанты не имеют отношения к побегу образца, то можно было бы подумать, что и за ним стоят они же. Хотя… Нет. Бред. То, что образец сумел провалиться между слоями — как подтвердил это анализ пространства возле окна, через которое выбрался из здания образец — исключительно его собственная заслуга. И повод гордиться тем, что удалось привить живому существу такое свойство, которое, как считалось ранее, является привилегией княжеского рода. — Впрочем, это не имеет значения. Вы понимаете, что означает случившееся?

Эсси переглядывается с Солнцем, которая задумчиво дотрагивается кончиком ложечки до завитушки взбитых сливок, из которых выглядывают кусочки ягод. Перед Эсси стоит такая же креманка, но смотреть на неё нет никакого желания. Сливки… гадость. А ведь придётся хотя бы попробовать. Чтобы не нарушать правила и не расстраивать маму, которая и составляет меню. Что означает гибель правящей семьи? То, что не осталось наследником мужского пола, вероятно. Но… какая беда подобрать мужа одной из этих двух девчонок и посадить на трон его? Кстати говоря — а кто конкретно выжил? Не хотелось бы, чтобы это была…

— Это означает, что я, как один из трёх герцогов могу претендовать на трон, девочка моя, — улыбается папа. Мама роняет ложку и выпрямляет спину, метая в папу молнии взглядов. — Через час состоится собрание совета аристократии, на котором, разумеется, будет присутствовать и та из княжон, — папа голосом показывает своё отношение к девушке, — которая, как мне стало известно, успела прийти в себя. И нам надлежит прибыть туда. Всей семьёй, любовь моя, — чуть повышает он голос. Мама дёргает плечом, бросает салфетку на стол и демонстративно покидает столовую.

Спустя сорок минут они втроём занимают принадлежащую семье ложу в зале, где собирается совет. Эсси думает, что папе надо было дать им больше времени — они даже не успели переодеться. Всё же одежда для обеда не так, чтобы очень подходила для выхода в свет. Тем более — в общество, где собираются представители высшей аристократии. Остаётся надеяться, что все будут слишком заняты княжной и делёжкой власти — ведь ради этого все здесь и собрались, не так ли? — и не станут обращать слишком уж много внимания на внешний вид прочих.

Эсси быстро проверяет, не требует ли макияж исправлений и натыкается взглядом на ложу герцога Найтмара. И тут же отводит взгляд, успев, впрочем, заметить, что Кристиана там нет. Хотя чему удивляться? Ему же запрещено появляться в окрестностях дворцового комплекса до конца этого года! Хоть что-то хорошее. Видеть этого ублюдка у неё нет ни желания, ни сил…

— Успокойся, Эсси. Его тут нет. И не будет, — шепчет Солнце, не отрывая взгляда от пустующей пока что княжеской ложи. — Почему бы тебе не забыть о той истории? Столько лет прошло…

— Забыть, как этот ублюдок назвал меня ошибкой природы, недостойной внимания такой великолепной персоны, как он?! — шипит Эсси, не переставая посылать улыбки в ответ на приветственные кивки хозяев ближайших лож. — После того, как… — она обрывает фразу, запрещая себе додумывать эту мысль. — Никогда! Тебе ли не знать, сколько я потратила времени, чтобы хоть как-то научиться любить себя?

— Что ты хочешь от молодого идиота? — вздыхает Солнце, поворачиваясь к ней. Эсси отмечает, как свет ближайшего светильника отражается в более серых, чем у неё самой глазах сестры, придавая им призрачность, от которой теряли голову многие мужчины. Чем Солнце беззастенчиво пользуется. Эсси жалеет, что не может быть настолько же… и как это Мартин вообще её заметил? — Лучше подумай о том, что, когда наш проект заработает, герцоги Найтмар потеряют большую часть своего могущества…

И не только они, но не стоит торопить события.

— Только об этом и думаю…

Голоса в зале стихают как по команде. В ложе князя вспыхивает свет, являя собравшимся хрупкую полупрозрачную фигурку княжны. Слишком далеко, чтобы рассмотреть подробности, но Эсси и так прекрасно знает, что у девушки пронзительные зелёные глаза, в которых вечно таится печаль, и льняные волосы, сейчас забранные в высокую причёску, которая совершенно ей не идёт. Как и слишком светлые тона одежды, из-за которых она производит впечатление бледной тени.

Анна Морана Кристина Волкова. Вторая дочь ныне покойного князя.

Эсси резко втягивает в себя воздух, из-за чего тут же чувствует боль в запястье от стальной хватки сестры. Та мягко улыбается, не отрывая взгляда от княжны. Примерно также она не так давно смотрела на ныне покойного Виктора. Жаль только, что княжне яда не подлить…

И почему из всего княжеского выводка выжила именно эта дрянь?

***

Город Святой Анны. Слой Полдень. Дворец Совета Аристократии. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 13:20 по местному времени.

Маша нервно теребит кружево на рукавах. За что получает укоризненный взгляд от Евгении Михайловны. Ну, а что она может поделать?! Через час Маша должна предстать перед собранием аристократии. И она совершенно не представляет, как себя вести. Нет, правила и нормы этикета ей известны досконально, но… Что она будет говорить?! Как… как воспримут эти люди её появление? Маша присаживается на краешек кресла, жалея о том, что в этом предписанном правилами платье она не может себе позволить лишнего движения. Да и под взглядом Евгении Михайловны, даже будь она сейчас в футболке и джинсах, Маша бы не решилась плюхнуться в кресло так, как хочется. Маша заставляет себя дышать ровно.

За неполные сутки, что прошли с момента её пробуждения здесь, Маша толком не пришла в себя. Она вообще не уверена, что это хоть когда-то случится. Хотя, вероятно, придётся смириться с тем, что от прошлой жизни теперь ничего не осталось… Маша не очень-то верит в то, что её смерть — а ведь именно это с ней случилось, да? она же утонула? — сильно повлияет на родителей. У папы есть любимая женщина и ещё две дочки, а старшая вообще никогда не была нужна. У мамы — её карьера и её любовники. Разве что сестрёнки могут переживать, но они слишком малы, чтобы… Маша надеется, что те быстро её забудут и… Назад в любом случае пути нет. Так что стоит сосредоточиться на том, что есть. И не жить несбыточными иллюзиями. Да, здесь знают магию, но… но вряд ли кому-то известно, как переселить душу в прежнее тело… тем более, что то утонуло. И вообще осталось в совсем ином мире. Маша изо всех сил стискивает кружево и слышит треск. Безумно хочется разрыдаться в голос, свернуться в клубочек и…

Прекратить. Сию же секунду! Ничем эта истерика никому не поможет. Зато усложнить положение вполне себе может. И ты сама прекрасно это знаешь.

Маша проводит ладонью над столиком, вызывая зеркало. И усилием воли заставляет себя не вздрогнуть, опять увидев своё-не-своё лицо. Достаёт тушь и начинает подкрашивать ресницы, стараясь, чтобы руки не дрожали. Внешность, конечно, русалочья, но ресницы подкачали — слишком уж светлые. Так что надо сделать поярче. Это оттенит зелень глаз, добавит образу трагичности — наряду с тенями, с которыми пришлось повозиться — и, быть может, добавит парочку очков в копилочку. Мало ли среди аристократов отыщется сентиментальных идиотов. Или похотливых… тоже идиотов. Не среди главных игроков, конечно, но… один голос там, один голос здесь…

Что именно собираются обсуждать на собрании Совета? Маша пытается выискать в памяти хоть какие-то сведения об этом, но… Мало того, что та, чьё тело Маша заняла… На этом моменте она опять сбивается. Как нелепо! До сих пор поверить в то, что это — реально, не получается. Маша прикусывает губу, стараясь не размазать помаду. Интересно, а что случилось с теми, кто ехал вместе с ней? Они выжили? Или тоже утонули? Кажется, кто-то успел выбраться из машины следом… или ей так только показалось? Ладно. Толку сейчас об этом думать! И так всю ночь не могла уснуть из-за мыслей… Маша на несколько секунд закрывает глаза и заставляет себя вернуться к прерванному размышлению. О чём она думала? Ах, да!

Мало того, что княжна в принципе не допускалась до важных дел — отец считал, что женщине не нужно знать такие тонкости — так ещё и вся память бывшей хозяйки тела улетучилась вместе с самой хозяйкой. Осталось то, что было известно всем в городе, но и только. И теперь вот приходится сидеть и маяться от неизвестности. Сколько там времени до начала совета осталось? Двадцать минут?

Дверь распахивается, пропуская в комнату Льоссу и высокого лысеющего мужчину. Маша чуть прищуривается, пытаясь вспомнить, кто это. Память поддаётся с некоторым трудом. Это… это секретарь отца. Ремезов Андрей Вадимович. Мужчина склоняет голову в приветственном жесте. Гораздо менее глубоком, чем следовало бы. Это надо расценивать, как…

— Добрый день, Анна Владимировна. Я счастлив, что вы в добром здравии, — Андрей Вадимович опускается в соседнее кресло, располагаясь там с гораздо большим удобством, чем Маша. Чем заставляет испытать приступ зависти. И… Она кладёт ладони на колени и опускает взгляд, думая, что с удовольствием бы запустила в секретаря отца чем-нибудь тяжёлым. Никто никогда, пусть Маша и помнит это урывками, не называл её Анной! Мораной, Марой… Мором Всемирным ещё… кто-то из братьев, кажется… Но — Анной?! Идиот.

— Я благодарю вас за эти слова, Андрей Вадимович, — Маша заставляет себя кротко улыбнуться. Как же плохо, что она почти ничего не помнит! Как вела себя княжна?! Может быть, Маша сейчас палится… хотя, конечно, можно списать это на последствия вчерашнего. Маша следит за лицом Андрея Вадимовича. Вроде бы, тот воспринял это нормально. Впрочем, расслабляться не стоит. — Чего мне следует ожидать?

— О, не беспокойтесь! Всё не настолько страшно, как вы себе напридумывали, — машет рукой Андрей Вадимович. Льосса, замершая рядом с дверью кривится, словно бы он говорит глупость. И кому верить? Маша чуть приподнимает бровь, на что Льосса пожимает плечами и тут же принимает бесстрастный вид. — Вы всего лишь покажетесь публике, успокоите их. Вот и всё, что от вас требуется. Кстати говоря, нам уже пора. Вы окажете мне честь сопровождать вас, Анна Владимировна?

Маша улыбается и принимает предложенную руку, поднимаясь из кресла.

До нужного зала они добираются быстрее, чем Маше бы хотелось. Маша замирает перед дверями на несколько секунд, мечтая, чтобы время застыло. Это как… как будто бы она готовится впервые выйти на сцену. Ну… можно сказать и так. Так, за дверью, её ожидают несколько десятков — или больше? Сколько вообще людей входит в Совет Аристократии города? — зрителей. И надо выложиться на все сто, чтобы те поверили, что перед ними настоящая княжна. Ох… А ведь ей сказали, что у неё нет таланта!.. Может, лучше будет прямо сейчас… на плечо опускается ладонь, заставляя вздрогнуть.

— Не волнуйтесь, ваше высочество, — на грани слышимости произносит Льосса. — Ваша ложа находится на достаточном отдалении от остальных. Держитесь уверенно — и всё будет нормально. Тем более, что собравшимся там будет не до вас, к сожалению. И к счастью.

Что?!

Маша порывается повернуться и хотя бы посмотреть в глаза телохранительницы, если уж потребовать от неё объяснений сейчас никак не получится, но в это момент двери распахиваются, и голос распорядителя совета объявляет о начале собрания. Маша глубоко вдыхает и шагает вперёд.

Величина зала поражает. Не сказать, что приятно. Допустим, для какого-нибудь королевства, занимающего добрую половину континента, такие масштабы были бы уместны, но для одного-единственного города? Пусть и такого, как этот. Нет. Слишком большой, слишком вычурный, слишком… просто слишком. Но и в самом деле — в таком-то месте одна-единственная ложа вообще как-то незаметна…

Маша выпрямляется, запрещая себе даже пытаться тянуться к кружевам. Не хватало ещё показать этим своё волнение. Одна. Две. Три секунды тишины. Потом зал взрывается голосами. Все говорят со всеми. Маша даже не пытается понять, кто и что сейчас говорит. Голоса сливаются в единый гул. Маша салится на краешек кресла и скользит взглядом по ложам, пытаясь понять, кто есть кто. Увы, получается плохо — память, ошарашенная таким большим количеством людей, молчит, забившись в самый дальний угол сознания. Впрочем… чуть слева она замечает худого мужчину в годах — она не возьмётся определить, сколько ему лет, но седина и морщины, пусть их и немного, говорят сами за себя — и двух девушек одновременно похожих и не похожих друг на друга. И дело тут вовсе не в цвете волос. Гасэрт. Герцог Северного пика. И его дочери. Близняшки, пусть и сходства в них не так много. Жена, как и всегда, отказалась его сопровождать. Маша прищуривается, отвоёвывая у самой себя кусок памяти. Вроде бы, герцогиня предпочитает посвящать всё время благотворительности, напрочь игнорируя и мужа, и дочерей. И сегодня она, как и всегда, осталась верна себе.

Заслуживает даже некоторого уважения подобным постоянством. Ладно. Это не так уж и важно. Важно иное — почему сёстры Гасэрт так пристально на неё смотрят? Что-то между ними… Как же неудобно то, что память княжны недоступна! Гадай теперь, что дочкам герцога Гасэрт от неё нужно…

Маша отводит взгляд, пытаясь узнать кого-нибудь ещё, но пока что память молчит.

Тем временем распорядитель объявляет о начале собрания. Маша ожидает, что её попросят что-то сказать, но в реальности начинается…

Спустя десять минут Маша готова сжечь тут всех заживо. Если бы она владела магией, то именно это бы и сделала. Потому, что то, что они говорят… Льосса чуть дотрагивается до плеча кончиками пальцев. Маша чувствует укол магии. Да. Конечно. Не время давать волю эмоциям, но… Впрочем — ничего иного ведь она и не ожидала? Она? Мара. То, что осталось от Мары, из глубины сознания цинично отмечает, что именно так эти достойные господа и должны были повести себя, едва только перед ними забрезжил шанс заполучить власть над городом. Да, над одним-единственным городом, но…

— Неужели вы считаете, что в сложившейся ситуации можно пускать дело на самотёк? — мягко интересуется герцог Гасэрт. Маша сосредотачивается на подсчёте морщин у него на лбу, чтобы не сорваться. — Мы не можем позволить городу остаться без лидера. Слишком много жизней от нас зависят.

— Никто с этим не спорит, ваша светлость, — отвечает ему герцог Найтмар. Память, которая, как успела понять Маша, просыпается при виде кого-то… хм… надо будет потом попробовать полистать фотоальбомы или просто походить по дворцу, чтобы проверить, будет ли это работать и дальше, подсказывает, что это владелец Кошмара — организации, обучающей магов и предоставляющей их услуги… всем. Вообще всем. Это охранники, охотники, спускающиеся в Тьму, стражи. И много чего ещё. Не всегда законного. Но пока черта не перейдена, то все делают вид, будто бы ничего недопустимого Кошмар не делает. Как и все остальные, впрочем. Вроде бы они с Гасэртом несколько недолюбливают друг друга. Кажется, из-за… нет. Не удаётся вспомнить. — Но не хотите ли вы сказать, что предлагаете нам себя в этой роли? Сомневаюсь, что большинство поддержит вашу кандидатуру. Вы слишком многое позволили себе три года назад в том эксперименте, чтобы мы могли быть уверены в…

Маша видит, как обе дочери Гасэрта едва ли не синхронно поджимают губы. Не нравится? Три года назад… Пустота. То ли княжна не присутствовала при этом, то ли данный инцидент вообще её не коснулся. То ли память об этом там же, где и прочая, что имеет отношение к княжне.

— Тем более, что у вас, ваша светлость, нет детей мужского пола, — вворачивает приятный мужской голос. Маша находит глазами говорящего. Молодой коротко стриженный блондин… красивый, пусть и несколько не в её вкусе… Это… Герцог Винтерберг. Получивший титул после гибели отца и старшего брата каких-то полгода тому назад. Владелец Шторма — производителей големов и различной техники, сплавленной с магией, которая облегчает жизнь горожанам. Помнится, старшая сестра княжны была помолвлена с его погибшим братом. Сам он… овдовел год назад. Она ловит взгляд герцога и замечает, как тот на мгновение искривляет губы в презрительной усмешке. Вот как?! — Что лишает вашу кандидатуру смысла. С тем же успехом мы можем оставить на троне одну из выживших девушек.

— Тем более, что и мой сын, и его светлость Винтерберг вполне могут взять их в жёны…

Маша хочет зажать уши ладонями, зажмуриться и никогда не слышать то, что эти люди говорят.

Они ведут себя так, словно бы власть правящей семьи вообще ничего для них не значила! Как будто бы то, что они не останутся теми, кем… дело решённое. Но ведь!.. Этого никак нельзя допустить! Надо немедленно… Маша приподнимается, но тут же падает обратно, когда на оба плеча опускаются руки её спутников.

— Не стоит, Анна Владимировна, — Андрей Вадимович обтирает залысины платком. — Вы ничего не сможете изменить. На троне города может быть только мужчина.

— Да. Но это не значит, что… — Маша замолкает, пытаясь подобрать слова. Ярость — Маша даже не может разобрать, её или Мары — вспыхивает так, что, кажется, должна быть видна всем вокруг. Мужчина! Пусть так. Кажется, Веслав жив и где-то шляется. Пусть так. Пусть он сидит на троне. Мальчишка, который никогда, как подсказывают обрывки воспоминаний, не интересовался ничем, кроме гонок на катерах и лошадей, вряд ли сможет стать хоть сколько-нибудь приличным правителем. Пусть сидит. А вот править вместо него будет она. Из-за спины. — Тем более, что Веслав жив. Не спорьте. Я знаю это.

— Пока его отыщут…

— Ни один другой род не сможет удержать город. В архивах есть тому подтверждение, — жалобным тоном, который удаётся выдать лишь чудом, тянет Маша.

— Никто не поверит вашим словам, ваше высочество, — тихо произносит Льосса. Ловит взгляды Маши и Андрея Вадимовича. Пожимает плечами. — Им нужна власть. Не говорите, что не понимаете этого. И если вы хотите доказать им правоту, вам следует сейчас отправиться в архивы — искать нужные документы. Как минимум, если вы найдёте нужные доказательства, то сумеете сохранить трон за своими детьми от того мужчины, на которого совет укажет…

— Мой брат… — Маша обрывает сама себя. Не стоит говорить об этом здесь. Пусть все и заняты дележом власти, но… Маша кивает и замирает, слушая спор. Пусть делят. А она посмотрит — кто и как себя в этой ситуации поведёт.

Город Святой Анны. Слой Ночь. «Звёздная Вишня». Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 08:47 по местному времени.

Она просыпается долго. Неохотно. Глория ворочается с боку на бок, пытаясь задержаться в дрёме как можно дольше. Почему-то кажется, что не стоит прерывать это зыбкое состояние. Почему-то кажется, что как только она откроет глаза, случится что-то страшное. Что? Она понятия не имеет. Но ощущение беды, которая только и ждёт её пробуждения, заставляет покрепче зажмуриваться и пытаться вновь провалиться в сон. Глория переворачивается на живот и зарывается лицом в подушку, натягивая одеяло на голову.

Ещё пять минуточек!

Только…

Ничего ведь от этого не изменится, не правда ли?

Глория глубоко вдыхает, чувствуя, как гулко бьётся сердце. Сильно, отдаваясь в ушах звоном. Что-то случилось? Но ведь…

Глория страдальчески кривится и переворачивается на бок, заставляя себя разлепить глаза. Это мало что меняет — вокруг темно настолько, что не видно ровным счётом ничего. Глория трёт глаза, вытягивает вперёд руку. Ожидаемо не видит ничего.

«Я… ослепла?»

Она дышит ровно, пытаясь не дать себе сорваться в панику, которая горячей волной прокатывается по телу. Нет. Всё в порядке. Просто вокруг темно — ведь так? Не правда ли? Глория осторожно садится на кровати, рукой пытаясь нашарить… она и сама не знает — что именно. Но ведь должно быть что-то… Рядом с кроватью стоит столик — старый, с обломанным уголком и поцарапанной столешницей. Глория так и не решилась его заменить ни на что, хотя мама не раз предлагала. А на столике лежит телефон. Сейчас она дотянется до него и…

Нет. Ни столика, ни телефона. Рука касается лишь пустоты, и, лишённая опоры, Глория падает вперёд. Вместе с ворохом одеял, в которых запуталась. Она больно ударяется плечом об пол, который, пусть и скрыт ковром, но… Глория шарит по полу, понимая, что у неё в комнате никогда не было такого ковра. Мама ненавидит ковры с длинным ворсом и каждый раз, когда Глаша просила купить такой, только спрашивала, кто именно будет его чистить. Всё же несмотря на то, что и мама, и папа хорошо зарабатывали, тратить деньги на прислугу мама бы никогда не позволила… Как и регулярно таскать ковры в химчистку… Мама вообще ненавидит химчистку. Точно так же, как и ковры с длинным ворсом. А уж объединять два объекта ненависти… В общем, Глория надеется, что после того, как родители купят ей отдельную квартиру, как пообещали ещё в начале весны, она сможет обустроить всё в ней так, как пожелает… проблема только в том, что из-за проваленных экзаменов ни о какой собственной квартире речи уже, кажется не идёт… Всё же это должен был быть подарок за успешно оконченный год.

Ой, да какая разница?!

Не было у них дома никогда такого ковра. Вот, что важно. Тогда — где она сейчас находится? И как здесь оказалась?

Глория бросает попытки выпутаться из тряпок и просто кое-как садится. Она… не помнит. Что было вчера, если она оказалась непонятно где, и не может толком вспомнить, как именно здесь оказалась?

И почему кажется, что лучше вообще не пытаться вспоминать, что было вчера?

Глория вздыхает. Держась за край кровати, поднимается на ноги и, выставив вперёд ладони, делает несколько шагов, постоянно боясь, что опять упадёт и…

Вчера… вчера из Москвы приехала Машка, провалившаяся на вступительных экзаменах… или как там у них это называется?.. что не очень-то и удивляет, на самом деле. Всё же в то, что Машка станет знаменитой актрисой, Глория не в состоянии поверить. Ну, не тот Машка человек, чтобы блистать на красной дорожке! Она, конечно, неплохо так притворялась, когда их поймали на краже телефона математички в восьмом класса — на спор, между прочим! И пришлось отрабатывать проигрыш из-за невовремя вернувшейся старой мымры! — но лгать и быть актрисой всё же несколько разные вещи… Ладно. Это не столь уж и важно. Машка приехала утром. Они пообщались, и Глория отправилась к Димке на дачу. Или это было позавчера? Ведь… Глория помнит, что утром они заехали за Машкой и отправились в центр, а потом…

Голову простреливает болью, от которой Глория вскрикивает. Что было потом? Темно. И вокруг, и в мыслях. Как будто бы…

Но ведь ничего плохого же не могло случиться, да?

В тишину врывается звук шагов и, спустя несколько секунд, почти неслышный скрип двери. Глория тут же зажмуривается от вспыхнувшего света и продолжает так стоять, слушая, как шаги приближаются. Двое. По крайней мере говорят при этом две женщины. На языке, которого Глория не знает совершенно. Причём она даже не в состоянии опознать его хоть как-то. Не похоже ни на английский, ни на французский, ни какой-то ещё. Хотя, конечно, Глория не берётся утверждать, что знает, как звучат все языки Земли. Но, если рассуждать логически, то вероятность услышать наречие каких-нибудь туземцев из Африки, допустим, всё же минимальна… Наверное.

Спустя некоторое время Глория рискует приоткрыть глаза. Теперь в комнате достаточно светло, чтобы можно было рассмотреть всё вокруг. И признать, что она никогда не бывала здесь.

Комната утопает в красном и чёрном. Красный ковёр с длинным ворсом, чёрные стены с огромными красными маками, чёрный же потолок. Красное кресло и кровать с красным бархатным балдахином. Глория морщится. Слишком агрессивно. Слишком отдаёт представлениями о каком-то дешёвом борделе. Хотя… учитывая явно натуральное дерево того столика, что стоит у дальней стены, может, и не такой и дешёвый… но всё равно бордель. Потому что никто в здравом уме не станет обустраивать спальню в настолько неприятных тонах. А вот комнату для интим-встреч — более чем. Если с фантазией беда.

Хотя Глория никогда не бывала в борделях…

Она переводит взгляд на стоящих ближе к выходу женщинах, пытаясь понять, где же, всё-таки, сейчас находится. Где вообще у них в городе можно встретить подобные интерьеры? Хотя, конечно, Глория не может утверждать, что бывала во всех домах родного города. Так что вполне может быть, что чья-та фантазия настолько убога, что…

Обеих женщин она видит в первый раз в жизни. Первая — шатенка с лёгким уклоном в рыжину. Одетая в мятые тёмные штаны и футболку с абстрактным рисунком. Не очень высокая, но и не карлик. Она стоит, прислонившись к косяку, и рассматривает саму Глорию с явным отвращением на лице. Почему? Чем это, интересно знать, она ей не угодила? Глория поджимает губы, кое-как давя желание высказать женщине то, что она про неё думает. Вторая из пришедших значительно ниже. У неё светлые волосы и излишне откровенный наряд — какое-то полупрозрачное платье с глубоким вырезом. Если продолжать аналогии с борделем, то она как раз-таки похожа на проститутку. А вот первая… Глория встряхивает головой, отгоняя мысли.

Дело не в этом. Она не знает их! Видит в первый раз в своей жизни. И…

— Кто вы такие? И где я нахожусь? — стараясь, не выдать голосом, что волнуется, спрашивает Глория. И замолкает. Голос. Это совершенно не её голос! Слишком высокий, слишком… детский? Что? Глория прикасается к губам, потом начинает рассматривать руку, которая совершенно не такая, какой должна быть. Пальцы немного длиннее, чем надо, а сама ладонь… уже. Но это ерунда, по сравнению с тем, что на запястье нет шрама, который у неё с тех самых времён, как Глория в детстве распорола руку об штырь на заборе, когда вместе с Машкой пробиралась на территорию старой больницы, где росли несколько кустов вишни. Помнится, тогда она всерьёз боялась, что руку отрежут — кто-то из мальчишек напугал. А теперь… чистое запястье с выступающими зеленоватыми венами. То, что сама кожа слишком прозрачная и белая на фоне отсутствия шрама даже не особенно цепляет сознание. — Что всё это значит?!

Женщины переглядываются и что-то говорят. Глория не понимает ни слова.

Шатенка делает пару шагов вперёд, что заставляет инстинктивно отшатнуться. Кое-как удержавшись на ногах, Глория озирается, ища, как бы отсюда сбежать. Блондинка что-то говорит успокаивающим тоном, от чего становится ещё страшнее. Блондинка замолкает, разводя руками. Она смотрит на шатенку. Та кривится и, вытащив из кармана штанов небольшую коробочку, достаёт оттуда кисть и быстро чертит что-то у себя на тыльной стороне ладони. Потом прищёлкивает пальцами и делает приглашающий жест. С выражением всё того же отвращения на лице. Глория осторожно поворачивается. И вскрикивает.

Позади неё стоит зеркало, из которого…

Темные короткие волосы — Глория только сейчас понимает, что не чувствует привычного веса косы — сине-зелёные глаза… она тощая и маленькая. Намного меньше, чем должна быть. Это… Глория вытягивает руку, чтобы коснуться зеркала и с ужасом видит, как та, в зеркале, с точностью повторяет движение. Это…

Нет! Нет, нет, нет!

Это не она!

Глория отступает на шаг назад и в этот раз всё же падает, запнувшись за собственные ноги. В зеркале отражение точно так же валится на пол. Отражение… это не её отражение! Она никогда не была такой! Что происходит?!

— Что всё это значит?! — срываясь на крик, стараясь им заглушить панику. Безуспешно. Эмоции нарастают приливной волной, в которой — Глория понимает это, но не может ничего сделать — она вот-вот потеряется.

Глория чувствует, как вместе с всё усиливающимся потоком эмоций в сознание врываются картинки вчерашнего дня… машина, Машка, сидящая справа от разделяющей их сестрёнки. Мама и папа впереди. Удар, боль, вода. Лёгкие, раздираемые невозможностью дышать. Паника. Дикое желание жить… Это…

Нет. Нет, неправда! Этого не может быть! Она…

Она попросту не могла оказаться…

Они… что с ними?! Мама, папа… сестрёнка… Они… Почему она сейчас здесь? Где они?!

Где…

Глория чувствует, как мир вокруг становится зыбким. То ли от уплывающего сознания, то ли от застилающих глаза слёз он начинает подрагивать, истончаться. Она судорожно дышит, прижимая руки к груди. Мама, папа… Почему…

Пол под ней вздрагивает, а затем начинает продавливаться вниз, утягивая за собой.

Щёку обжигает ударом. Глория хватается за лицо и испуганно моргает, глядя на стоящую рядом шатенку. Та смотрит на Глашу с ещё большим отвращением, демонстративно вытирая руку платком. Медленно. По одному пальчику. В это же время зеркало позади опадает растворяющимися в воздухе мерцающими каплями.

Что это..?

Магия…

Бред. Магии не существует. Это не более, чем сказки.

Шатенка тем временем отворачивается и выходит из комнаты, передёрнув плечами в ответ на окрик блондинки. И как это понимать? Глория отнимает ладонь от лица. Блондинка в два шага оказывается рядом с ней и, не обращая внимания на то, что Глория отшатывается, приобнимает, помогая подняться на ноги. Потом заставляет её дойти до кровати. И это и правда оказывается необходимым, потому что ноги напрочь отказываются держать вес изменившегося тела. При том, что то сейчас гораздо миниатюрнее, чем Глория привыкла. Всё это время женщина не перестаёт что-то говорить успокаивающим тоном.

Убедившись, что Глория легла, блондинка укрывает её одеялом, подтыкает то под бока, едва не заставив разрыдаться — так всегда делает… делала мама — и тоже покидает комнату. Правда, оставив при этом свет, источник которого Глория так и не может определить. Да и не стремится — до него ли?

Глория выжидает несколько минут и, убедившись, что никто не собирается вновь входить, переворачивается на бок, подтягивает колени к груди и долго смотрит в одну точку, пытаясь понять, насколько это всё реально. И что с… Глория изо всех сил зажмуривается. Нет. Она не желает об этом думать! Она не будет об этом думать. Ни за что на свете. С ними всё в порядке. Просто… просто сейчас они не здесь. Вот и всё. Ведь так? Правда же? Они не здесь — тут только сама Глория. Но это временно. Она разберётся, что к чему, и вернётся к семье… Глория трясёт головой, выгоняя мысли, открывает глаза и начинает рассматривать комнату, только бы не дать себе вернуться к тому, от чего сейчас пытается сбежать. Около кровати она замечает верх какого-то предмета и подползает к краю кровати, чтобы получше рассмотреть. Предметом оказывается рюкзак, который, надо думать, всё это время вот так вот спокойно и пролежал здесь. Это… её рюкзак? Глория перегибается через край и затаскивает неожиданно тяжёлый рюкзак на колени. Распутывает завязки и вытаскивает сначала ворох тряпок, пахнущих дымом и какими-то цветами, а затем небольшой… сундучок, наверное.

Сундучок, надо сказать, красивый. Совсем как тот, что стоит у… Глория зажмуривается и мотает головой. Нет. Он не похож ни на что. Совершенно. И пусть хоть кто-то попробует заявить обратное! Глория проводит подушечками пальцев по завиткам узора и приподнимает крышку. Несколько секунд смотрит на перетянутую грубой ниткой… бечёвкой, правильно?.. свёрнутую в трубочку бумагу прежде, распутать узел и аккуратно развернуть бумагу. Внутри та заполнена строками, выполненными едва ли не каллиграфическим почерком. На… Глория чуть шевелит губами… это латынь? Воспоминание о совершенно осознанно уничтоженной на самом старте карьере врача неприятно отдаётся вспышкой боли в виске. Латынь. К чёрту! Глория скручивает бумагу в трубочку, тщательно перетягивает бечёвкой заталкивает обратно в сундучок, а потом закрывает крышку, убирает сундучок в рюкзак и потуже затягивает шнуровку.

Не стоит это трогать. И показывать кому-либо. И самой вспоминать, что прикасалась.

Почему-то кажется, что это будет правильно.

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. «Звёздная Вишня». Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 09:05 по местному времени.

— Не стоило так остро реагировать на эту девочку, — Энни неторопливо проходит в комнату и, скинув платье, занимает кресло рядом с всё ещё работающей ультрафиолетовой лампой. На которую Ярти смотрит мрачно, но потом вздыхает и подтаскивает поближе второе кресло. Заставляет себя расслабиться, хотя это не так уж и просто. Особенно, если учесть, что вот прямо сейчас надо бежать искать Людвига. У шлюх… как же это всё бесит-то!.. — Она в шоке. Это вполне можно понять.

— Я понимаю, — Ярти прикрывает глаза. Морщится, вспоминая, что устроила эта идиотка. Которую стоило просто оставить в том переулке, чтобы она там благополучно сдохла. Всем на радость. — Она в своей истерике едва на разрушила всё здание. По крайней мере — начала. Не останови я её…

— Что?!

— Я понятия не имею, кто решился на подобное, но то, что девчонка явно не… — Ярти вздыхает. На ощупь нашаривает на столике бутылку с водой и наливает в стакан. Пить из горла она не станет. Тем более — в присутствии посторонних. — Ты же сама слышала, как она говорит. Можешь вспомнить хоть кого-то, кто говорил бы на этом языке настолько чисто? Да в городе даже семейки вроде герцогских, которые как только не трясутся над сохранением «корней», давно уже привыкли общаться на… ты никогда не задумывалась, на какой чудовищной смеси языков мы говорим, Энни? — Ярти приоткрывает глаза и смотрит на подругу.

— Я даже представить себе не могла, что ты так переживаешь о чистоте нашего языка! — восторженно шепчет Энни. Ярти морщится. Не переживает она. Вообще плевать. Но… — Касательно того, кто говорит на том же языке… княжеская семья. — Энни пожимает плечами и жестом показывает, что ей тоже нужна вода. Княжеская семья… ах, ну, да! Конечно. Вот уж о чём не хочется думать… Учитывая то, что, по словам Людвига… которого стоило бы лично удавить, чтобы не трепал ей нервы… с этой самой семьёй случилось, в городе может такое начаться, что страшно даже представить. Ярти вздыхает, надеясь, что обойдётся, и протягивает стакан Энни. — Да. Я прекрасно понимаю, что у неё при этом нет ничего общего с Волковыми. Ни капли. Но быть может…

— Она едва не обрушила весь наш замечательный небоскрёб. И ни у кого в городе… в любом его слое, Энни!.. нет таких сил. Тем более — сделать подобное без... инструментов. Так что с моей стороны было даже излишне мягко ограничиться оплеухой. — Ярти залпом выпивает воду и заставляет себя откинуться на спинку кресла, думая, что, вероятно, стоило бы приобрести что-то более подходящее для подобных процедур… может, всё же заняться второй комнатой, что всё равно стоит без дела? Оборудовать там нормальное помещение, а не цеплять лампы к крюку на потолке каждый раз перед началом сеанса? — Когда уже этот час закончится?

— Ещё двадцать минут, Ярти, и можешь нестись на помощь нашему Людвигу, — Энни вертит стакан в руках. — И это я не прибавляю то время, что у нас ушло на посещение твоего найдёныша.

— Можно подумать, это сильно повлияет на… Мне не впервой прерывать сеансы, знаешь ли.

— Но не после посещения Тьмы, Ярти. Не спорь. Ты прекрасно знаешь, что я права. — Энни делает мелкий глоток, поворачивает голову и внимательно смотрит на Ярти. Та знает это, даже не открывая глаз, которые и закрыла как раз, чтобы не видеть лица Энни. Уж за столько-то лет она неплохо так изучила подругу. — Пора бы уже забыть замашки горожанки из Утра. Это там ваши могут позволить себе отказываться от сеансов после прогулок по Тьме. Здесь же солнца в небе не предусмотрено…

— Как в тебе уживаются такие разные роли, Энни?

Энни пожимает плечами и замолкает. Ярти следует её примеру, заставляя себя закончить сеанс. В этом подруга абсолютно права — в Утре после прогулки по Тьме можно было просто провести несколько часов под открытым небом, чего, как правило, хватало. Ну, если, конечно, заброс не превышал часов пяти. Здесь же… а ведь надо ещё и… Ярти открывает глаза и тянется к наполовину опустошённой упаковке с витаминами и вытряхивает на ладонь две капсулы. Потом, подумав, добавляет ещё две. Разжёвывает, кривясь от неприятного вкуса.

И почему производители не могут сделать витамины более… ну… сладкими, например… или кисловатыми… Почему это обязательно должна быть несъедобная гадость-то?!

Два визита в Тьму с таким мизерным перерывом — это слишком. Пусть даже она и маг. Пусть даже она в своё время была самой устойчивой к разрушительному воздействию этого слоя на организм из всей группы. Остаётся надеяться, что эта вот выходка не ударила слишком сильно по печени — совершенно нет желания тратить лишние деньги ещё и на лечение. Их и так в обрез! Ярти раздражённо шипит, думая, выставлять ли Людвигу счёт, или нет. Он, конечно, не откажется. Даже наоборот — постоянно предлагает помощь. Но…

— Так что ты намерена делать с найдёнышем? — Энни потягивается и поднимается из кресла, натягивая на себя платье. Тщательно зашнуровывает его под грудью, от чего та приподнимается. Ярти изгибает бровь. — Ой!.. Крис обещал заглянуть сегодня.

— В поисках утешения по поводу запрета приближаться к княжескому замку? Там ведь сегодня должно проходить собрание Совет Аристократии… — Собрание по поводу произошедшего. Если, конечно, сведения верны. Хотя… это ж было официальное заявление — о нападении на Волковых. Так что собрание Совета, вроде как должно быть. Да и сообщение, пришедшее с разового адреса в иллюзории, врать не может. Ну… если так… Ярти злорадно оскаливается, представляя старого знакомого. Должно быть, он вне себя от счастья, что опять останется в стороне от основной политической жизни города…

— Избавь меня от… Я же не прошу тебя его любить!

— Ещё чего не хватало… — Ярти бросает взгляд на часы и тут же подскакивает из кресла, принимаясь собираться. В сумку летит сменная футболка и нижнее бельё — Ярти ни капли не сомневается в том, что придётся заночевать… задневать?.. у отражения — добытые в Тьме ингредиенты и набор для начертания. Задумавшись на несколько секунд, Ярти кивает сама себе и заталкивает в сумку пару склянок с маслом корицы, лаванды и мяты. Лишним это точно не будет. Потому что есть сильные сомнения, что получится заснуть самостоятельно. Не после второго спуска в Тьму подряд. — Я же не требую от тебя его бросить! Но это не значит, что я не могу выражать радость по поводу его проблем. У меня, знаешь ли, на это есть полное право. Так что ты там спрашивала?

— Что ты собираешься делать с найдёнышем?

— А я должна с ней что-то делать? — удивляется Ярти, замерев с наполовину застёгнутой сумкой. — Мало у нас магов? Скину Ритке или Майклу… Или на что ты намекаешь? Мне уж точно некогда заниматься этой идиоткой, не умеющей держать себя в руках!

— Себя вспомни лет этак десять назад, — мило улыбается Энни, от чего Ярти приходится бороться с желанием запустить в неё… ну, вот, хотя бы, стаканом. Десять лет назад… Ярти бы предпочла никогда не вспоминать то, что произошло десять лет назад. Никогда.

— Ты тогда, если я не путаю, месяца два рыдала, не так ли? А потом ещё полгода строила из себя… ты не обидишься, если я скажу — кого?

— И что ты хочешь этим до меня донести? То, что девчонка в шоке, не означает, что именно я должна с ней нянчится

— Да девочка в шоке, — Энни отходит к стене и начинает перебирать сваленные на комод вещи, который Ярти так и не собралась разложить по полкам после стирки… Нет. Ей всё равно, как это воспринимает Энни. Тем более, что той плевать на такое. Но всё же надо завтра разобрать этот бардак. — Хотя я это уже говорила… Только ты не совсем понимаешь, что я имею в виду. Позволь объяснить. Итак. Если то, что ты мне сказала, правда, то она должна быть насмерть сейчас перепугана тем, что оказалась неизвестно где. Тем более, что мы не знаем, что с ней было до того, как она оказалась здесь. И… ты не знаешь, где нам найти того, кто понимает то, что она говорит?

— Я понимаю. Через слово, конечно, но понимаю. — Надо было больше времени уделять изучению языков основных правящих семей, а не заниматься всякой ерундой…

— И что она говорила? — Энни подаётся вперёд. Даже делает пару шагов. И едва не спотыкается о ковёр. Такой же ворсистый, как и в комнате, где сейчас находится девчонка. Только тёмно-синий.

— «Где я?», «Кто вы?» и всё в таком духе. Ну, что, по-твоему, она могла говорить? Открывать нам секреты мироздания, что ли? — Ярти ещё раз проверяет, всё ли взяла. — Только к чему ты пытаешься меня подвести? — Время утекает. И надо как можно скорее отправляться в Людвигу. Пока проклятие и правда не начало его убивать.

— Ну, а вдруг ей они и правда известны? — смешинки в глазах Энни выдают её с головой. Но, впрочем, она практически сразу серьёзнеет. — Ты ведь понимаешь, что ни Марго, ни Майкл, ни кто-либо ещё не должен узнать про её существование? Про то, кто она? А это случится, если они начнут её учить…

Ярти вздыхает. Внимательно смотрит на Энни, которая сейчас совершенно не похожа на ту очаровательную хрупкую девушку, какой предстаёт перед гостями её заведения. Зато очень даже похожа на хозяйку самого дорогого борделя Ночи и Сумерек. Прогрызшую себе путь к занимаемому ею положению практически с самых низов. Ярти медленно склоняет голову.

Да. Никто не должен знать. Слишком уж сильным будет искушение.

— Я совершенно не подхожу для того, чтобы кого-то чему-то учить, Энни. Тем более, что до того, как можно будет приступить к тому, чтобы хотя бы научить её контролировать свои силы, надо… Язык, знания о мире… Кто этим будет заниматься?

— Вероятно, я, — усмехается Энни, кидая Ярти куртку. Ярти натягивает её на себя и медленно застёгивает молнию до самого верха. Проверяет карманы, вытаскивая оттуда записную книжку, которую, поразмыслив, запихивает в верхний ящик комода… полупустой. Кидает взгляд на бельё, морщится. Потом. Завтра, послезавтра, когда-нибудь ещё… потом! Энни демонстративно вздыхает. — Может быть, мне даже удастся научить её аккуратности…

— Ну… со мной это у тебя не вышло. — Ярти закидывает сумку на плечо и направляется к двери. Энни следует за ней.

Энни права, конечно. Учить девчонку некому, кроме Ярти. Но… если дать ей базу — допустим, научить хоть как-то контролировать силу, основные элементы рисунков заставить зазубрить… — и потом скинуть в одну из школ, донеся до разума… если он там, конечно, присутствует… что выделяться из толпы ей крайне нежелательно… А это вариант!

Но об этом — позже. Сейчас главное — вылечить Людвига.

Оказавшись в коридоре, Ярти тщательно запирает двери и некоторое время идёт молча. Медленно, потому что Энни терпеть не может ходить быстро, а убегать прямо сейчас Ярти кажется несколько… неправильным. Тем более, что и её комната, и весь этот этаж и ещё три принадлежат Энни. Ну, вернее — Клану, который покровительствует Энни. Но, по сути, это одно и то же. Проходя мимо двери, за которой сейчас находится девчонка, Ярти морщится. Стоило оставить её в том переулке. Тогда к этому моменту она бы уже была мертва. И никаких тебе проблем!

— Нельзя быть такой кровожадной, Ярти. Это не красит девушку, знаешь ли. — Энни останавливается рядом с лифтом и нажимает кнопку вызова. И внимательно смотрит на то, как сменяются цифры на табло.

— Ну, да, — улыбается Ярти. — В особенности ты у нас — образец кротости и доброты.

— Тебе ль не знать мою доброту, Ярти. — Энни улыбается своей самой ясной улыбкой, от которой знающие покрываются холодным потом. И в срочном порядка ищут, куда бы сбежать. Ярти улыбается ей в ответ. — Тем более, что теперь уж точно поздно жалеть о свершившемся.

— Поговорим о добродетелях и прочем, когда я вернусь, хорошо? — Ярти шагает в раздвинувшиеся створки лифта. Поздно, конечно. Но это не значит, что… да ничего это не значит! Ярти не умеет, как некоторые великие маги, оставлять в голове только те мысли, которые считает правильными. Да и куда ей до великих-то магов? — Тем более, что мне имя велит быть жестокой… Энни, я воспользуюсь твоей машиной?

— Да, разумеется… Яртаи*…

Ключи Ярти ловит за мгновение до того, как двери закрываются. Она по давней привычке продевает средний палец в металлическое кольцо с брелоком в форме дольки зелёного яблока вместо того, чтобы положить ключи в карман, и прислоняется к стенке лифта, прикрывая глаза. Со всей этой нервотрёпкой так и не удалось поспать. Не сказать, чтобы в сон клонило сильно, но… Если позволить себе слишком расслабиться, то…

И при этом Ярти прекрасно понимает, что стоит ей только лечь в кровать, как сон улетучится, оставив вместо себя ворох разрозненных мыслей и раздражение. И, быть может, ещё и головную боль.

Надо было вместе с витаминами ещё и стимулятор какой-нибудь выпить. Потому что непонятно, сколько времени уйдёт на то, чтобы найти Людвига…

Ну, не больше полутора часов — срок всё же ограничен проклятием. Но… где его искать?!

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 09:40 по местному времени.

Альттэ несколько раз оборачивается, бросая взгляды на удаляющиеся окна собственной квартиры. Всё же то, что эта девочка сейчас осталась там совершенно одна, не может не вызывать беспокойства. Да, конечно же, Альттэ взяла с неё слово, что та никуда не уйдёт, и даже заперла входную дверь, порадовавшись, что как раз сегодня не планировала никаких гостей.

Дом, окрашенный лучами только-только поднявшегося солнца, сейчас выглядит особенно уютным, вызывая лишь одно желание — вернуться назад, забраться под одеяло и проваляться так до полудня. Альттэ бросает на него последний взгляд и решительно направляется прочь. Она сворачивает влево, прикидывая, как сейчас быстрее добраться до конторы перехода… Ну, не использовать же семейные дары у всех на виду! Тем более, что как раз у неё эта способность практически начисто отсутствует. В отличие от папы, или Хельги, которые по слоям гуляют, как им заблагорассудится. Хотя, конечно, Хельги после подобного валяется дома с приступами, но это… это, вообще-то, ему только на пользу. А то совсем бы… Альттэ не желает представлять, что мог бы сотворить брат, не будь он ограничен своей болезнью. Если он и сейчас-то… она встряхивает головой и поправив лямку сумочки, ускоряет шаг.

По счастью, контора находится недалеко от дома — Альттэ специально выбирала квартиру так, чтобы не приходилось устраивать многокилометровые прогулки только для того, чтобы перебраться из одного слоя в другой! — так что она позволяет себе наслаждаться почти уже осенним утром. Ещё бы людей поменьше, но уж это изменить совершенно точно не в её власти. Альттэ лавирует между прохожими, думая, что, вероятно, стоило подождать немного, пока поток людей, торопящихся на работу, не схлынет. Но оставаться сейчас с этой девочкой нет ни малейшего желания. Всё же что-то с ней не так… Может быть, Альттэ зря решилась приютить её у себя?

Или — может стоит задаться вопросом, почему Альттэ вообще решила взять девочку к себе? Она же была практически счастлива, когда Стейси съехала — настолько счастлива, что аж устроила себе вечер… обернувшийся жёстким похмельем на утро… Так почему вдруг решила опять терпеть на своей территории кого-то постороннего? Ну, если, конечно, это не Клаус… Альттэ мимолётно улыбается мысли о Клаусе, но тут же возвращается к… как там её? Алиса, вроде бы… Надо будет прояснить, почему… Или стоит считать это прихотью?

Альттэ поднимается по ступенькам мостика, перекинутого через дорогу, ненадолго останавливается точно посередине — так, чтобы разделительное ограждение оказалось точно под ней — и смотрит на поток машин, движущийся в обе стороны.

Жаль, пока что не получается накопить на собственную… может, намекнуть папе, что она была бы не против получить авто на день рождения? Или намёк стоит сделать Клаусу?

Альттэ усмехается и спускается с мостика. Ещё пять минут, два поворота — и она стоит напротив двухэтажного домика с вывеской, сообщающей всем о том, что здесь предоставляют услуги по перемещению как по Утру, так и между слоями. Убедившись, что рядом нет ни одного прохожего — как ни странно, но в Утре подобные конторы всегда находятся в местах, которые люди избегают — Альттэ тянет на себя дверь, украшенную косящей под старину резьбой.

Внутри тихо. И сонно. Альттэ замечает дежурного мага, который дремлет, положив голову на скрещенные руки.

На то, чтобы его разбудить, уходит аж четверть часа…

До дома Хельги она добирается в итоге к полудню. Потому что тот, в отличие от неё, такими вещами, как близость контор, явно не руководствовался, выбирая квартиру. Вообще непонятно, чем именно он руководствовался, выбирая квартиру! Разве что близостью к окраине города… Но никто в здравом уме не поселился бы в таком месте по собственной воле. Причём — даже в Полудне. Все слишком хорошо представляют себе, что может спуститься с гор… И от чего город защищают только барьеры, установленные первыми магами, основавшими город. Альттэ зябко ёжится от порывов ветра, бросающих в лицо мелкую водяную пыль, и от мысли о сущностях, приходящих с гор. В Сумерках это голодные духи, способные выпить жизнь из любого, к кому прикоснутся. Если, конечно, у этого кого-то не будет соответствующих амулетов. Но и не только на это они способны… Альттэ морщится, выбрасывая ненужную мысль, и кутается в куртку, которой очень не хватает капюшона, думая, что стоило одеться потеплее, но в Утре сегодня такой чудный день, что… Сумерки же встретили её холодом, затянувшими мрачное осеннее небо тучами, моросью, ветром и… сумерками. В которых приходится напрягать зрение, чтобы не споткнуться обо что-то. Нет. Даже Ночь гораздо комфортнее воспринимается — при наличии фонарей — чем вот эта грань между светом и темнотой. Так что Альттэ облегчённо выдыхает, оказавшись внутри подъезда многоэтажки. Пусть и приходится на некоторое время зажмуриться от слишком яркого после потёмок освещения.

Дверь брат открывает практически сразу. Ждал?

Альттэ проходит в квартиру и, сняв обувь, босиком отправляется в гостиную — единственную комнату, не считая кухни, в которую ей позволено заходить. Она падает на диван, с наслаждением потягиваясь. Ох, как же ей этого не хватало!

— Что, ночка не задалась? — участливо интересуется брат, садясь на находящийся практически на уровне пола подоконник. В руках Хельги держит кружку с дымящимся кофе. Альттэ подмечает покрасневшие глаза и помятый вид. Тоже всю ночь не спал? Стоп. «Ночка не задалась»? Шпионил за ней? Альттэ подаётся вперёд. — Нет. Мне не доставляет интереса наблюдать за сходками этих фанатиков. Но это ж очевидно! Достаточно вспомнить, какой сегодня день. Это — если забыть о последней выходке ваших идиотов.

— И твоих тоже, Хельги. И твоих тоже. Как бы ты не открещивался от этого — родство тебе не вытравить.

— Я и не стремлюсь, — Хельги пожимает плечами, делая глоток. Он смотрит за окно, открывая вид на две татуировки из множества — и ту, что даёт проход в иллюзорий, и ту, что… Альттэ вздыхает, вспоминая, как папа орал, когда Хельги в обход него сделал её. В четырнадцать лет! Рискуя не только собственным здоровьем в принципе, но и самой жизнью. Ну, не просто же так подобное запрещено до совершеннолетия? Только вот Хельги явно было плевать на это. И до сих пор плевать. Как и на слёзы мамы. — Я более чем уважительно отношусь к своему происхождению и тем обязательствам, которые оно на меня накладывает, Кэт.

— Не называй меня так! — оскаливается Альттэ. Кэт! Даже не Екатерина! Как кошку какую-нибудь… — А то я тоже вспомню, какое имя у тебя при рождении, братец.

— Хельги, — спокойно отвечает тот, вытягивая ноги и заметно… морщась?.. Неужели опять боли? Он снова решил пренебречь указаниями врачей и провёл ночь за… не так, как следовало бы? — Имя, данное мне при рождении — Хельги. Первое. То, что родители предпочитали называть меня вторым, сути не меняет. Зачем приехала, сестра? Опять высказывать мне претензии за то, что я отсутствовал на вашем тайном собрании?

— Мама расстроилась.

— Я в курсе. Она уже раз тридцать пыталась со мной связаться за неполное утро… А отец? Хотя я и сам могу сказать — бесился, что его указания не исполняются должным образом? — последнее слово наполовину проглатывается, когда Хельги отпивает кофе. — Ты мне другое скажи — было что-то, что мне стоило бы знать, или нет?

— Сам бы и приходил, если так интересно, — хмыкает Альттэ. Потом нехотя поднимается с дивана и направляется в кухню — видеть, как Хельги наслаждается кофе, нет никаких сил. Она отыскивает кофемолку… ручную, разумеется… потом качает головой и лезет в шкаф за пачкой смолотого кофе. Да, это оскорбление напитка. Да, нужно собственноручно обжаривать зёрна, молоть их и варить в турке на прокалённом песке, но… Но она хочет просто получить чашку — желательно, большую — кофе прямо сейчас. И плевать на… на всё.

— Этак ты до растворимого докатишься, — доносится до неё издевательски сочувствующий голос брата. Альттэ смотрит на турку, в которой греется вода, и думает, не стоит ли пойти и плеснуть её этому гаду в рожу? — Мне нечего делать у… сыновей. Тем более я не хочу видеть наших с тобой родителей. Меня вполне устраивает то, что…

— Ничего необычного, — прерывает Альттэ брата. Всё это было произнесено столько раз, что слушать опять… Альттэ внимательно следит за кофе, готовясь снять его с огня… Она прекрасно помнит, как не далее, чем прошлой зимой они дико поссорились как раз по этому поводу. Тогда, помнится, Хельги выставил её за порог и в самых издевательских выражениях посоветовал не лезть в то, чего она не понимает. Она помнит. И совершенно точно не желает повторения той сцены. Хотя так и не может понять, что же именно не смогли поделить папа и Хельги — оба они отказываются отвечать на этот вопрос. Но если папа начинает ругаться, то Хельги просто молчит. — Ничего необычного, — повторяет она, наливая кофе в кружку… да, полагается пить из маленьких чашечек, и у брата такие даже есть, но... нет. — Привели кандидатов на роль Избранного. Обычные парни и девушки. Готовятся к испытанию. Вот и всё.

— Не всё. Ты врёшь. Случилось что-то ещё… — Хельги ловит её взгляд, стоит Альттэ только появиться в комнате. Она пытается разорвать зрительный контакт, но ей не хватает на это сил. Остаётся радоваться, что Хельги — не отец, который одним взглядом способен заставить кого угодно выполнить его желание… ну… почти кого угодно. Тот же Хельги успешно сопротивляется. — Почему сегодня все пытаются скрыть от меня важные вещи?!

— Может быть, потому что тебе не следует их знать? Что вообще случилось? — Альттэ возвращается в комнату, усаживается обратно на диван и мелкими глотками пьёт кофе, наслаждаясь тем, как тепло прокатывается по телу. В комнате полумрак, как и за окном. И Альттэ решительно не понимает, почему надо сидеть в потёмках, не включая света. Но ответа она не получит — в этом Альттэ ни капли не сомневается.

— Знать или нет — решать только мне, Альттэ. — Даже так? Брату настолько нужно знать, что было на собрании, что он даже готов называть её именно так, как она привыкла?! Без упрашиваний и получасовых препирательств?! — Случилось… помимо нападения сыновей на храм и похищения некой реликвии… — Хельги делает эффектную паузу, во время которой он допивает кофе и отставляет кружку на пол. Подтягивает ноги к груди и упирается в колени подбородком, позволяя тёмным волосам скрыть лицо. — Убиты почти все члены княжеской семьи. Сегодня днём в совете состоится… если уже не состоялась — время-то за полдень перевалило! — предварительная делёжка власти… А я до сих пор не знаю — что именно там произошло!

— Бедняжка, — машинально ехидничает Альттэ. И замирает. Что?! Княжеская семья?! Это же… ох, нет! Из-за этого собрания она упустила такую сенсацию! И что теперь… Альттэ барабанит пальцами по подлокотнику. Надо узнать подробности. Срочно. Разумеется, официальные службы уже дали какое-то пояснение, но… Так. И с кого можно стрясти информацию? Если учесть, что брат ничего не знает? Клаус? Не факт, что он знает. Совсем не факт. Микки! Помнится, он был без ума от неё. И если он до сих пор работает в княжеском замке, то… Но у Клауса надо будет поинтересоваться всё равно. А теперь… Альттэ вздыхает. — Ни о какой реликвии на собрании не говорили. Но зато внезапно появилась ещё одна кандидатка. Она младше остальных, немного… необычная внешне и… как я поняла, её обнаружили в могиле.

— Очень… интересно. — Хельги не поднимает головы, из-за чего слова звучат немного невнятно. — Правда. Обнаружили сегодня, не так ли? И в самом деле очень интересно.

— И это всё, что ты можешь сказать? — удивляется Альттэ. — Может, мне следовало бы рассказать об этом Клаусу?

Хельги вскидывает голову, несколько секунд рассматривает её, а потом смеётся. Громко и обидно. Что она такого сказала?!

— О, да! Это будет прекрасная сцена!.. Я и сам предполагал передать ему кое-какую информацию… только не решил — каким именно способом это сделать. И не стоит ли обратиться напрямую к герцогу… неважно. Они и без меня обо всём узнают. — Хельги опять срывается на хохот, откидывая голову назад так, что кожа на кадыке натягивается до предела. — Я более чем уверен, что Клаус оценит твои связи с сыновьями… Как и то, что ты используешь то, что вытягиваешь из него в постели, чтобы поставлять своему работодателю сенсации… Ох, нарвёшься однажды, сестрёнка. Гарантирую тебе.

— А вот это — не твоё дело, Хельги. — Альттэ залпом допивает кофе, подхватывает сумочку и направляется в коридор. Слышит, как брат медленно следует за ней. Нет, у него точно боли в позвоночнике! Ой, пусть мучается. Ему полезно — будет знать, как говорить то, что… — Пока. Узнаю что-то сообщу тебе. Может быть. Если посчитаю нужным.

Дверь она закрывает за собой так, что с косяка осыпается штукатурка. И это даже немного успокаивает раздражение, но… Альттэ втягивает голову в плечи и воровато оглядывается по сторонам, ожидая, что сейчас из соседних квартир выскочат недовольные соседи, которые у Хельги действительно жуткие, и… Тихо. Настолько, что слышно, как на чердаке шебаршатся летучие мыши. Ну, и хорошо. Она быстро добегает до лифта и шмыгает внутрь, едва только створки приоткрываются.

Надо сматываться, пока не появился кто-нибудь.

Только вот… Куда теперь? Домой или попробовать навестить Клауса?

***

Город Святой Анны. Слой Утро. Квартира Екатерины Альттэ Сентьолло-Тоэ. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 09:40 по местному времени.

Едва только за дверью стихают шаги, как Юля подскакивает с дивана и подбегает к окну. То как раз выходит именно на ту сторону, где расположены подъезды, так что… Надо же убедиться, что хозяйка квартиры и в самом деле ушла. А то… мало ли. Не хотелось бы, чтобы та видела, как Юля обшаривает квартиру

Юля хмыкает, думая, что слишком уж сейчас подозрительна. Вряд ли эта девушка и в самом деле готовит для неё ловушку, но лучше убедиться в этом… Хотя бы потому, что совершенно неясно — что теперь будет. Вообще достаточно сложно не подозревать людей, которые спокойно — и даже радостно! — реагируют на то, как человек выбирается из могилы, в… разном. Хотя, конечно, мать погибшей девушки — а Юли на капли не сомневается в том, что та самая Алиса уже мертва и отправилась в иные слои мира, оставив Юле своё тело в наследство — можно понять. Всё же увидеть, как собственные ребёнок, которого уже практически похоронили, воскресает из мёртвых… Надо думать, сама Юля вела бы себя и того похлеще, если бы подобное случилось с Лизой или Ромкой. Или бабушкой… Юля морщится и торопливо стучит по дереву, отгоняя мысли о смерти близких. Нет уж. Пусть они живут долго и счастливо. А Юля придумает, как вернуться домой. Чего бы ей это ни стоило.

Юля смотрит на то, как девушка… Альттэ, кажется, если она правильно запомнила… выходит из подъезда и направляется по дорожке в сторону калитки. Хорошо. Значит, сейчас Юля и правда осталась наедине с собой. Правда, непонятно, хорошо это или же плохо. Конечно, находиться рядом с кем-то, кого видишь в первый раз в жизни, не зная, чего конкретно от этого кого-то можно ожидать, неприятно, но… мысли.

Разные.

Юля опускается на диванчик и тяжело выдыхает. Она пытается сообразить, что же сейчас творится в её бедной голове. С того самого момента, как она выбралась из гроба, в трещащей голове такая мешанина из мыслей и чувств, что просто страшно становится. Младшие, бабушка. Смерть Алисы и… нет. Она отказывается верить, что умерла. Хотя, если подумать логически, то выходит, что именно это с ней и произошло. Авария — так? Но… если уж ей удалось вселиться в это тело, то вполне возможно, что получится и вернуться. Почему нет? Кроме того, прямо сейчас в режиме нон-стоп в голову вливаются знания. Хаотические, обрывочные, но… Она улавливает, что это… город, в который ссылали преступников, которых по каким-то причинам не могли казнить, но и тратиться на пожизненное содержание — не говоря уже про помилование! — не были готовы, потомки таких же преступников, которых тоже ссылали, но уже на планету в целом. Правда, те, кто ссылал, делали это из-за полного запрета в своём обществе на смертные казни. Но кормить преступников пожизненно в тюрьмах они тоже не хотели, а так — на планете под присмотром охраны они приносили пользу. До того момента, как не произошло… что-то, из-за чего связь с остальными планетами была утрачена. И с тех пор потомки преступников варятся тут в собственном соку вместе с потомками выживших в результате случившегося тогда бунта охранников и аборигенами.

Прелестное место, нельзя не признать.

Не сказать, что сама идея переселения в иной мир так уж шокирующа по своей сути — Юле слишком часто хотелось оказаться где-нибудь подальше от проблем, от нищеты, от… Но — младшие! Бабушка! И сейчас понимание, что они остались в том, другом мире, заставляет до боли сжимать кулаки.

Как вернуться теперь назад? Ведь должен же быть способ?

Юля встряхивает головой, от чего несколько более длинные, чем она привыкла, но такие же белёсые волосы попадают в рот и больно хлещут по глазам. Юля зажмуривается и трёт глаза, из которых текут слёзы. Ну… зато от ненужных мыслей, которые явно решили зайти на… который по счёту?.. круг, хоть на время избавилась. Не стоит сейчас об этом слишком долго думать. Достаточно и того, что Юля обещает, что сделает всё, чтобы вернуться. И хватит об этом.

Она проводит пальцами по широкому подлокотнику, отмечая, что тот пыльный. Ну, и что это за хозяйка, если у неё пыль и — Юля окидывает взглядом комнату — бардак?! Хотя… это же та комната, которую женщина отдала ей. Может, она попросту почти не жила? Или..? Юля проходится по комнате, подбирая с пола несколько книг, пару подушек, одежду и кружки с недопитым кофе. Видимо, всё же жила. И видимо, она та ещё неряха. Мало Юле было младших, приучить которых к порядку было тем ещё квестом, так теперь эта… дама. Ладно. Если она хочет разводить свинарник в пределах своей комнаты, то Юле до этого нет дела. Главное, чтобы в этой всё было чисто. И ладно. Она рассовывает подобранные вещи по более-менее пригодным для них местам — кружки даже споласкивает в кухне, отметив, что та очень даже неплоха… и, в отличие от комнат, в идеальном порядке… Юля прикусывает губу, заставляя себя не завидовать. Хотя ведь наверняка этой Альттэ квартиру купили либо родители, либо любовники… Юля хмыкает, пытаясь представить, кто вообще поведётся на выкрашенную в зелёный цвет девку с таким жутким макияжем. Впрочем, извращенцев хватает. И среди богатых их гораздо больше…

Юля заглядывает в ванную, несколько секунд думает, разглядывая огромную ванну, а потом выкручивает вентили на полную, вливая масло, пену нескольких видов и, сбросив одежду, выданную ей родителями Алисы вместо савана, в котором Юля пришла в себя в гробу, забирается в горячую воду, с наслаждением прикрывая глаза. Вода обжигает. Настолько, что хочется выскочить обратно, но Юля лишь едва слышно шипит от того, как покалывает кожу почти кипятком, и ждёт, пока тело привыкнет. В этом тоже есть определённое удовольствие… Особенно — после холода Ночи. Пусть здесь, в Утре намного теплее. Но холод могилы, кажется, въелся в кости. И теперь придётся постараться, чтобы выгнать его оттуда. Дома, помнится, полежать в ванной получалось от силы раз в несколько месяцев — то работа, то младшие, то бабушка… то соседи. А то и мать могла внезапно вспомнить про то, что у неё есть дети, и попытаться их воспитывать. А здесь…

Юля распахивает глаза и страдальчески морщится. Мысли опять накрывают с головой. Все и сразу. Видимо, всё-таки не получится бесконечно избегать того, что произошло.

Если отбросить панику по поводу того, что там сейчас с младшими и бабушкой… ох, Юля искренне надеется, что с бабушкой будет всё хорошо! Потому что в противном случае младших либо отправят в детдом, либо отдадут матери… и второе гораздо хуже… Если не думать хотя бы временно об этом то получается следующее.

Она… оказалась здесь. В теле только что умершей девчонки. Алисы-Марии Вольф. И остаётся только надеяться, что её родное тело сейчас валяется в реанимации. В коме. И по итогу получится в него вернуться. Ладно. не об этом сейчас. Кроме родного тела есть и другие проблемы.

Юля сдувает пену с носа и вытягивает ногу, глядя на то, как с неё стекает мыльная вода. Забавно. Насколько она успела рассмотреть, её внешность не очень-то изменилась. Разве что чуть уже стало лицо, да глаза поменяли цвет на синий… надо сказать, очень даже ничего получилось… Но сочетание с немецкой фамилией осталось и здесь. Да. Забавно. И правильно. Так и должно быть. Что до имени… придётся отзываться на Алису.

Как вернуться назад?

Вот, что должно сейчас волновать больше всего.

Нет. Не это. В смысле… и это тоже, безусловно. Юля клянётся, что сделает всё — украдёт, подставит, убьёт, если надо — чтобы вернуться. Это не обсуждается даже. Но… волновать должно другое. Как вжиться в шкурку этой непонятной девчонки. Что она вообще из себя представляет?

Юля откидывается головой на бортик ванны и бесцельно скользит взглядом по кафелю с абстрактным узором. И пытается сосредоточиться на тех знаниях, которые кто-то или что-то вложило в её голову. Так. Она оказалась в теле девчонки, которая только-только умерла. То ли от отравления, которое организовала слишком фанатичная сестра её отца, кстати говоря… нет, нафиг такую родню! Нафиг! И после этого девочку, которой, кстати, не больше пятнадцати лет, даже успели обмыть, провести над ней все положенные обряды и опустить в могилу в гробу… Надо признать, что оказаться в могиле было… странно. Необычно. Но повторять этот опыт Юля не желает совершенно точно. И можно только порадоваться, что в тот момент она была слишком шокирована, чтобы всерьёз пугаться. Пусть и попыталась сорваться в истерику, да.

Дальше.

Как только она сумела выбраться, то сразу же попала в лапы к не менее шокированным родственникам… которые потом наотрез отказались принимать её в своём доме, надо сказать… Под не самым благовидным предлогом, но Юля и вовсе не стремится жить с роднёй Алисы — слишком велик риск того, что те поймут, что она не та, кого они знали. Может быть, конечно, родственники погибшей девочки и спишут это на чудесное воскрешение, но рисковать не стоит. Тем более, что… Эти самые родственники, оказывается, участники какой-то… секты?.. И уже самого воскрешения хватило, чтобы они тут же потащили её на собрание этой самой секты, где провозгласили Избранной… э-э… кандидаткой в Избранные… и всё такое прочее, чему были не рады другие кандидаты, надо сказать. И привлекать к себе ещё больше внимания Юля совершенно не хочет.

А Альттэ, любезно согласившаяся её приютить, с девчонкой знакома не была. Так что все странности пройдут мимо её внимания. Наверное. Но слишком наглеть не стоит, конечно.

Юля выбирается из ванны, натягивает на себя халат хозяйки квартиры, думая, что с той не убудет, и отправляется на кухню — искать, что бы такого съесть. Она безмерно рада тому, что всё ещё в некотором ступоре от того, что случилось, и не истерит. Хотя, вероятно, было бы полезно. Потому что Юле кажется, что скоро её всё-таки накроет. Значит? Значит, пока это не произошло, надо прикинуть примерный план действий. Раз уж и так начала всё раскладывать по полочкам.

Она отбрасывает вновь попытавшиеся взять над ней контроль мысли о бабушке и младших и сосредотачивается на попытках сообразить, что же ей делать дальше.

Альттэ не выглядит дурой, так что надо определиться — рассказывать ей правду, или лучше будет прикинуться идиоткой? Учитывая, что та, кажется, репортёр или что-то в этом духе… Юля хмурится, вспоминая те обрывки разговоров, что успела уловить, пока они с Альттэ шли к выходу из зала собрания секты… это… и так, и этак неладно. А непонятно, что хуже.

Юля обнаруживает пряники и молоко. Всегда терпеть его не могла, но сейчас слишком уж хочется есть.

Дурочкой…

А хватит ли ей таланта изобразить такое? Она же не Семёнова, которая грезила о сцене… Вернее, о известности и поклонниках. И деньгах. При том, что у её папаши их и так было полно. Но, видимо, таким всегда мало — сколько бы ни свалилось в руки…

Юля вздыхает. Нет. Настолько хорошо она притворяться не умеет. Но… Но можно попробовать притвориться, что произошедшее произвело на неё слишком сильное впечатление. Настолько сильное, что она не в состоянии… не в состоянии, в общем. Хотя в какой-то мере именно так оно и есть. Она споласкивает стакан и ставит его в сушку. Стирает со стола крошки от пряников. Смотрит на чистый с утопленным яблочным принтом стол и довольно кивает. Так и должно быть.

Значит, сделать упор на шок? А если не прокатит, то можно попытаться припугнуть. Почему-то кажется, что это вполне себе может и сработать… Юля косится на кончики пальцев, по которым пробегают едва заметные искры. Магия, если верить тем знаниям, которые никак не желают улечься в голове.

Ладно. Это всё она обдумает потом. Сейчас же стоит попытаться заснуть, пока мысли не догнали и не… Всё же не хочется сваливаться в бессмысленную истерику. Юля вздыхает. Поспать и правда нужно. Хотя бы потому, что, учитывая то, что предшествовало её появлению в этом городе, она слишком долго не спала. Да и тело этой Алисы — тоже. Перед смертью она, если верить воспоминаниям, что достались Юлии, металась в бреду и была достаточно истощена борьбой с отравой… вот же повезло девчонке с родственниками!.. Так что — спать. А потом нужно разобраться с памятью. Возможно, записать всё, что сейчас перепутанным клубком ворочается в голове. И определиться с планом действий. Более подробно, чем сейчас, в смысле. Тем более, что сейчас — это не план. Это попытка держать эмоции под контролем хотя бы посредством имитации действий… мысленных. Но, что действительно надо — это как-то налаживать отношения с хозяйкой квартиры, пусть та не вызывает ни капли симпатии. Как минимум, потому что быть может, она знает что-то, что поможет Юле вернуться домой. Людей, магию, просто обстановку в городе… не книжные факты, что сейчас теснятся в голове Юли, а реальное положение вещей — не зря же она репортёр? А ещё — она состоит в этом… в этой секте и явно знает больше, чем было известно одной из десятка детей рядовых членов секты. И такой источник информации упускать нельзя.

Юля ложится на диван, закутывается в плед и закрывает глаза, приказывая себе заснуть.

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. Ленивая Звезда. Девятое октября 2347 года от заселения планеты. 09:47 по местному времени.

Машину приходится бросить на тротуаре. Остаётся только порадоваться тому, что стражи порядка за этим самым порядком не особенно-то и следят в таком слое, как Ночь, передоверив это Кланам. Ну, а любой Лис прекрасно знает, кому принадлежит конкретно эта машина. И точно не станет ни отгонять её, ни делать что-либо ещё. Энни — не та фигура, с которой можно обходиться подобным образом. Тем более, что движению транспорта машина сейчас не мешает, а пешеходов никогда не бывает так много, чтобы они не смогли её обойти. Пусть зима и вроде как уже начинается, но снега пока что мало, а луж практически нет.

Что до других Кланов, так это не то место, где они рискнут творить что-то, что может не понравиться Лисам.

Ярти захлопывает дверь и, подумав, всё же быстрым движением кисти обозначает на ней знак. При всём доверии к Лисам никто не поручится за то, что не появится какой-нибудь сумасшедший, решивший, что ему закон не писан. Можно было бы, конечно, обойтись и обычной встроенной сигнализацией, тем более, что Шторм как раз в этой модели установил новую совмещённую каким-то особенным образом с магией модель, но Ярти не доверяет творениям Шторма. Учитывая, что к большей части разработок там причастен Клаус, это более, чем оправданное опасение… И пусть Энни хоть десять раз скажет, что она придирается по пустякам!

В этой части города даже слишком светло — Лисы не скупятся на уличное освещение — но это-то как раз и не нравится Ярти. Смешно признавать, но за десяток лет, что она провела в Ночи, Ярти совершенно отвыкла от света. Наверное, даже в большей степени, чем коренные жители. Хотя, конечно, глаза так и не начали мгновенно перестраиваться, улавливая мельчайшие крупицы света. А жаль. Но теперь она с трудом способна представить себе, как бы смогла хоть сутки провести в Утре. Это не говоря уже про Полдень… Может, поблагодарить при случает Клауса за то, что из-за него в своё время пришлось сменить место жительства? Ярти хмыкает и тянет на себя двери подъезда. Самые обычные, надо сказать, двери — без замков и прочих извращений. Сказать кому из того же Утра, что в Ночи мало кто друг от друга запирается — не поверят. Ну, а в самом деле — от кого тут запираться? От соклановцев? Или от сторонних, которые ни за что на свете не посягнут на собственность Кланов? По крайней мере — в этой части Ночи, конечно же. На тех же окраинах, принадлежащих хоть Совам, хоть Ящерам, порой творится такое, что Ярти до сих пор удивляется, почему там жители не превратили собственные дома в вариацию замка, готового отражать любые атаки.

Но это окраины. И до них Ярти особого дела нет. И вряд ли будет.

Есть всё же плюсы в том, чтобы состоять в Клане! Тем более — в одном из самых влиятельных.

Тут и защита, и привилегии. И материальные блага. И статус.

Ярти медленным шагом преодолевает холл и вызывает лифт. Который, как ни странно, приходит практически сразу. Хотя — чего странного? Пересменка… Условно ночная смена уже вернулась, а дневная успела свалить на работу. Сейчас во всём здании от силы пара десятков человек — декретницы, пенсионеры, больные. На все тридцать четыре этажа. И как раз сейчас или слишком рано, или слишком поздно, чтобы они выползали куда-либо. Так что… Ярти прислоняется к стене и безразлично скользит взглядом по сменяющимся цифрам над дверью, время от времени косясь на зеркало. Н-да… Бледная, с проступившими синеватыми венками и лихорадочно горящими глазами и залёгшими под ними тенями… Можно не говорить ни слова — все и так прекрасно поймут, где именно она провела последние сутки… Последние восемь суток, если быть точной. Слишком много даже для такого выносливого организма, как у неё. И даже сеанс под лампами и витамины положения не спасают. По идее нужно бы отправляться в Утро (а в идеале — в Полдень, конечно, но кто ж её туда пустит?) дней на десять, но… Но — когда?! Девчонка, заказы из храма и Клана… отражение, чтоб его, Людвига, порождения Тьмы отлюбили! Ярти шмыгает носом от приступа жалости к себе. Она и правда ощущает себя сейчас развалиной. И то, что она видит в зеркале, только подтверждает это…

Ох, бред! Это всего лишь отголоски Тьмы, которые, если повезёт, выветрятся к моменту, когда нужно будет снова туда уходить. Как всегда и бывает. Ярти очень на это надеется.

Быть может — зря.

Лифт останавливается. Как только дверцы расходятся настолько, чтобы можно было просочиться сквозь них, Ярти пулей вылетает в коридор и так быстро, как это возможно, идёт к дверям квартиры Людвига. Забавно — почему-то она каждый раз на первом этаже плетётся нога за ногу, а последние метры преодолевает едва лине вскачь. Дверь она открывает собственным ключом, про себя молясь, чтобы Людвиг оказался дома. А то с него станется отправиться с проститутками в какой-нибудь отель… и чем ему только Вишня в этом смысле не угодила-то?! Ну, либо — как вариант — он вполне мог уже отослать их обратно и умотать к своей команде и продолжить обшаривать Ночь по приказу Мартина, напрочь игнорируя проклятие! И ведь не известно, что тут хуже!

Спустя несколько мгновений она резко выдыхает, прислоняясь к стене и лишь на автомате закрывая за собой дверь. Лучше бы этот… представитель сильной половины человечества и в самом деле оказался где-нибудь на улицах. Потому что характерные стоны не оставляют места для воображения, заставляя тихо шипеть сквозь сжатые зубы от накатившего бешенства, пусть она и была в курсе и пыталась морально подготовиться… накатившие только сейчас эмоции Людвига, прошедшие по связи, лишь усиливают ярость. Кобель! Вот — как есть! Ярти медленно разувается, вешает куртку на плечики в шкафу, поправляет выбившиеся из хвоста волосы, потом подхватывает сумку и расслабленным шагом проходит в зал. Переступает через юбки, туфли и прочие шмотки, попутно собирая одежду Людвига. Может, спрятать её куда? Не… Не оценит. Да и у него ещё есть… Ярти складывает вещи на кресло, опускаясь в соседнее. Морщится от особенно картинного, как ей кажется, стона и вынимает из сумки набор. Осторожно отвинчивает крышку на бутылочки с чёрной краской, окунает кисть. На мгновение задумывается… И выводит на подлокотнике несколько знаков. После этого протирает кисть тряпочкой, смоченной в растворителе… который, между прочим, заканчивается!.. убирает всё в сумку и прикладывает к знакам ладонь, пропуская сквозь неё небольшой заряд магии. И тут же спешно зажимает уши ладонями.

Визг чар проносится по квартире так, что разбиваются бокалы, заливая содержимым столик и белоснежный ковёр. Ярти осторожно отнимает ладони от ушей и довольно хихикает. Хихиканье перерастает в откровенный хохот, когда из спальни вылетает Людвиг в чём мать родила, но с пистолетом, а за ним виднеются испуганные лица двух девиц. Шлюхи?! Причём… Ярти прищуривается… из подчинённых Энни. Прелесть какая!

— Ярти?! Свихнулась? — Людвиг стягивает с кресла брюки и спешно одевается. Ярти честно пытается удержаться, но хохот прорывается снова, когда она думает, что будь на её месте сейчас какой-нибудь грабитель, то неизвестно даже что именно его бы повергло в ужас — оружие или… гм… Хохот становится всё громче, и это уже даже немного похоже на истерику… ничего необычного, учитывая вторую прогулку по Тьме и всё последующее, между прочим.

— А ты? — отсмеявшись, интересуется Ярти. Она мизинцами снимает с уголков глаз выступившие слёзы. — Знаешь, я могла предположить, что ты шляешься по городу в компании своих подчинённых. Учитывая то, что проклятие вот-вот вступит в силу, это бы меня не сильно удивило. Но — шлюхи?! Когда я услышала об этом от Энни, ты сильно так упал в моих глазах.

— Решил провести последние часы в своё удовольствие, — пожимает плечами Людвиг, занимая кресло. — Вы свободны. Передайте Энни, что я доволен.

Девушки кивают и, одевшись без спешки, покидают квартиру.

Дождавшись, когда за ними захлопнется дверь, Ярти второй раз вынимает из сумки набор и ингредиенты — небольшая друза аметистов, которые, напитавшись Тьмой, кажутся практически чёрными, пучок травы, что не растёт ни в одном другом слое, вода из источника — её, по слухам, используют как раз-таки сыновья в своих ритуалах. Ярти прикусывает губу, вспоминая последовательность. С одной стороны хорошо, конечно, что не надо это всё варить и потом заставлять пить, но… вред причинить можно и так. Ещё как. Она обмакивает кисть в «золото» и обводит каждый предмет на столе вязью знаков. Потом берёт Людвига за руку и заставляет положить ладони в центр вытянутого треугольника, прорисовывая знаки на тыльной стороне. Потом откладывает кисточку, как всегда протерев — да, это можно было бы сделать и потом, но вбитые учителями правила не позволяют отойти от порядка действий — и накрывает ладонь Людвига своей, отмечая контраст — её, так и не утратившая загар Утра кисть на фоне белой кожи руки Людвига. Ярти прикрывает глаза и зовёт магию.

Обычно этого не требуется — знаки и небольшой импульс всё делают за мага — но в случае с проклятием всё не так. Ярти ощущает, как буквально продирается сквозь мешанину из линий, красок и звуков. Неправильно, изломанно, больно. Как и полагается проклятию такого рода. И такой силы. На секунду Ярти кажется, что она оглохла и ослепла, что вокруг — иллюзии. Но потом она заставляет себя собраться. Она тянется к знакам, что, связав добытые в Тьме предметы, звучат всё громче, помогая сконцентрироваться. Ярти позволяет звукам прорасти в себе, с усилием выкидывая из головы всё лишнее, ненужное. Сейчас есть только вон та, похожая на паучью сеть, картинка впереди. Сизая, отвратительно скрипящая в такт биению сердца. Такого родного сердца. Ярти мешкает, на мгновение позволив эмоциям, сразу же начавшим облеваться в слова, взять верх, но потом всё же скручивает звуки, переводя их в цвет, из которого создаёт кисть. Ну, в самом деле — почему бы и нет. Она закрашивает паутину. Сегмент за сегментом, не обращая внимания на то, как паутина пытается оплести её.

Не выйдет! Не с ней.

Когда паутина истаивает, Ярти отпускает себя.

Боль. Звук. Свет.

Ярти закрывает глаза ладонью и шипит. Потом рискует открыть глаза… Столик безнадёжно испорчен — друза наполовину вплавилась в дерево, вода проела дыру не хуже кислоты… вместе с сосудом… а травы не придумали ничего лучше, чем вспыхнуть. Прекрасно просто!

Людвиг на испорченный предмет смотрит с интересом. Но не более того. Ярти осматривает его и облегчённо выдыхает. Получилось!

— Жить буду, судя по твоему лицу? — уточняет он, одновременно что-то просматривая в иллюзории. Вот нет, чтобы хоть как-то отреагировать на то, что избавился от проклятия!

— Да. Можешь позвать своих шлюх обратно — отпразднуешь.

— Некогда, — вздыхает Людвиг, поднимаясь из кресла. — В районе Трёх Зелёных Звёзд видели кого-то подпадающего под описание, что нам передали сестрички.

— При всём моём уважении к Мартину, я не понимаю, на кой он взялся помогать своим любовницам. Из этого не выйдет ничего хорошего, Людвиг.

— Не нам обсуждать решения главы Клана, Ярти.

Да уж. Не им. Как минимум — не ей. Учитывая, что только покровительство Мартина позволяет ей спокойно жить в Ночи… Ярти вздыхает и поднимается из кресла. Косится на столик.

— Оставь. Я пошлю кого-нибудь прибрать. Как ты? — Это он спрашивает уже из прихожей.

— В пределах нормы, — пожимает плечами Ярти. — Если ты намерен свалить, то я останусь тут. Спать хочу.

— Вторая спальня в твоём распоряжении, — кивает Людвиг, обуваясь. И Ярти как никогда благодарна ему за то, что он никогда не станет обсуждать то, как она выглядит, что ей стоит сделать, чтобы почувствовать себя лучше и… что там обожают советовать недалёкие людишки? Найти себе другую работу? Людвиг никогда не позволит себе так унизить ей. Ровно как и она его. — Как и душ, разумеется. Если сумеешь на кухне найти что-то съедобное, то оставь и мне тоже. До вечера. Обещаю больше так не подставляться.

— Если ты ещё раз так подставишься, я тебя собственными руками прикончу. Так и знай. — Ярти провожает его до двери, подставляет щёку для поцелуя и чуть морщится, уловив на коже Людвига запах духов. — Завёл бы себе нормальную девушку уже. А не…

— Зачем мне эта нервотрёпка? — удивляется Людвиг, почти уже вышедший из квартиры. — Сразу же начнётся: «Где ты был?», «Почему не отвечаешь на вызовы?», «У тебя есть кто-то ещё?», «А когда мы поженимся?»… А так — я плачу деньги и получаю ровно то, за что платил. Без выноса мозга.

— Ну… мозг тебе и я могу вынести, если хочешь, — фыркает Ярти. И слышит ответный фырк.

Когда шаги Людвига стихают, Ярти запирает дверь, проходит в комнату, стаскивает с себя одежду и, решив, что на душ её уже точно не хватит, валится в постель. И вполне ожидаемо распахивает глаза спустя несколько минут. Сон сбегает так быстро, что она даже не успевает уловить этот момент. Ярти закрывает глаза и ещё некоторое время упрямо заставляет себя заснуть, чувствуя, как кровать потряхивает от её бешено колотящегося сердца. Потом вздыхает и кое-как отыскивает в сумке эфирные масла. Заморачиваться с аромалампой нет ни сил, ни желания, так что Ярти просто выливает едва ли не по половине флакончика каждого масла на подушки. И после этого зарывается в них носом.

*По местным верованиям яртаи — духи болот, расположенных на севере каньона. Заметив одинокого путника, они навевают на него морок и топят, заставляя до последнего ощущать ужас и предпринимать бессмысленные попытки выбраться.

Город Святой Анны. Слой Ночь. «Звёздная Вишня». Четырнадцатое октября 2347 года от заселения планеты. 12:17 по местному времени.

Глория медленно идёт по коридору, прислушиваясь. Бессмысленно даже пытаться услышать что-то — стены и двери здесь звуков не пропускают. К сожалению. Или к счастью? Глория не уверена, что и правда хотела бы слышать то, что происходит за этими дверями. Разумеется, она прекрасно знает — что. Но слушать… Глория вздыхает. Надо бы ускориться, наверное, но нет никакого желания опять видеть ни Ярти, ни Энни. Первая опять будет делать вид, что не испытывает к навязанной ей подопечной негатива — при том, что Глория прекрасно видит, насколько Ярти терпеть её не может и изо всех сил сдерживается. Вторая… опять вымотает все нервы требованиями выучить очередное правило, как надо себя вести и прочее… И неизвестно, что здесь хуже.

Наверное, если эти две решат объединить уроки…

Уроки… И стоило ради этого заваливать экзамены? Только дли того, чтобы в другом уже мире её опять с головой завалили… всем, чем только можно. Впрочем, это всё же лучше, чем раз от раза думать, о том, что… Глория морщится, пытаясь сдержать вновь подступившие к горлу рыдания. Не хватало ещё, чтобы у Ярти… или любого другого, кто может встретиться по пути… появился ещё один повод заклеймить её истеричкой.

Хотя повод у неё более, чем… Она мотает головой. Надо вернуться к себе — в ту то ли комнату, то ли квартиру, которую Энни выделила ей — и забить голову чем-нибудь. Ну, хотя бы местным языком, который, конечно, в чём-то похож на родной русский (видимо, из-за того, что часть слов тут именно из русского… жаль, что только лишь часть), но даётся с трудом. Или заняться упражнениями по контролю…

Дверь в квартиру Энни приоткрывается, выпуская мужчину. Неудивительно, конечно, но до сих пор Глории не удавалось увидеть клиентов самой Энни. И не сказать, что она была этим расстроена. Всё же собственными глазами видеть мужиков, которые ходят к проституткам, не очень-то и приятно. Такая мерзость… Как вообще можно принуждать женщин… о, только не нужно говорить про то, что они за это деньги получают!.. Хотя, и это тоже — как можно отдаваться за деньги?! Животные. Самые настоящие животные. И те, и другие. И как только Энни позволяет себе… С её-то образованием — пусть Глория ещё недостаточно понимает речь, но тем не менее — и манерами…

Глория моргает, понимая, что уже с минуту самым наглым образом рассматривает клиента Энни, не отрывая глаз. И тут же начинает краснеть. Как невежливо с её стороны! Мужчина окидывает её взглядом разноцветных глаз и что-то спрашивает. Глаша хмурится, пытаясь разобрать слова, но он говорит быстро и… она непонимающе смотрит на него. Мужчина удивлённо приподнимает левую бровь. Как будто бы она только что сделала что-то, что…

— Людвиг! — голос позади заставляет обернуться. Глория видит приближающуюся Ярти и разочарованно выдыхает. Теперь действительно придётся идти к себе и зубрить… язык или значения и начертание символов… или что-нибудь ещё, что может прийти в голову Ярти.

— Ярти? — мужчина переключает внимание на подошедшую, чем Глория очень даже рада — пусть тот и симпатичный, но находиться в его обществе несколько неприятно. Тем временем мужчина всё так же быстро что-то спрашивает у Ярти, пару раз кивком головы указав на Глорию.

— Потом объясню. Ты сегодня дома ночуешь? — Мужчина кивает. Глория мысленно радуется тому, что теперь хоть что-то сумела разобрать в словах Ярти. Наверное, потому, что та ограничивается короткими фразами. — Прекрасно. Там и поговорим. А сейчас — проваливай, а?

Мужчина явно что-то хочет сказать, но потом морщится, желает доброго дня — это едва ли не единственное, что Глории удаётся разобрать из-за слишком быстрой речи — и уходит в сторону лифта. Глория смотрит на его удаляющуюся спину, затянутую в тёмную кожу куртки, на фоне которой так контрастно смотрятся светлые волосы, потом переводит взгляд на Ярти.

— У тебя дел нет? Занятие найти? — Ярти говорит медленно, мешая чистый русский, который даже в её исполнении всё же более понятен, с местным. Который, что Глория учит всего-то несколько дней… Ярти трёт лицо ладонью и выдыхает. Потом дотрагивается до плеча Глории — та видит, как Ярти почти незаметно морщится — и тащит её к Энни. Глория подчиняется, хотя видеть комнаты квартиры Энни после посещения этого мужчины нет ни малейшего желания. Понятно же, что именно она там увидит.

Ошиблась.

В квартире едва ли не идеальный порядок. Как и всегда. Конечно, комната у Энни не одна, но Глория сейчас готова спорить на что угодно, что и в спальне так же… чисто. Хотя — чего ожидать от аккуратистки Энни? Сама хозяйка квартиры обнаруживается полулежащей на оттоманке и вертящей перед глазами гроздь винограда. Ярти опускается в кресло, что стоит напротив ультрафиолетовой лампы, от чего Глория вспоминает, что опять пропустила сеанс. Но, если честно, это выглядит невероятно глупо. Да, она знает, что в Ночи, где они, собственно говоря, находятся, это необходимо — солнечного света здесь не бывает вовсе — но… Глория неловко присаживается на свободное кресло и вздрагивает, когда лампа начинает светиться сиреневым светом. Ярти прикрывает глаза.

— Что Людвиг здесь забыл? — Всё так же на русском интересуется Ярти. Глория заставляет себя не кривиться от понимания, что этот вопрос задан по большей части для неё. Надо же! Снизошли! Как будто бы ей действительно интересно, что этот самый Людвиг тут делал! Можно подумать, в этом есть хоть какие-то сомнения, учитывая, что все они сейчас находятся в борделе!

— Середина месяца почти, — всё на том же русском отвечает Энни, пожимая плечами, от чего бретелька сползает с плеча. Глория задумывается, насколько этот жест отрепетирован. — Он приходил за промежуточным отчётом. А с чего такой интерес?

— Девушка интересуется, — фыркает Ярти. Глория поджимает губы, чтобы не сказать что-нибудь, что может быть расценено Ярти или Энни как превышение допустимого. Пусть обе они — несмотря на явное пренебрежение со стороны Ярти — относятся к её взбрыкам достаточно снисходительно. Во всяком случае, Глория не помнит, чтобы Ярти как-то реагировала на истерики. За исключением отчётливо написанного на её лице отвращения. И блокирования магии — на этом месте Глория мысленно морщится — которая в такие моменты так и норовит вырваться на свободу. — Уже напридумывала всякого… В общем — объясняй ей. — С этими словами Ярти расслабляется и, кажется, планирует заснуть.

Энни хмыкает. Протягивает Глории виноград. Та, поколебавшись, берёт. Виноград, как виноград. С косточками. Зелёный. Глория закидывает ягоду в рот, думая, что предпочла бы чёрный — тот не такой кислый.

— Это хороший виноград, Аглая, — буднично сообщает Энни, по-видимому, прочитав по её лицу то, что она думает по поводу ягод… Имя. В рюкзаке, который был при Глории, нашли в том числе и документы, с этим вот именем. И Глория так до сих пор и не решила, как относиться к тому, что её называют не её именем. Это уже не «Глашка», которая всегда вызывала раздражение. Это… — Контрабандисты только вчера доставили его из-за Цепи. В городе, как ты понимаешь, такие изыски не растут. И совершенно точно не должны попадать к таким, как я.

— Я не обвиняю вас ни в чём, — мотает головой Глория. Предъявлять претензии той, от кого зависит её жизнь?! Глория ещё не сошла с ума.

— Разумеется, нет. По крайней мере — вслух. Только вот это же заметно — то, как ты спешишь на всех, кто попадается тебе на пути, навесить ярлыки, — кивает Энни. — Хороший, плохой, шлюха, бандит, клиент… Ой, не надо! Не оправдывайся! Это даже забавно в какой-то мере. Ты мне напоминаешь Ярти десятилетней давности… Она тогда так же забавно вела себя.

Ярти?! Глория переводит взгляд на вторую свою учительницу, которая достаточно успешно делает вид, будто бы спит. Только вот Глория прекрасно чувствует, что это не так. Так, значит, Ярти… Ну, если, конечно, Глория сейчас правильно поняла то, что говорит Энни. Всё же язык даётся с трудом. Спасает только то, что Энни, в отличие от этого мужчины, говорит медленно — едва ли не по слогам — чтобы дать возможность понять. А что-то даже повторяет на русском. На очень ломанном русском.

— Она же не из этого слоя. Десять лет назад в результате неких… изменений в своей жизни, о которых Ярти либо расскажет тебе сама, либо предпочтёт умолчать, она оказалась здесь. Её принял Клан и… Я взялась обучить её всему, что может понадобиться девушке в Ночи. При условии, что она отказывается работать у меня, конечно, — Энни улыбается, подняв кисть винограда на уровень глаз и пристально его рассматривая. — Впрочем, неважно. В общем, она училась у меня… и так и не сумела перенять у меня привычку к порядку!

Что верно, то верно. Глория вспоминает лёгкий беспорядок в квартире Ярти. Не сказать, что там прям-таки бардак, но видно, что женщина не особенно трепетно относится к подобным вещам. Глория хмыкает. Значит, её тоже приютил Клан?.. Занятно. Конечно, насколько она успела уяснить, Кланы заправляют в Ночи всем — охрана, торговля… прочее. И на то, что городом, вообще-то, управляет княжеская семья, здесь всем плевать. Как и княжеской семье, вероятно, на Ночь.

Вообще, если послушать что Энни, что Ярти… вероятно, девушки, которые здесь работают, скажут то же самое — Глория практически в этом уверена!.. — получается, что Клан это прям-таки добро и справедливость во плоти.

В реальности, вероятно, всё несколько не так. Глория катает виноградинку по ладони. Молчит. Как молчит и Энни, давая время подумать. Глория усмехается. Она, конечно, не Машка, которая относится к окружающим хуже, чем те заслуживают, но не дура. Не бывает абсолютного добра. Да и то, что бордель содержит именно Клан…

— Какое к рассказанному отношение имеет виноград? — Может быть, конечно, стоило задать другой вопрос, но Глория надеется, что её правильно поймут. Виноград… виноград тут ни при чём. Но не спрашивать же в лоб, чем Энни занималась здесь с этим мужчиной?.. Который — не лги себе, Глория! — более чем привлекателен.

— Никакого, — соглашается Энни. Кидает веточки, оставшиеся от грозди, на тарелку. — Просто к слову пришёлся. Знаешь, я не обязана перед тобой отчитываться… тем более — оправдываться за твои же грязные мыслишки… но, если Ярти просит, объясню. — Она ненадолго замолкает и выразительно смотрит на дремлющую Ярти. Та стойко продолжает делать вид, что ничего не слышит и вообще спит. — Мужчину, которого ты видела, зовут Людвиг Даинно Ойерто-Гайллэ. Он — сын главы Клана и один из моих начальников. И приходил он для того, чтобы получить отчёт о деятельности «Вишни». Понятно?

Более чем. Глория закидывает виноградину в рот, но не торопится её раскусывать. Значит, сутенёр. Мерзость. Только вот она вовсе и не просила о такой откровенности. Ей вообще всё равно… Глория отмахивается от тихого голоска, нашёптывающего, что вовсе не всё равно, что это меняет… многое. Хотя ведь остаётся ещё и Ярти. Она хмыкает, зацепившись за произнесённую фразу. Грязные мыслишки, значит? Это в борделе-то? Скажите ещё, что девушки здесь вышивкой и чтением молитв занимаются! Впрочем, с её стороны и правда будет некрасиво критиковать тех, кто не вышвырнул её на улицу.

Но это не отменяет… ничего.

— А Ярти при чём? Они общались, как…

— А Ярти — это Ярти. Он её… опекает, скажем так. Остальное без её разрешения я говорить не стану. Кроме того…

— Кроме того, Энни, на этом, пожалуй можно закончить вечер… то есть, день откровений. — Ярти выпрямляется в кресле и гасит лампу. — У меня дела в городе, так что наше занятие, Аглая, откладывается. Можешь радоваться… Энни — она в полном твоём распоряжении.

Ярти проходит мимо, подхватив тарелку и унеся её в кухню, где, выглянув на мгновение и выразительно посмотрев на Энни, выбрасывает ветку в мусор. После этого она покидает квартиру. Глория вздыхает. Занятие с Энни. После такого разговора это будет…

— Смешно, но у меня тоже сейчас нет на тебя времени, — хмыкает Энни, чем дарит надежду на то, что… — Но это не значит, что ты можешь прохлаждаться. Магией, конечно, без Ярти ты заниматься не будешь, но вот знание языка… Тебе нужна практика! Так что пойдёшь сейчас к Соне — она когда-то обучалась в школе для аристократок… одной из. Манеры, там, история города, языки… и прочее. До того момента, пока её отец не разорился в казино, принадлежащем Совам и, чтобы расплатиться с ними, продал Лисам младшую дочку, которая, по его словам, всё равно была бесперспективна на брачном рынке. Так что можешь начинать жалеть её и всё такое прочее… Или что ты там себе нарисовала в голове? — Энни поднимается с оттоманки и, присев за столик, пишет записку. — Квартира семьсот тринадцать. Отдашь это ей в руки. Задание твое — начать общаться с ней и с остальными девушками. Всё же тебе предстоит с ними сосуществовать. Маг из тебя пока что никакой, так что побудешь девочкой на побегушках — должна же быть от тебя какая-то польза, не так ли?

Оказавшись в коридоре, Глория рассматривает записку, но тексты разбирать ей гораздо сложнее, чем речь. Так что остаётся только догадываться, что именно тут написано.

Подружиться? С… проститутками? Как такое вообще хоть кому-то могло в голову прийти?!

Только вот спорить не получится. Она и правда полностью зависит от Энни и Ярти. И вряд ли Энни — про Ярти Глория определённо сказать не может — позволит просто так тут жить. Без получения выгоды для себя. Девочкой на побегушках, значит? Глория шмыгает носом и как никогда остро чувствует желание съесть что-нибудь сладкое и жирное. И тут же одёргивает себя. Если уж после того, как она попала в это мир и в это тело, ей досталось приличная фигура, то не стоит портить её лишними килограммами, как прошлое…

Глория болезненно кривится. Вот опять! Она запретила себе вспоминать то, что потеряла. Чтобы опять не сорваться в истерику, как это до сих пор то и дело бывает. Тем более — когда Ярти нет поблизости. Пусть та и терпеть её не может… более, чем взаимно, между прочим!.. но гасит всплески магии, которая в такие моменты становится попросту неуправляемой.

Ярти пообещала, что это прекратится, как только Глория научится владеть магией. Только вот пока что она не в состоянии даже запомнить, как правильно наносить знаки! И само значение знаков… и то, как надо чувствовать магию… Глория опять шмыгает носом. Кто вообще сказал, что у неё есть способности?!

Вернее… способности-то есть — достаточно вспомнить, как она едва не обрушила половину здания позавчера — но… взять их под контроль не получается. Никак. Наверное, она попросту…

Глория поднимает глаза и недоумённо смотрит на цифры на двери. Семьсот тринадцать… Ну, что ж. Видимо, ей сюда?

Она вздыхает и берётся за ручку, предварительно трижды постучав.

***

Город Святой Анны. Слой Полдень. Поместье Волковых. Четырнадцатое октября 2347 года от заселения планеты. 10:40 по местному времени.

Почему в этой части семейного архива запрещено как электрическое, так и магическое освещение, Маша припоминает только приложив некоторые усилия. Вероятно, эта информация никогда не была слишком нужна прежней хозяйке тела… Или не ей — Маша так до конца и не поняла, чья именно в ней память, если ничего из жизни Мары в ней не осталось. Память города? Мира? Кто б знал!

Маша тяжело вздыхает и тут же задерживает дыхание, увидев, как заметалось пламя на свечах.

Свечи… Живой огонь.

Собранные здесь записи зачарованы таким образом, что любой свет, кроме света пламени разрушающе действует на хранящиеся здесь свитки… Ох! Маша качает головой. Свитки! Настоящие! В городе, где уже давно существует интернет… ну, местная разновидность, в смысле. Кстати о разновидности — Маша прикасается к татуировке, которая вьётся от виска к шее, огибая мочку уха — надо бы попробовать. Всерьёз, а не так, как в прошлый раз, когда смелости хватило только на то, чтобы заглянуть на порог иллюзория и чуть-чуть пройтись по коридору. Ни в одну из комнат зайти так и не решилась. Впрочем, в варианте для несовершеннолетних получилось зайти немного дальше. Всё же подобное более привычно для неё — почти родной комп с инетом! Но то, что особенно интересно, находится именно в комнатах. И кое-кто под ником «Паук» пообещал рассказать нечто важное. И для этого надо набраться смелости и пройти… туда.

Стоит ли тратить время на этого самого Паука или нет — Маша пока что не решила. Конечно, никакой опасности погружение в иллюзорий не несёт… во всяком случае ни одного даже самого лёгкого намёка на это Маша не нашла, хотя она и не поручится, что так уж хорошо умеет выискивать нужное… но всё же общаться с сомнительными личностями не самое мудрое с точки зрения безопасности занятие. Хотя вполне возможно, что этот самый Паук лишь местный извращенец… но тогда встречаться с ним может быть слишком… затратно в плане репутации. Всё же княжна — не актриса, которой сомнительные скандалы могут иногда добавить популярности. Скорее — наоборот. Так что… Маша решает отложить решение этого вопроса на потом.

Она осторожно разворачивает свиток, датированный — она смотрит на правый верхний уголок — трёхсотым годом от основания города. То есть — не то. Опять не то. Заметки о природе Тьмы. Той самой, в которую спускаются маги — из тех, что покрепче — ради ценных минералов и трав. Она ненадолго задумывается — а так ли нужен городу этот слой? Пользы от него практически никакой — то, что делают в Шторме и Новом Дне на основе этих минералов… не настолько ценно для города, чтобы терпеть столь опасное соседство. Вполне себе можно импортировать из внешнего мира — ведь так? Зато вот вреда… Та же Ночь, испытывающая на себе самое сильное влияние Тьмы, могла бы быть более пригодной для нормального проживания, не соприкасайся она с этим отравленным слоем. Наверное, если убрать Тьму, в Ночи даже солнце бы появилось… Ох, неважно. Сейчас — неважно. О том, что делать с Тьмой, можно будет подумать после того, как получится доказать этому сборищу… аристократов… что на троне города должна остаться Маша. Точнее — если он жив… а Маша думает, что это так — брат. Раз уж эти… уважаемые люди… так вцепились в мысль, что на троне должен быть именно мужчина… Главное, чтобы это был тот, в ком течёт кровь основателя города. Занятно, но таких людей в городе не так ж и много. А тех, в ком концентрация крови достаточна — всего трое. Не повезло аристократам… Дед Мары был единственным выжившим в эпидемии, что чуть меньше ста лет назад выкосила почти три четверти населения города. А отец — единственным ребёнком, которому удалось дожить до совершеннолетия. Всё из-за той же эпидемии. Так что теперь помимо, собственно, прямых потомков отца… Мары, не её!.. нет никого с достаточной концентрацией нужной крови.

Но как объяснить это аристократам?!

Можно подумать, они станут слушать то, что лепечет девчонка! Если вспомнить, как они, не стесняясь, делили власть у неё на глазах… Маша кривится, жалея, что нельзя убить всех этих… достойных людей. И сил не хватит, и банально не поймут… На этой мысли она ухмыляется. Но потом серьёзнеет.

Маша вытаскивает другой свиток и на это раз вначале смотрит на датировку. Сотый год от основания города. Ближе, но не то. Одна из свеч трещит — Маша косится на неё — но не гаснет. Сотый год… Где-то здесь и надо искать, вообще-то. Но кажется, это всё же не тот свиток. Маша ещё немного разворачивает свиток и читает первые строки. Договор с герцогами… Хм… пригодится. Чуть позже.

Проблема в том, что даже если получится убедить аристократию в необходимости княжеской семьи, это совершенно не означает, что те реально отдадут власть этой семье в руки. Ну, в самом деле — две девчонки, одной из которых восемнадцать, а второй двенадцать лет — да пятнадцатилетний пацан… которого ещё найти надо… Кто будет воспринимать их всерьёз? Маша бы точно не принимала. Даже пусть ей реально всего лишь на три года больше, чем телу, в котором она теперь находится, она никак не считает, что у восемнадцатилетних в головах есть хоть что-то, кроме шмоточек и первых влюблённостей. И даже то, что Мара была, кажется, немного… Маша так и не может точно описать то, чем ей кажется Мара — и слишком мало воспоминания, в которых была бы сама Мара, её чувства, и при этом… мысли. Суждения, которые совершенно точно не принадлежат самой Маше. По крайней мере хочется в это верить. Ну, не припоминает Маша за собой привычки рассматривать людей как фигуры на шахматной доске! Но даже всё это не отменяет того, что Маре было всего-то восемнадцать. И она была пусть и… сложной личностью — Маша не хочет даже мысленно сейчас раздавать характеристики — но слишком юной. И если и сама она не считает, что Мара смогла бы стать фигурой, способной взять власть над городом… то вряд ли эти… достойные люди… воспримут её иначе. Девчонка, опять-таки.

Да уж… Конечно, искомая информация не позволит убрать Волковых с трона. Но… Как бы сейчас пригодилась информация по нынешним представителям герцогских — и не только — семей! Где б её ещё взять! Того, что удалось вспомнить, слишком мало. Слишком общие сведения, которые и так известны всему городу. По крайней мере — тем, кто хоть немного интересуется его жизнью. А вот того, что по-настоящему ценно, найти не удалось. Ни в архивах, ни в собственной куцей памяти, ни в записях отца… Маша хмыкает. Наверное, всё же надо приучать себя говорить об умершем князе, как об отце.

Маша прикусывает карандаш и откидывается на жёсткую спинку стула, которая давит на позвонки, но менять позу не хочется.

За десять дней ей так и не удалось увидеться ни с одним из герцогов. Те даже не соизволили явиться на похороны, хотя были обязаны, как подданные! Маша вздыхает, вспоминая, как едва ли не в одиночестве — если не считать телохранителей, врача и гувернантки, конечно, смотрела, как запечатывают ниши в склепе, думая при этом, какая же дикая жара стоит на улице, куда придётся выходить в любом случае. Гробы даже не открывали — слишком изуродованы были некоторые тела… И ни одна высокородная сволочь не посчитала нужным присутствовать!.. Не сказать, что Маша прям-таки мечтала хоть кого-то из них видеть… тем более, что ничего толкового она бы не сумела им сказать… Но всякая мелочь в виде придворных лизоблюдов наоборот так и крутилась рядом. Маша, конечно, сомневается, что те и правда пытались заручиться её расположением — не того масштаба фигура она сейчас — но… О, она бы мила! Всем улыбалась, всем говорила комплименты — благо, память о постоянных посетителях княжеского комплекса сохранилась лучше, чем о тех же герцогах. Маша заставила себя едва ли не наизнанку вывернуться, чтобы нравиться этим ублюдкам, которые даже не скрывают того, что планируют с ней сделать, как только определится, кто станет правителем города. Твари.

Нет, приёмная комиссия была совершенно не права — у неё есть актёрский талант! И неплохой, если до сих пор никто не раскусил её. Ну, справедливости ради, стоит признать, что не каждый вообще задумается о возможности такого события, но… Маша улыбается. Поднимается со стула и проходится вдоль ячеек, в которых прячутся свитки. Проводит подушечками пальцев по ячейкам. Наугад выбирает один из свитков… Наугад — потому что она уже отчаялась понять, по какому принципу тут лежат свитки. Не по хронологии точно. По… темам? Может быть, и так, но то, как обозначены темы, не вполне понятно… О, прекрасно! Третий год от основания города!

Она разворачивает свиток и начинает читать. Оно! То, что нужно. Сведения о работе защитных заклинаний, которые сводят город воедино — все пять слоёв. Описание механизма их работы. Описание свойств крови первого князя и… ещё трёх человек?! То есть?

Маша вытаскивает свитки из ячеек на противоположной стене, где, как она успела убедиться за предыдущие восемь дней поисков, хранятся биографии первых жителей города. Вразброс, опять-таки. Казалось бы — зачем биографии в закрытой части личного архива семьи? Но теперь получается, что…

Маша вчитывается в неровные строчки, ругая писаря последними словами — почерк у него был кошмарный! Неужели не нашлось другого? Так… значит, людей, обладавших теми же способностями, что и предок, было четверо… Хотя они и отличались друг от друга всё же. Хм… Князь — власть которого остальные трое признали, не давал городу рассыпаться, общался с теми, кто проживает за пределами города, и был способен пересекать слои и давать такую возможность остальным — последнее и сейчас является обязанностью княжеской семьи: именно они и подписывают магией пропуски в иные слои… Маша вспоминает, как отец… Мары… каждый четвёртый день зачаровывал специальные знаки, похожие, как Маше сейчас кажется, на переводные татуировки.

Так. Ладно. Что с остальными?

Один умел слышать голос Тьмы, из-за чего в итоге сошёл с ума и был казнён… интересно — вместе с потомками, или нет?

Второй владел даром подчинять себе людей. Его обвинили в союзе с первым и также казнили. Нет, Маше ни капли не интересно, насколько обвинения были надуманными. Всё же подобный человек слишком опасен, чтобы… Ой, неважно! Что там с третьим?

Третий… тоже владел способностью гулять по слоям и наделять ею других… временно, само собой. А ещё… было что-то ещё. Слишком неразборчиво написано. Что-то про душу города… Непонятно. Этот свиток долго хранился в совершенно неподобающих условиях. Большая часть записи размыта и восстановлена наугад. Но… Третий погиб при странных обстоятельствах. Вроде бы потом в этом даже обвиняли первого князя, но доказать ничего не смогли.

Интересно. Но показывать это кому-либо не стоит. Нет. Не из-за опаски очернить имя первого князя — плевать на него, если честно. Но мало ли кому понадобится дополнительное доказательство. А они — аристократы — и без этого готовы спихнуть с трона княжескую семью. Не давать же им дополнительный козырь?! Значит, надо… спрятать свиток. Маша окидывает помещение, утопающее в тенях, отбрасываемых тусклым светом свеч, любопытным взглядом. Выносить отсюда свиток нельзя — проще самой же его и уничтожить. Хотя… как вариант… прикинуться дурочкой, мол, забыла про заклятие и всё такое прочее… Ладно.

Маша сдвигает свитки к краю стола, забирается на него и, балансируя на кончиках пальцев, кое-как запихивает свиток под самый потолок. После чего заботливо прикрывает это паутиной, сдув с неё паука, и разравнивает пыль.

Забыть об этом до лучших времён. Остальные умерли. И нет смысла ворошить прошлое. Важно указать собранию… вот как ещё заставить их собраться-то?.. на то, что без княжеского рода город попросту рассыплется. Разорвутся все связи. И это завязано, как написано в свитке, на коронацию. Так что… Ах, да! Коронован должен быть всё же мальчик.

Как только им свиток показать-то? Толпами сюда водить, что ли? Или копию снять?

Прекрасно. Всё просто прекрасно.

Маша откидывается на спинку стула и сопит. Смотрит на то, как чуть колышется пламя свеч. Потом бросает взгляд на часы — время обеденное. Пора выбираться отсюда и дать на себя посмотреть — аристократам, телохранительнице и прочим.

Она вздыхает, едва не потушив свечи, и принимается скручивать свитки. Копию… надо будет найти мага, чьим словам поверят аристократы, и пусть он копирует. Наверное, так.

А ещё… А ещё как-то отыскать Веслава до того, как это сделают остальные — они ведь непременно захотят контролировать парня — ведь так?

Где же найти того, кто… хм… Льосса? Кажется, она до сих пор переживает за свою шкуру — по правилам ведь её и остальных охранников должны были казнить. Значит, надавив на это, можно заставить её сделать то, что нужно Маше.

Замечательно.

А ещё, вроде бы, она маг. Значит… Нет. Маша мотает головой, от чего причёска явно собирается рассыпаться. Так что приходится замереть и осторожно дотронуться до головы. Вроде бы держится. Хорошо. Главное — не делать резких движений. Касательно мага — нет. Льоссу привлекать к этому не стоит. Не обязательно ей знать подробности того, что записано в свитке. Да и вообще — если она проворонила нападение, что, конечно, не стоит смертной казни, то и в другом вопросе может… Но как ищейку Маша всё же её использует. Просто потому, что у неё не так уж и много людей. Сейчас.

Насчёт мага можно поинтересоваться и у Андрея Вадимовича, например.

Маша кивает этой мысли и, приоткрыв дверь, задувает свечу.

***

Город Святой Анны. Слой Ночь. Четырнадцатое октября 2347 года от заселения планеты. 13:24 по местному времени.

Она вообще не планировала сегодня сюда ехать. Вполне можно было бы подождать и до послезавтра. Но видеть эту девчонку нет ни сил, ни желания. Да, Ярти прекрасно понимает, что пристрастна. Что эта дурочка ни в чём не виновата… разве что в том, что неспособна держать эмоции под контролем. Впрочем, тут Энни права — девчонка в шоке. А уж после того, что Ярти удалось выцарапать у неё из памяти, этому вполне есть оправдание. Всё же пережить смерть — не только свою, но и своей семьи, между прочим — не так-то и просто. Тем более для девчонки… сколько там ей на момент смерти было?.. Двадцать с небольшим? Ребёнок совсем. Если вспомнить себя… Ярти хмыкает.

Вот уж что-что, а вспоминать себя в этом возрасте нет ни малейшего желания.

Да и не в её эмоциях, а в том, что она думает о тех, кто дал ей крышу над головой… Или тут тоже стоит вспомнить себя десятилетней давности?

Ярти останавливает в который раз позаимствованный у Энни автомобиль у невысокого дома на окраине Ночи. И на этот раз тщательно запирает его всем, чем только можно. Не тот район, где можно пренебрегать безопасностью имущества… И будь воля Ярти — она бы ни за что не сунулась на территорию, принадлежащую Совам. Она окидывает дом мрачным взглядом и решительно направляется к нему. Есть в этом слое и такие вот несуразные домишки. Пусть их и немного. Каждый раз, когда Ярти видит эти жалкие двухэтажки, ей хочется гадливо сплюнуть. Не вписываются они в общее настроение Ночи, тянущейся своими домами к небу и далёким звёздам. Но при этом вполне себе создают атмосферу. Упадка, разрухи и безнадёжности.

Самое то для и без того не радужного настроения!

Говорят, из всех, кого когда-то сослали в этот мир, жители Ночи больше всего тоскуют по иным планетам. И именно это читается в небоскрёбах и названии перекрёстков. И Ярти их понимает. Не видеть солнца, не иметь возможности выйти за пределы контура города, в котором поддерживается пригодный для жизни уровень кислорода и прочее, быть презираемыми всеми — даже сумеречниками — как тут не будешь рваться прочь?

Ярти прикасается к проржавевшей местами до дыр ручке на двери со слезшей краской, и тянет на себя, брезгливо кривясь. Потом надо будет тщательно отмыться. И вещи сжечь. Она мрачно фыркает, думая, что при таком подходе никаких шмоток не напасёшься… Ладно, не сжечь, но несколько раз постирать точно не помешает. Внутри вопреки опасениям Ярти сегодня чисто. Не может не радовать. Если вспомнить, что здесь было в прошлый раз, когда Ярти не знала, куда поставить ногу, чтобы не запачкаться блевотиной и кровью, которые кто-то кое-как прикрыл обрывками обёрточной бумаги и тряпками… По спине прокатываются мурашки при одной только мысли об этом кошмаре. И к горлу подступает тошнота. Хорошо, что сегодня тут относительно чисто — плевки, шелуха от семечек да пара бутылок. И загадочная лужа в углу, происхождение которой Ярти не собирается выяснять.

Ярти поднимается на второй этаж и без стука входит в квартиру. Двери, как и всегда, никто и не подумал закрыть.

Внутри темно. И полно хлама. Ярти едва не наворачивается, наступив на что-то — она даже не пытается угадать, что именно это может быть. Всё, что угодно! От обуви и кошачьего лотка… игнорируемого всеми тремя Яськиными котами… до детских игрушек или огрызка яблока. Кое-как добравшись до конца коридора, Ярти толкает хлипковатую дверь с куском фанеры, который в верхнем правом углу отходит от рамы, вместо стекла и попадает в одну-единственную комнату, как и всегда забитую людьми. Почему они… а! Время. Старшие дети уже вернулись из школы, а младшая… младшая, видимо, опять заболела, раз сейчас находится дома. Она ж совсем слабенькой родилась. Яська даже была не уверена, что дочка проживёт больше года. Ярти вспоминает, как тогда практически не вылезала из Тьмы, чтобы хоть как-то помочь с лекарствами и магами, которые, само собой, отказываются работать бесплатно. И тут Ярти с ними более чем согласна… Кроме того Ярти видит Ваську — нынешнего сожителя Яськи — в компании парочки мужиков на редкость отталкивающей наружности что-то обсуждающего под пиво. Впрочем, пьяные — они все на редкость отталкивающие. И наружностью, и поведением. Ярти игнорирует приветствие компашки, стараясь не сильно поджимать губы в брезгливой гримасе, и протискивается в кухню, где и обнаруживает Яську.

Та ухитряется готовить сразу несколько блюд разной сложности и болтать с кем-то по съёмнику. Ну, да. На татуировку, которую в юности она делать не хотела из духа противоречия, у неё теперь денег уже нет. И совершенно точно не Ярти их ей даст. Всё равно же те в итоге достанутся Ваське. И его собутыльникам.

— Здравствуй, Ясса. — Ярти присаживается за сияющий чистотой стол и, отметив, что Яська кивнула в ответ на приветствие, смотрит на календарь, дожидаясь, пока та закончит разговор. Ну, в самом деле — Ярти вполне себе может подождать. Она же никуда не торопится. Чем позже она появится в Вишне, тем для её же самочувствия будет лучше. С найдёнышем и Энни вполне способна справиться. Наверное. Ну… не станет же та пытаться колдовать? Правда же? Ярти качает головой и сосредотачивается на окружающем пространстве. Календарь с зачёркнутыми цифрами, чистый стол, выскобленный пол — у Яськи всегда идеальная чистота в кухне. И не только там — несмотря на захламлённый коридор, там чисто. Насекомые, которыми кишит подъезд, квартиру Яськи обходят стороной. Просто беспорядок… Ха! посмотрела бы на это Энни, а потом что-то говорила Ярти про бардак и прочее.

— Гьертта? Не ждала тебя сегодня, — наконец, здоровается Яська. — Извини за беспорядок — к Ваське пришли друзья по работе… И Маська заболела.

— Я так и поняла, — кивает Ярти, стараясь не морщиться, слыша это имя. Старательно забываемое ею имя. Может, стоило остаться в борделе? Найдёныш, конечно, настроения не поднимает, но хотя бы не роняет его на самое дно непрошенными воспоминаниями! Впрочем… разница невелика. И там, и там… — Образовался свободный день, и я решила, что будет лучше прийти, а то… Предчувствую я в ближайшие дни много работы… — И в самом деле — предчувствует. Как минимум есть то, что люди Мартина по-прежнему разыскивают кого-то, кто сбежал от сестричек… да, Людвиг взял с неё обещание не распространяться об этом, но в мыслях-то она может быть свободна? Но этого мало — переполошился храм, пытаясь поймать сыновей. Которые, надо сказать, затихарились и носа не кажут. Последний раз их видели как раз тогда, когда чуть не погиб Людвиг… Вот интересно — что такого они сделали, что храм ставит на уши всех? И остаётся только ждать, кто из основных работодателей вспомнить про неё первым.

— Вот как? Что-то опасное? — Яська вытирает руки о фартук и встревоженно смотрит на Ярти. Это… забавно. Можно подумать, сестра способна что-то понять в подобных опасностях! Или как-то на них повлиять…

— Нет. Просто может быть много работы… — учитывая то, что теперь приходится тратить время ещё и на найдёныша, то так оно и есть. Сказать, что ли? Яська наверняка оценит.

— Подобрала не так давно девчонку без сознания. И вышло так, что именно мне теперь приходится за ней присматривать.

— Ты? Подобрала?! Не верю! — Яська тушит огонь под одной из кастрюль, убавляет до минимума под казаном и садится напротив, попутно вытащив из холодильника кусок торта. Торт? Ах, да! У Мишки же день рождения вчера был. Двенадцать лет парню… — И где она теперь живёт? У… у твоей подруги?

— Да. В борделе, — кивает Ярти, отламывая ложечкой маленький кусочек. Отмечает, как у Яськи брезгливо поджимаются губы. На мгновение. Потом она снова улыбается. — Там, по крайней мере, безопасно. Прости, Ясса, я совсем забыла про Мишку! Вот, купи ему от меня что-нибудь. Только не вздумай отдавать это Ваське! Прошу тебя.

Яська кивает. Убирает деньги в карман юбки. Часть. Вторую часть — то, что каждый месяц Ярти передаёт ей для оплаты жилья — она кладёт в ящик стола. Ярти сильно сомневается, что там они останутся недоступны Ваське, но, если их до сих пор не выселили отсюда, всё нормально. Хотя, прислушайся Яська к её словам, давно могла бы жить и в районе поприличнее, и вообще… Мысли прерывает голос, доносящийся со стороны коридора. Ярти мрачнеет. Не узнать говорящую она попросту не может.

— Яська! Ты чего закрылась? Я к тебе по делу… — в кухню врывается тощая девка… женщиной Ярти назвать её попросту не в состоянии. Мелкая, востроносая с жидкими пережжёнными краской до желтизны волосами. При этом — недурно накрашенная и в достаточно качественной одежде. Только вид от этого не становится менее жалким, увы.

— Оп-па! Гьерри! Чего ты тут забыла?

— Пришла навесить сестру, — спокойно отвечает Ярти, чувствуя, как внутри что-то переворачивается, подкатывая к горлу при упоминании имени. Сначала Яська, потом эта… Вероника Стрижова… И ладно ещё Яська — мало того, что сестра, так ещё и никогда не позволит себе называть её так, как… Гьерри… подобным образом её позволяли себе называть только… те, с кем она когда-то вместе училась магии в одной из школ, принадлежащих Кошмару. И это совершенно не тот период жизни, который приятно вспомнить. Хотя, да. Стрижова из их числа и, видимо, считает, что имеет право… Может, проклясть её чем? Чтобы не выделывалась? Ярти заставляет себя дышать медленно, напоминая себе, что так терять лицо… попросту недопустимо. Ох… пусть её. В конце концов, можно успокоиться тем, что по сравнению со Стрижовой у самой Ярти прекрасная жизнь. Если не считать таких мелочей, как идиот-отражение и найдёныш… — Тем более, что у Мишки вчера день рождения был…

— О! Яська, я забыла… С меня подарок. Потом. — Вероника неуверенно прикусывает губу. Потом решается — садится за стол и сама отрезает достаточно внушительный кусок торта. Ярти ни капли не сомневается в том, что Вероника его съест. И это абсолютно никак не отразится на её фигуре. Впору завидовать. К счастью больше ничему в жизни и личности Стрижовой завидовать не получится. — Приютишь у себя моё недоразумение? Буквально пару дней — в конце недели она уезжает в Школу Ангелов. Мне удалось добиться того, чтобы её туда зачислили! Представляешь — это Утренний слой. Конечно, не Полдень, но туда можно пробиться только по блату, даже учитывая, кто её отец…

— Почему она не может остаться на эти пару дней у тебя? — спрашивает Яська. «Потому, что у Стрижовой дома очередной хахаль, которому категорически не рекомендуется показывать ребёнка», мысленно отвечает Ярти, внешне оставаясь бесстрастной. Ну, не портить же настроение Яське сварой? Да и выслушивать про бордель и прочее от Стрижовой нет ни малейшего желания. Достаточно и того, что Яська… — Хорошо. Конечно, оставляй.

Стрижова улыбается, в два укуса доедает торт и исчезает. Ярти хмыкает. Потом поднимается.

— Уходишь? Уже? — Яська явно расстроена.

— Мне надо заскочить ещё в пару мест. Тем более, что… — Тем более, что Стрижова одним только обращением напомнила о том, что Ярти предпочла бы навсегда похоронить в собственной памяти. И что упорно всплывает вот уже в который раз с момента обнаружения этой девчонки. Ярти виновато улыбается и замирает, прочитав в глазах Яськи то, что… Жаль, что она поняла. В самом деле жаль. Но на то она и сестра. Умница, которой прочили хорошую карьеру, пока она не сбежала с любовником. И ведь ухитрилась как-то сменить слой — Ярти до сих пор понятия не имеет, как именно ей это удалось… Наверное, она потом пожалела о содеянном, только пути назад уже не было. Впрочем, Ярти ни разу не слышала от Яськи, чтобы она жаловалась на жизнь. Даже сменив пару мужей, оказавшись на самом дне Ночи… Смогла бы Ярти так? — До встречи, Яська.

Ярти покидает дом, отметив, что на машину никто не успел покуситься — удача, не более. Здесь жители плевать хотели на Лис. Тем более, что район принадлежит Совам.

Она заводит двигатель и медленно выезжает на дорогу, радуясь, что машин мало — сейчас Ярти совершенно не в том состоянии, чтобы адекватно реагировать на что-либо. Тем более — на помехи на дороге. Так. Она обещала встретиться с Людвигом у него дома? Вечером. Ну, приедет пораньше. И даже не станет гонять шлюх, если они там окажутся. Иначе слишком велик риск сорваться.

Так смогла бы она так, как Яська?

Время показало, что нет. После того, что сделали Клаус и Крис, после изгнания из Утра. После… Только Энни и Людвиг не позволили ей сломаться. Ярти изо всех сил сжимает руль. Тот начинает проминаться. Вот же!..

Ярти припарковывается и откидывается на спинку сидения, закрывая глаза. Перед внутренним взором тут же проносятся картинки прошлого. Лучшая выпускница года, перспективная стажёрка, глаза Клауса — такие внимательные, любящие… как вообще можно было на это купиться?! Это у Клауса-то, которого ничего, кроме карьеры не интересовало? А учитывая его дружбу с Крисом — вообще странно было поверить, что это всерьёз. Ярти едва ли не кожей сейчас ощущает холодный полный брезгливости взгляд звериных жёлтых глаз Криса. Она обхватывает себя за плечи и сжимается, касаясь руля лбом.

Забыть! Не думать! Прошлое — прошлому!

Это всё давно закончилось. Теперь есть другая жизнь. Есть те, кто поддержит даже ценой своей жизни. Те, за кого Ярти не задумываясь отдаст жизнь собственную.

Она выпрямляется, судорожно вздыхает и вновь трогается с места. Если не отпустит до конца пути, то она просто вывалит все переживания на Людвига. С него всё равно причитается за спасение жизни.

***

Город Святой Анны. Слой Полдень. Поместье Волковых. Четырнадцатое октября 2347 года от заселения планеты. 11:51 по местному времени.

С княжной Ось сталкивается несколько неожиданно. Настолько, что непроизвольно вздрагивает, когда та её окликает. Ось останавливается и вопросительно смотрит на её высочество. Та выглядит… не так, как можно было бы предполагать.

Бледная, с горящими глазами… Ось думала, что после совета княжна забьётся куда-нибудь в угол и будет тихо скулить от… переизбытка эмоций. По крайней мере, если вспомнить, в каком состоянии она была… Хотя Ось её прекрасно понимает. Слушать, как эти стервятники делят город, было неприятно даже ей, хотя Ось всего лишь телохранитель. И — не знай она чуть больше, чем полагается таким, как она — даже была бы на стороне аристократии. Наверное.

Телохранитель…

Ухитрившийся сохранить жизнь после того провала, который… Никак нельзя было предсказать.

— Льосса… — неуверенно произносит княжна, что заставляет внутренне улыбнуться. Если Ось правильно понимает, то девочке, во-первых, непривычны такие имена, а во-вторых, она ещё не привыкла к тому, что может кому-то приказывать. Хотя надо признать — держится княжна неплохо. Для той, кто… Ось изображает самое полное внимание, на какое способна, одновременно с этим пробегаясь взглядом по коридору. Княжна, надо отдать ей должное, выбрала неплохое место — придворные не особенно жалуют эту часть дворца. Хотя… она просто возвращается из архива, так что вероятнее всего это — простое совпадение. Но в любом случае сейчас коридор пустынен, так что всё, что произнесёт княжна, останется между ними. — Я хочу, чтобы вы нашли Веслава.

— Вы думаете, что это возможно? — осторожно спрашивает Ось, думая, что, быть может, зря так старалась вернуть её к жизни. Где искать парня? И зачем? Если вспомнить, каким нравом обладают истинные Волковы, то вероятность того, что этот мальчишка вполне себе способен отправить их всех на смерть, как и полагается. Льосса бы предпочла, чтобы осталась вот конкретно эта княжна — благо, душа в этом теле уже другая. Но никак не…

— Дело в том, что в скором времени его будут искать все, кто имеет хоть какой-то вес в нашем обществе. И надо успеть раньше.

— Почему они станут его искать, ваше высочество? — Ну, не думает же она, что Ось всего лишь тупая исполнительница? Даже если Веслав жив, то… Это имеет отношение к тому, что княжна говорила на совете? Или она желает бросить кость аристократам, жаждущим видеть на троне мужчину?

— Потому что он — единственный, кто может быть коронован, — вздыхает княжна. То есть?! Ось недоумённо моргает. Княжна хочет сказать, что принадлежности к княжеской семье — недостаточно? И город до сих пор… Но ведь это… Ось полагала, что это — всего лишь блажь аристократии, не желающей подчиняться женщине. — Я не просто так проводила все эти дни в архиве по вашему, кстати говоря, совету… сопроводите меня в столовую, Льосса.

— Как прикажете.

Ось встаёт за левым плечом, подстраиваясь под мелкий шаг княжны, и думает, что место, которое она занимает сейчас, не особенно и значимо — отбиваться в случае нападения девушка все равно не сможет. Не учили её этому!

— Так вот, — продолжает княжна, — я помнила, что существовало такое условие, что на троне обязательно должен быть мужчина. Нашей крови, разумеется. Только вот мои слова… вряд ли кто-то из уважаемых мною герцогов прислушался бы к ним. Я приняла это, пусть мне и было не просто. — Княжна замолкает, отвечая на достаточно небрежное приветствие одного из баронов. Ось хмыкает. Действительно! Если даже эти завсегдатаи двора, что крутятся здесь в надежде урвать какие привилегии, позволяют себе такое неуважение, то что можно говорить про более весомые фигуры? — Да. Именно. Поэтому я всё это время изучала старые записи, пытаясь найти нужный мне документ. И сегодня я его нашла.

— Этого мало, ваше высочество, — вздыхает Ось, думая, что самое последнее, чего она бы желала в жизни — участвовать в придворных интригах. В любом качестве. Ну, в самом деле — девчонке из трущоб Ночи совершенно это не по рангу. Не просто же так она в своё время оборвала все… почти все связи с сыновьями и не только с ними.

— Да, разумеется, — кивает княжна, останавливаясь перед дверями, ведущими в малую столовую. — Мне надо придумать, как собрать этих уважаемых мною аристократов на совет и заставить их прислушаться к моим словам. Но это моя проблема, и я её решу. Суть в том, что, как только уважаемые аристократы поймут, что документ подлинный, начнутся поиски Веслава.

— И каждый будет стараться найти вашего брата раньше, чем прочие, чтобы склонить его на свою сторону. — Или — убить, чтобы получить нужного наследника мужского пола от любой из сестёр. Интересно — княжна это понимает? Но в любом случае то, что Веслав жив, серьёзно подпортит их планы.

— Это, конечно, вполне можно сделать и потом, но если есть возможность — почему бы и нет? — княжна рассеяно поглаживает пальцами дверную ручку. — Тем более — ореол спасителя! Пусть я и не дала ход разбирательству по вам пятерым, подобный шаг насовсем отведёт от вас опасность. Поэтому вам следует заняться этим прямо сейчас.

— Я пришлю к вам Вадима, — низко склоняет голову Ось, думая, что девчонка не совсем безнадёжна. Хотя… точно так же это может наоборот приблизить их смерть. Но… город. Пусть Ось и не может похвастаться — в отличие от одного… человека — особой любовью к этому месту, но дело в том, что покинуть его в любом случае не выйдет. Так что Что теперь делать? Искать Веслава… где?

Ось дожидается, пока княжна скроется за дверями столовой и разворачивается, одновременно с этим прикасаясь к татуировке, чтобы связаться с Вадимом. Получив от того подтверждение, она направляется к Ниру. Конечно, не факт, что это и в самом деле хоть чем-то поможет, но надо же с чего-то теперь начинать?

Веслав…

Судя по тому, что его не сумели обнаружить, парень вероятнее всего воспользовался фамильным даром и смылся в какой-то другой слой. Вопрос в том — куда именно. Жаль, ответа на него в ближайшее время получить не удастся. Очень жаль. Но, если подумать… Окажись он в Утре — давно бы уже был здесь. Всё же княжеская семья не ограничивалась Полуднем, приучая детей к другим слоям… игнорируя до последнего существование Ночи… Ладно, не об этом сейчас. Значит, это либо Сумерки, либо Ночь…

Отвратительно.

Ладно. В Ночи можно обратиться к той же Энни или Людвигу, если, конечно, они её помнят. Помнят. Ось ни капли не сомневается в этом. Хотя предпочла бы, чтобы те её забыли. И забыть самой. В Сумерках… Ось морщится и передёргивает плечами. Может, обойдётся?

Она едва ли не бегом поднимается наверх башни и, распахнув дверь, резко выдыхает. Ну, конечно, она не надеялась, что Нир приберётся, но… Кажется, с момента, когда она была здесь в последний раз, всё стало ещё хуже… Она тихо шипит сквозь зубы, заставляя себя успокоиться. Не время сейчас портить с Ниром отношения. Совсем не время.

— Нир! Ты здесь?

— Муха? — Нир отзывается сразу, как будто бы ждал этого. Хотя, может быть, и ждал… Ось понятия не имеет, на что именно способен этот жрец. — Надеюсь, тебе не нужно, чтобы я опять кого-то спасал?

— Нет, любовь моя. Не нужно, — Ось добавляет в голос мурлыкающие нотки. Она ни капли не удивляется, когда практически тут же голова Нира появляется из-за ближайшего шкафа. Нир окидывает её жадным взглядом, от которого по телу разливается приятное тепло, и разочарованно вздыхает. Ну, да. Кожаные, пробитые рисунками, штаны, такая же рубашка с длинными рукавами, жилет с множеством карманов и сапоги на укреплённой магией подошве начисто отбивают мысли о романтике. Да, Ось и сама жалеет о том, что сейчас… — Мне нужно, чтобы ты отправился вместе со мной в Ночь.

— Что бы я там забыл, Муха? — удивляется Нир тоном, намекающим на то, что он сильно сомневается в психическом состоянии Оси. Странно, что не спросил в лоб… Или не хочет повторяться? Кажется, в тот день, когда они вернули княжну к жизни… не без накладок, конечно, но это не столь важно… по крайней мере Ось на это надеется… Так вот. В тот день Нир совершенно точно интересовался, не сошла ли она с ума. Ось это помнит. — Даже если ты так сильно соскучилась по своей родине, я-то там зачем?

— Не соскучилась, Нир, — вздыхает Ось. Задумавшись на несколько секунд, она кивает сама себе и проходит вглубь комнаты. Нир следует за ней, хотя об этом можно исключительно догадываться — несмотря на захламлённость и лабиринт из узких коридоров, Нир ухитряется по всему этому кошмару передвигаться бесшумно. — Век бы не видала это место! Только вот мне безумно нужно туда попасть.

— Это ты можешь сделать и без моей помощи, — пожимает плечами Нир, снимая с ближайшей полки запылённый томик и начиная преувеличенно внимательно перелистывать страницы, подняв тучу пыли. Ось принимается чихать. — Пропуск у тебя есть…

— Мне надо, чтобы ты провёл меня на собрание сыновей, Нир, — прочихавшись, сообщает Ось. Да, она и сама имеет к ним отношение, но прийти самой? Нет. Ни за что! Нир роняет книгу, которая падает страницами вниз. Ось видит, как корешок трескается, и надеется, что книга не ценная. Хотя страдальческий взгляд Нира говорит об обратном. Впрочем… может быть, это просто одна из любимых его книг? Не имеющая большой рыночной стоимости?.. Пожалуйста, пусть так и будет! Хотя… тут неизвестно, что хуже, если уж на то пошло.

Спустя два часа, большая часть которых ушла на препирательства и обещания… которые Оси потом надо как-то исполнять!.. они оба оказываются на пустынной площадке перехода. Залитой светом прожекторов, которые ни капли не скрывают темноту слоя. Странное ощущение, но темнота в Ночи чувствуется, даже если поставить самые мощные осветители, не оставив ни единого тёмного пятна. Темнота давит на сознание, заставляя ёжиться и оглядываться, ожидая нападения от тех, кто прячется в ней. Ось вертит головой, узнавая и не узнавая это место. Прошло десять лет с тех пор, как она ушла из Ночи навсегда. И надеялась, что никогда больше ей не придётся появиться на этих улицах. Ведь не просто так она буквально выгрызала путь наверх.

…И какое Оси дело до тех, кто попался ей тогда на пути…

Нир, хранящий отстранённое молчание, указывает рукой вперёд. Ну, да. Нужно двигаться. И, по возможности, завершить эту неприятную прогулку как можно быстрее. Ось надеется, что… Мимо на бешеной скорости проносится автомобиль едва ли не последней модели… Последней модели, собранной за пределами города! Само по себе может говорить о его владельце многое, но дело не в этом. Каштановые с проблесками яркой меди волосы, упрямо сжатые губы… она всегда так их сжимала, когда бесилась… резко очерченный профиль… Не может быть!

Ось изо всех сил сжимает руку Нира, который удивлённо на неё смотрит. Она же продолжает смотреть вслед скрывшегося авто.

…И какое ей дело до тех, кто…

Неважно. Не имеет значения! Тем более, что, кажется — если судить по автомобилю — у неё все хорошо. Странно только, что она не вернулась в Утро…

Ось вздыхает, встряхивает головой и быстрым шагом направляется в сторону окраины Ночи. Туда, где раньше собирались сыновья. Интересно — сменили они место или нет? Хотя в Ночи никому нет дела до того, кто ты и чем занимаешься, если это не привлекает внимания властей или Кланов. Ненавидимое её гадючное местечко под названием Ночь…

Ось огибает высоченное здание, подсвеченное разноцветными огнями. Три символа сообщают, что здание является собственностью Змей, но и только. Что там внутри — можно гадать до бесконечности. Ось вспоминает, что в Утре на этом самом месте находится второй корпус пансиона для детей аристократов. А в Полудне — огромный парк, занимающий и пространство этого вот небоскрёба, и всего квартала целиком. Как же хочется обратно! Но — дело. Сначала дело. Тем более, что княжна во всём права. Хотя интересно, конечно, как именно она планирует собрать совет…

До «норы» они добираются достаточно быстро — то ли Ось, погружённая в собственные мысли, совершенно не заметила пролетевшее время, то ли Ночь оказалась меньше, чем она запомнила. В любом случае вход, спрятанный в полуразрушенной стене, отгораживающей давным-давно не используемое кладбище, они находят быстро. Практически с первой же попытки. Ось вертит головой, впитывая в себя то, что видит здесь — странно, но глаза едва ли не мгновенно перестроились, начав улавливать самые ничтожные капли света, стоило только оказаться в Ночи. Как будто бы и не было этих десяти лет…

В зале пусто, если не считать нескольких человек, которых Ось узнаёт практически сразу. Всё те же, что таскались сюда десять лет тому назад. Только вот… теперь она узнаёт в них мирных и «приличных» жителей Утра. То есть, даже так?! Раньше она как-то не задумывалась над тем, что у сыновей есть последователи во всех слоях… Раньше ей казалось, что это не более, чем утешительная сказочка для жителей Ночи. Но то, что она сейчас видит, меняет многое. Только вот кому об этом сообщать? Храму?.. Ось морщится от того, как внутри всё восстаёт при одной только мысли о подобном. Да, она несколько лет провела в храме, но старые, вбитые с самого рождения, установки слишком сильны, чтобы их перекрыли пара-тройка лет. Ось присаживается на местами погрызенную кем-то лавку… путь это будут псы, кошки, крысы… кто угодно, но только не выходцы из Тьмы, пожалуйста!.. и ждёт, пока Нир, едва ли не танцующей походкой присоединяется к старшим общины и о чём-то серьёзно с ними разговаривает. Ось не знает, как именно он будет вытаскивать нужную информацию из этих людей, но ни капли не сомневается в том, что отлучённый от храма жрец сумеет вытянуть из них всё, что захочет.

Он всегда мог заставить любого сделать всё, что ему заблагорассудится… Ну… почти любого. И для города невероятная удача, что Ниру вообще ничего не надо — лишь пьянствовать в своей комнате на вершине самой старой башни княжеского замка. И, чтобы Ось была под боком.

Когда спустя четверть часа Нир проходит мимо, жестом показывая, что Оси нужно следовать за ним, лишь чуть усмехается.

На улице, кстати говоря, уже дело клонится к ночи. Пусть здесь это практически незаметно. Но… чувствуется.

— Что ты узнал? — Ось с трудом заставляет себя дотерпеть, пока они не окажутся в достаточном отдалении от «норы». Нир ослепительно улыбается.

— Ты мне сильно задолжала, Муха, — едва ли не пропевает он, оглаживая её плечи. Ось расслабляется, подаваясь вперёд. Давая понять, что готова вернуть долг вот прямо сейчас, если Ниру так хочется. — Мои… хм… братья… ничего не знают о пропаже Веслава, увы. Они заняты подготовкой к проведению испытания… всё вожделенного избранного пытаются найти, бедняги… — Нир фыркает, прижимая Ось к себе. — И прячутся от моих собратьев по вере, которым в очередной раз перешли дорогу… впрочем, об этом они говорить отказались. Муха, любовь моя, как ты смотришь на то, чтобы купить вина и…

— С одобрением, Нир. С одобрением, — шепчет Ось.