Три седьмицы до костра

* седьмица — семь дней, неделя. Иногда слово используется просто в значении числа "семь".

** горсть — примерно пятнадцать минут.

/Наше время/

— Тая... — отец выглядел непривычно нерешительным. Его смуглое от солнца, сильно обветренное лицо чуть сморщилось. — Сходи-ка, проведай сестру? Может, Асании нужна помощь с дочкой, да и поговорить, наверное, есть о чем, по-сестрински...

Год назад Саня вышла замуж за Вада, сына давних знакомых родителей, а пару месяцев назад родила девочку. Можно и помочь, оно в радость даже, вот только я была у сестры в гостях три дня назад. О чем таком нам говорить?

И это смущение в отцовских глазах...

С некоторых пор по мере моего взросления отец и мать стали относиться ко мне с осторожностью, как к полной до краёв крынке с молоком. Тронь неосторожно —  и разольешь. Лучше и вовсе не трогать.

— Уж была бы лучше сорванкой, как Санька, — в сердцах сказала однажды мать отцу, один на один — но изба-то у нас маленькая, всё слышно. — А эта ходит, что ветер в поле, не слышно, не видно, что ни скажи — кивает да молчит, одно небо ведает, что у неё на уме, а ведь ладная девка растёт. Но как её, болезную, замуж выдавать?

Отец только вздохнул. То, что младшая девка в семье Антарии немного нездорова головой, знали все соседи. Шуганная, молчаливая, странная, детей и взрослых сторонится, слова лишнего не скажет. Тем не менее, в деревне нашу семью любили, а, по словам родителей, я уродилась красивой, даже красивее Сани, до замужества — самой желанной невесты в наших краях.

Я не спорила с отцом по поводу внезапного визита к сестре, не задавала вопросов, но мне было не по себе. Догадывалась, о чем речь. Пару седьмиц назад мне исполнилось восемнадцать. Саня в этом возрасте вышла замуж.

***

Асания встретила меня с распростертыми объятиями. За год замужней жизни она не то что бы располнела —  как-то округлилась, в плечах, на лицо, в бедрах. Руки были в муке, от неё пахло сдобой, в люльке за печкой спала моя первая и пока единственная племянница Танита. Идеальная жизнь для любой девушки. Идеальная…

Так ведь?

После всех приветствий, поцелуев и расспросов о домашних, шепотом, чтобы не разбудить чуткую Ниту, Саня осторожно приступила к главному:

— Тая, а тебе из деревни кто-нибудь нравится?

Я честно напрягла память. Деревня —  не город, здесь все на виду, все друг друга знают. Даже я, последние двенадцать лет сторонившаяся сверстников, игр и увеселений, знала каждого молодого человека, который мог бы стать моим женихом. Но нравится? Что вообще мне нравится?

Я любила свой дом, любила, когда братья не ссорились и не шалили, любила, когда дома были и мама, и папа, когда они смотрели друг на друга так тепло и ласково, что и у меня на душе тоже становилось тепло. Любила тишину и одиночество, когда не нужно притворяться общительной и выдавливать улыбку. Любила сырный молодой месяц, он означал, что до новолуния еще далеко. Любила нашу речку… При мысли о реке мне, разумеется, неизменно вспоминался он.

Вилор. Молодой человек, который однажды спас меня. За прошедшие годы он стал для меня сказочным рыцарем из детских сказок, прекрасным, справедливым, сильным и добрым, принцем, всегда приходящим на помощь. Я понимала, что мы вряд ли увидимся снова, но как же мне хотелось встретить кого-нибудь похожего! Да вот беда, ни один из местных юношей не походил на него. Совершенно. Не та стать, не тот голос, не та улыбка… Верно в песне поется:

Деревенские девчонки,

Не влюбляйтесь в городских,

И не будет в жизни вашей

Ни печали, ни тоски…

Так что на вопрос Сани я неопределенно пожала плечами. Рассказать про Вилора я ей не могла, а наши деревенские пареньки для меня почти все были на одно лицо —  и все мне одинаково безразличны.

— Знаешь, ты не бойся, —  говорила между тем Саня. —  Любовь, семья, семейная жизнь —  она с человеком порой чудеса делает. Ты, наверное, и не знаешь, мала еще была, но когда мы с Вадом пожениться собирались, он, ну… к бутылке был прикладываться мастак. Так мне не по себе было, с юных лет и такое дело, знаю я, каково это —  с пьяницей жить, у Анки, подружки моей, отец пил, ее бил и мать ее… Но как только мы поженились —  как отрезало. Не поверишь, говорит, даже смотреть на огненную воду не может, не то что пить. Так что…

Отчего же не поверить. И вовсе даже не мала, всё я понимала, всё, как наяву, помню.

***

/несколькими годами ранее/

— Ну, вот и ты, с-с-светлячок.

Я молчала, вцепившись пальцами в деревянный край колодца. Мне надо было поговорить с этим… с этой… с ним. Я знала его имя, но ещё ни разу не произносила его вслух. Назвать по имени —  словно наделить душой, признать, принять, сделать чуточку своим.

За эти долгие годы тварь менялась, темная размытая тень обрела почти человеческую форму. Может быть, это человеческая кровь так меняла ее, а может быть, она старалась подстроиться под меня. Зря. Лучше бы тварь оставалась такой же, как и в нашу первую встречу —  слепая безглазая бесформенная тьма. Фигуру же, которая теперь стояла по другую сторону деревянного колодца, можно легко было спутать с мужской. Высокий и статный мужчина, черные волосы разметались ниже плеч, почти до пояса… но я знала, что это не волосы, а податливая мягкая ночная мгла, живая, движущаяся. Глаза каждый раз разного цвета, страшные глаза.

Рядом с колодцем, локтях в пятнадцати, растет высокий и крепкий дуб. С одной из ветвей свисает крепкая веревка с деревянной гладкой дощечкой —  отец сделал для маленького Севера качели. Я повернулась к тени спиной и села на качели. Вцепилась руками в веревки. Тьма подошла сзади, горячая, жаркая, скользнула по рукам и плечам, сдвинула волосы в сторону и впилась в шею. За миг до этого я ощутила ее влажное мимолетное касание к обнаженной коже, мерзкое, откровенное, недопустимое. Крошечные волоски на теле встали дыбом.

Мне почти не было больно, почти не было страшно, все раны, полученные от зубов монстра, зарастали мгновенно, я привыкла, а может быть она… тварь... он… он научился делать это как-то безболезненно для меня. Мир замер, время остановилось. Это было не больно, накатила небольшая слабость, но и это не так уж страшно…

Я чувствовала себя грязной. С того самого первого раза, когда я была еще несмышленым ребенком, каждый раз, каждый раз все грязнее и глубже становилось мое падение.

— Ты восхитительна, светлячок… С каждым разом все слаще.

Тьма обвилась вокруг моих плеч, а качели вдруг начали сами собой раскачиваться. Я испуганно вцепилась в веревки, потому что всегда боялась высоты и скорости. Качели раскачивались все быстрее, все выше, а мои руки слабели.

— Держу тебя, —  прошептала липкая черная тьма. —  Не бойся. Или ты хочешь остановиться? Ты этого хочешь?

Я сжала губы, сжала руки и молчала, только бы не согласиться, только не потратить по глупости оплаченное кровью желание. По условию нашего с тьмой договора его плата за кровь, за —  нет, не жизнь, но существование здесь — одно мое желание, которое тварь выполняет.

У желаний есть ограничения: я не могу попросить вернуть к жизни того, кого небо не видело живым более горсти, не могу желать "всего", за "всех", "навсегда". И не могу разорвать договор, отсрочить или отменить встречу. Еще ни разу я ничего не попросила для себя. Я этого не хотела. Но магический договор, печать которого серебрилась белесым шрамом на коже шеи вдоль роста волос, не позволял мне не только не допустить тварь до своей крови, но и отказать ей в выполнении собственных желаний, хотя у меня не было никаких желаний, кроме одного: избавиться от твари, от договора, связавшего нас по глупости, доверчивости наивной шестилетней девочки.

Сначала желания были совсем глупыми. Хочу дождь. Хочу, чтобы яблоко с яблони упало. Хочу, чтобы цветок стал не желтый, а красный. Потом я стала старше и осмотрительней, придирчивей к формулировкам. Тьма любила играть со мной, провоцировать, с любопытством ожидая, что я поведусь и сорвусь. Не стоило давать ей такую возможность.

— Хочу, чтобы Вад Джаммерс никогда не захотел больше пить огненное питье.

— Кто? Почему? — демон всегда удивлялся моим желаниям. Как ни странно, он был любопытен. Впрочем, как когда-то объяснила мне тварь, называть ее демоном неверно. Самих себя дети тьмы именовали тенями. «Демоны постоянны, статичны, всё равно что ваши звери, их меняющийся облик не более чем иллюзия. Тени не имеют цельной структуры». Тварь говорила что-то еще, но понять ее мудрёные слова мне было сложно. Не демон, так не демон. Но и не человек.

— Вад Джаммерс, сын нашего соседа, станет мужем моей сестры. Хочу, чтобы он никогда более не захотел пить огненную воду.

— Но зачем это тебе?

— Саня моя сестра, я люблю ее и… —  я задумалась. Вопросы твари, вызывавшие страх и тревогу поначалу, отчего-то перестали раздражать. —  Я хочу, чтобы она была счастлива.

— Но она ведь не будет знать, что это твоя заслуга? —  полуутвердительно уточнила тьма. Ей было интересно.

— Не будет.

Глаза тьмы были похожи на звезды. Я горько хмыкнула от этого поэтического сравнения, но не могла подобрать другого, получше — они действительно словно звезды, без зрачков и радужки, светящиеся белые точки, далекие и пустые.

В городе непривычно шумно, накрапывает редкий дождь. Я на такой и внимания не обратила бы, а нежные городские дамы укрылись под плащами и зонтиками. Саня, не в меру оживлённая и воодушевлённая, с нескрываемой нежностью поглядывала на многочисленные лавки торгового квартала. Было ещё довольно рано, открытыми с рассвета стояли только булочные да пекарни, источая немыслимо уютный аромат свежей сдобы, корицы, карамели и трав. Остальные лавочники, сонные и ленивые, без особой спешки разворачивали разнообразный товар, вопросительно поглядывая в пасмурное, затученное небо —  разойдется или зарядит до вечера? Саня откровенно радовалась свободе, первому, наверное, за последние пару месяцев дню, когда она оставила малышку Ниту согласной на все, опытной и любящей бабушке —  сейчас я понимала, насколько мать хотела сбыть меня в добрые руки и насколько боялась, что никому не захочется брать в жены болезную на голову Вестаю.

Мы успели съесть по восхитительной сдобной булочке, как вдруг услышали какой-то странный шум.

"Словно некий младенец—великан грохочет огромной ложкой по пустой кастрюле", — подумалось мне.

— Что это, Сань?

— Не знаю, — сестра выглядела недоуменной и настороженной. Мимо нас, оживленно переговариваясь, в сторону лязгающего грохота прошло несколько людей, потом ещё. Испуганными они не выглядели, скорее возбужденными.

— Пойдём, посмотрим? — я потянула Саню за рукав, и сестра кивнула. Мы шли на звук, и людей вокруг становилось все больше: мужчины, женщины, дети. Вместе с людскими потоками мы вышли на просторную, мощеную камнем площадь. У нас в деревне я никогда не была на таких обширных пустых пространствах, и мне хотелось где-то спрятаться, прижаться к твердой опоре. Впрочем, пустое пространство быстро заполнялось людьми. Свободным оставался небольшой деревянный постамент в центре, грубо и словно бы наспех сколоченный из массивных необструганных досок. Вертикально вверх из постамента торчала крепкая, в полтора человеческих роста, палка, в мою ногу толщиной.

Зачем это все?

— Может, служитель неба будет произносить речь? —  шепнула мне Саня.

Наверное. Я испытала определенное облегчение, хотя тревога, странная, душная, еще осталась где-то в самой глубине души. В Тионе, нашем государстве, как и в соседнем Руане, не поклонялись богам (в отличие от того же Гриона), а чтили Светлое Небо. В нашей деревне был один служитель, старенький сухонький мужичок по имени Томас Валд, который жил бессемейно, особняком на краю деревни. Иногда, раз в седьмицу, а то и в две седьмицы, он собирал на своем дворе деревенский народ и читал своеобразную проповедь: призывал не гневить небо, вести достойную жизнь, не иметь дела с демонами и прочее, и прочее. Про демонов —  мельком и словно бы «для порядка», про достойную жизнь —  подробно и обстоятельно. Деревенские смиренно и не без удовольствия горсти три слушали служителя, а потом в общем кругу или поодиночке делились своими проблемами, бедами и горестями, а старый Томас выслушивал и давал советы.

Может, и в городе происходит что-то подобное?

Тем временем на постамент действительно взобрался пожилой мужчина в темно-синем плаще, как у служителя Томаса. Небольшая аккуратная борода, в отличие от полностью седых волос, была почти черной. Толпа почти моментально стихла, и я поразилась тому, насколько велико почтение к служителям неба среди горожан — тишина воцарилась необыкновенная, хоть ножом режь, хоть вилкой тычь. Служитель обратился к людям с абсолютно бесстрастным, холодным строгим лицом.

Его гулкий и глубокий, какой-то колокольный голос без труда разносится по всей площади. Я поначалу даже и не вслушиваюсь особо, проповедей мне и деревне хватало, а слушать про демонов так и вовсе было тяжело. Относилась моя тварь к демонам или принадлежала к роду каких-то иных потусторонних тварей, мне было стыдно за то, что я поддерживала ее жизнь и скрывала ее ото всех, было стыдно, что все узнают, что она делала со мной. Материальная и нематериальная одновременно, она касалась меня там и так, как никто никогда не касался. Тварь всегда была разной, то мягкой, как пух, то бархатистой, то жесткой и колющей, как свиная щетина, но всегда — властной и неумолимой, жадной…

Я тряхнула головой, украдкой поглядывая на Саню, но сестра смотрела только на помост широко раскрытыми голубыми глазами. Я тоже подняла взгляд и обомлела — на помосте рядом со старцем-служителем стояла связанная, как гусеница, девушка. Два служителя-помощника в синих плащах удерживали ее. Главный служитель возвысил голос:

— За связь с миром теней и демонов, за потворство тьме, проникающей в наш мир, иссушающей жизнь и кровь, оскорбляющей Светлое Небо и небесные светила самим своим обликом, грозящую гибелью и пороком людскому племени, леди Антиса Саран приговаривается к очистительной и благословенной смерти через сожжение. Огонь очистит тело твое, вожделенное тьмой, испарит кровь, питавшую тьму, да послужит в назидание остальным. Да будут прокляты все те, кто открывают межмировые двери, кто потворствует монстрам и недухам, проникающим сквозь границы нам на погибель и небу на позор.

Девушка не кричала — рот ее был крепко перевязан какой-то тряпицей, и не дергалась —  крепко связанная, удерживаемая четырьмя руками служителей, словно палку, прислонявшими ее к деревянному шесту на помосте. Ее распущенные светлые волосы волнами спускались почти до самых бедер.

Шест был высоким, и женщину подняли, видимо, поставив на какой-то постамент, так, что она оказалась почти на четыре локтя выше проповедника. Саня резко повернулась ко мне:

— Тая, идем отсюда.

— Почему? Что тут происходит?

— Не важно, нам нужно идти.

— Почему? — я упорствовала, чувствуя странное оцепенение во всём теле. Мысли разбегались, слова служителя не желали складываться в единое целое. Я не могла связать фразу служителя "приговаривается к смерти" с происходящим прямо передо мной. Люди иногда умирают, я это знала, но принять то, что человек, уважаемый другими, может публично лишать жизни другого... Саня тянула меня за руку прочь, но люди смыкались вокруг нас кольцом, единой монолитной стеной, и пробраться через них не удавалось. Общий слитый воедино вздох заставил меня опять обернуться к помосту. Под ногами женщины были навалены вязанки хвороста и тюки соломы, их подносили и подносили, так, что ноги приговоренной оказались до колен скрыты ими.

— Не смотри! — рявкнула Саня и снова потянула меня прочь, и снова безуспешно. Я теперь не видела девушку, но зато во всех подробностях могла разглядеть лица смотрящих, их взгляды. В этих обращенных на помост глазах женщин, мужчин и даже детей не было ужаса. В них было… предвкушение? Вожделение? И при этом никто не произносил ни звука, словно бы не шевелился и даже не дышал. Я слышала звуки падающих веток, шаркающие шаги помощников служителя по деревянным доскам, и мерный глубокий голос:

— Человек, принявший тьму, не заслуживает более права называться человеком. Отныне он тоже тварь, а мы должны безжалостно изгонять тварей прекрасным и очищающим пламенем. Да свершится правосудие и справедливость, суровая, безжалостная и необходимая каждому из нас. Каждому из вас. Пламя выжжет тьму из несчастной, оступившейся, замаравшейся женщины во имя светлого неба над ее головой. Над нашими головами.

— Во имя светлого неба... — прошептала миловидная девушка рядом со мной. Голова закружилась, а где-то глубоко внутри меня вколыхнулась слепая ярость, желание расцарапать эти замершие в ожидании кровавой расправы благонравные лица.

Я резко отвернулась и снова увидела помост. С девушки срезали веревки, но она стояла так же неподвижно, не сопротивляясь, не крича, хотя ее белое лицо было изуродовано ужасом. Служитель махнул рукой, и двое мужчин вскинули кверху горящие факелы.

На несколько мгновений я замираю вместе с толпой — жадным многоглазым чудовищем, упоенно жаждущим крови, жертв, смертельного пиршества. Ветки никак не хотят разгораться, словно сама природа препятствует этому безумию, одобряемому здесь всеми. Как только небо не разверзнется над головами этих безумцев, убийц, этих… Служители плещут на ветки чем-то черным и липким на вид, и пламя схватывается быстрее и злее. Женщина молчит, хотя я больше не вижу тряпки на ее лице. Не знаю, почему и как — но она молчит, ее лицо, руки, тело — неподвижно. Возможно, это магия или… Пламя подбирается ближе, густой, темный дым обволакивает замершую фигуру, я почти чувствую этот запах — ароматный, приятно щекочущий ноздри запах горящего дерева, дыма и опаленной плоти. Женщина не кричит.

Вместо нее кричу я, не в силах расшвырять сомкнутую, словно металлическая цепь, толпу. Я кричу, заходясь собственным визгом, и последнее, что я вижу, прежде чем упасть в небытие — как чернеют, наливаясь гневной тьмой, линии на моих ладонях.

***

…Давненько меня не носили на руках… лет восемь или десять… или больше? Отец носил, мама…уносили на лавку, если я засыпала, возясь с братьями, на полу… Не помню. Ничего не помню. Видения роились под веками, кишели, болезненно сталкивались. Люди, толпа, площадь, фигура служителя, костер, неподвижная девушка в дыму над огнем. Тварь… моя тварь могла бы спасти ей жизнь, но критическая горсть явно уже миновала. Я не успею, не успеваю... Руки! Руки надо спрятать, иначе они все узнают, и тогда я не смогу никому помочь, мы будем вместе гореть, задыхаться, вдыхая аромат дыма и тлеющего на углях мяса.

Я открыла глаза и совсем близко увидела мужское лицо. Серые глаза, очень спокойные, внимательный взгляд, русые волосы мягко спускаются на лоб, едва заметные морщинки у глаз. Стыдоба какая, сознание потеряла, теперь вот какой-то отзывчивый человек волочет меня, словно мешок с репием. Я заворочалась, и меня опустили на какую-то скамью, бережно, без усилий. Захотелось спрятать лицо в ладонях, слишком уж хорошо было в его руках, словно все тревоги разом отступали.

— Саня! — позвала осторожно.

— Ваша сестра вышла ненадолго, — словно извиняясь, произнес стоящий рядом мужчина. — Скоро вернется.

Я посмотрела на него внимательнее — рослый, статный. Мы находились в каком-то странном помещении — деревянные стены, высокие потолки, свечи с белым пламенем. Белое пламя! Такие свечи зажигают во славу светлого неба! Я у служителей...

— Не бойтесь, — негромко сказал мужчина, — просто сейчас здесь тихо и никого нет. Вам стало плохо на площади, что неудивительно. Печальное зрелище.

Печальное? Я бы подобрала другое слово, но предпочла промолчать. Встала, выпила предложенной воды из глиняной кружки, прошлась, ощущая слабость в ногах.

— Не надо было вам на это смотреть...

Как будто я хотела!

— Чем я могу вам помочь? — спросил мужчина. Странное дело, обычно мне становилось не по себе, когда кто-либо был так настойчив или даже назойлив, но настойчивость этого незнакомца была мягкая, словно у врачевателя. Да, — подумалось мне, — наверное, он целитель, ему хочется доверять. Однако, несмотря на это, я лишь молчу, опустив глаза, уткнувшись для надежности губами в край глиняной чашки.

— Вы знаете, — неожиданно улыбнувшись, продолжил мужчина. — А я ведь сам сделал эту чашку. Возня с глиной так успокаивает. У меня для каждого дня седьмицы есть свои чашки. Хотите посмотреть?

Я бросила на него недоуменный взгляд. Для глиняных дел мастера он слишком… утонченный на вид. Такого легко представить за книгой или уж на худой конец за красками и холстом, но не у печи. Да и чашка, из которой я пила воду, была откровенно самодельной, немного кособокой и не слишком тщательно прокрашенной.

— Я не гончар, — снова улыбнулся мужчина. Надо, наверное, спросить, как его зовут. — Просто время от времени занимаюсь глиной, знаете ли, глина впитывает все печали, это вам хорошо, у деревенских все горести, говорят, в землю уходят, а в городе приходится все носить в душе.

Какой странный, непривычный разговор — словно бы ни о чем. Вот у нас в деревне — неужели так заметно по моему виду, что я оттуда, или по голосу услышал, так я только имя сестры назвала? — обычно никто не говорит «просто так», разве что служитель Томас в своих проповедях. У нас всегда говорят конкретно и по делу, что нужно сделать или что еще не сделано.

Тем временем незнакомец отодвинул в сторону тканевый полог на одной из стен в глубине помещения служительского домика. За пологом оказались деревянные полки, уставленные разнородными глиняными чашами.

Деревянные полки напомнили о помосте и сожженной заживо девушке, лицо против воли скривилось.

— Не нравится? Да мне, честно признаться, тоже. Печка у меня самодельная, глина не лучшего сорта. Но служитель здесь принимает с удовольствием, да и люди иногда уносят к себе домой. Так что…

Мне вдруг стало стыдно. Этот добрый человек, безусловно, болтает о всяких пустяках, чтобы я успокоилась и не боялась его.

— Хотите чашку в подарок? Под цвет ваших глаз, — он протянул мне небольшую цвета лесного ореха и довольно изящную округлую чашу без ручек, и я, кивнув, приняла подарок.

— Простите мою молчаливость, лас… — использовать традиционное обращение к мужчине было непривычно.

— Лас Виталит. А ваше имя, дитя?

Мне отчего-то не понравились его слова — «дитя», как к несмышленому ребенку, а не «ласса», как ко взрослой девушке, словно наша разница в возрасте так уж велика. Но он был от силы на шесть-семь лет старше меня. Мой отец старше матери на целых две седьмицы лет.

Какие глупые мысли.

Я открыла бы рот, чтобы назвать свое имя, но тут в проходе появилась уставшая запыхавшаяся Саня с ворохом холщовых мешочков и узелков в руках. Пока я приходила в себя и любовалась чашками, она обежала ближайшие лавки и купила все, что нужно. Мне опять стало не по себе. Какая-то я непутевая.

— Лас Виталит, спасибо за Вашу доброту. Вы не могли бы проводить нас к Северным воротам, нас там уже ждет повозка? Проводить так, чтобы не проходить через…

— Конечно, ласса Асания.

Не проходить через площадь, где, пришпиленная, точно муха к липкой от жженого сахара атласной ленте, к обугленному шесту горит девушка, чье имя уже мной забылось. Имя, но не лицо, искаженное приближающейся смертью.

— За что ее казнили? — резко говорю я. Мы идем по улицам города, который больше не кажется мне ни волнующим, ни интересным.

Саня недовольно дёргает меня за рукав, и я неожиданно злюсь и на неё тоже. Почему она ведёт себя со мной как с малым ребёнком, который готов слушать только добрые сказки со счастливым концом? Я уже давно не ребёнок, да я всего на два года её младше, и совершенно не обязательно оберегать меня от всего на свете.

— Видите ли, ласса... — мужчина даже на ходу ухитряется обернуться и взглянуть мне в глаза, отчего щеки неожиданно теплеют. — Эта девушка кажется прекрасной и невинной молодой особой, но это лишь видимость. Как выяснил лас Старший служитель, она вступила в связь с миром теней и демонов. Демоны, проникающие в наш мир, нуждаются в людях, без чьей крови и жизненной силы они не могут существовать, паразитируют на людях. И некоторые из людей соглашаются быть их... — он замялся, — Предоставлять им свое... тело.

— Чего они хотят? — спрашиваю я, ощущая, как окаменевает внутри живое некогда сердце.

— Сложно сказать, — пожимает плечами лас Виталит. — У служителей неба, как вы понимаете, не было... прямых контактов с тёмным народом. Но однозначно, ничего хорошего, ласса. Демоны и тени несут с собой порок и смерть. Получая в руки демоническую силу, люди грабят и убивают. Эта милая на вид девушка, которую сегодня утром... осудили, пожелала смерти своих пожилых родителей, и их нашли жестоко убитыми накануне.

— Их убила она? — я не понимаю своего лихорадочного оживления. — Или её... демон?

— Ласса...

— Прекратите! — резко перебивает Саня. — Простите, лас, но моя сестра — совсем юная и очень впечатлительная, не стоит ей забивать себе голову такими жуткими вещами. Спасибо, что проводили нас. Вот наш экипаж.

— Всего доброго и прошу прощения...

Они с Саней обмениваются ничего не значащими словами. Я молчу, ощущая, как сердечный камень бьётся о ребра с оглушительным стуком. Саня кивает вознице и начинает аккуратно и спешно раскладывать купленные мелочи. Надо спешить.

— Простите, — решаюсь я. — Как ваше имя, лас?

Он неожиданно улыбается, серые глаза теплеют... И я понимаю, что знаю ответ ещё до того, как шевельнутся его губы. Восемь лет я его ждала, и пусть мне не ведомо, кто он, кем служит и где живёт, теперь-тоя смогу его найти.

Наши губы движутся одновременно, как в поцелуе, хотя между нами локтя три, не меньше:

— Моё имя Вилор, ласса.

Я жду, что сейчас он задаст ответный вопрос и мне страшно и сладко до одури — вспомнит ли? В конце концов, тогда я была девчонкой, потерянной мокрой кошкой, а сейчас...

Саня выныривает откуда-то сзади, крепко ухватывает за локоть:

— Всего хорошего, лас. Ещё раз огромное вам спасибо за помощь сестре и мне.

Вилор кивает и делает шаг назад — утомившиеся от долгого стояния лошади начинают пританцовывать на месте.

— Садись! — требовательно говорит Саня, и я залезаю в экипаж, прижимая к груди подаренную Вилором глиняную кружку.

Целый вечер дома я сама не своя. Слишком многое произошло за один день. Сероглазый Вилор! Я встретила его, спустя целых восемь долгих лет. Встретила, когда совсем уже и не ждала, когда смирилась с тем, что он, сказочный герой детских грез, останется только в воспоминаниях. К радости примешивалась обида, тоже детская, глупая: Вилор меня не узнал.

— Дуреха, вот же дуреха! — ругала я себя всю дорогу из города в деревню. — Он о тебе забыл сразу же, как ты сбежала тогда, а сейчас он уж и женат, наверное, и дети, вероятно, есть. Взрослый мужчина совсем, городской, привлекательный... Чем же он занимается? Как узнать?

Саня косилась на меня и молчала. Только перед самой родительской избой придержала за плечо, заглянула в глаза:

— Тая... ты не переживай. То, что мы в городе видели...у нас в деревне такого никогда не будет. Люди там другие...злые. Ты лучше о моих словах подумай.

— А? — я моргнула, тряхнула головой. Ну надо же, неожиданная встреча напрочь прогнала из моей головы страшные воспоминания о сожжённой заживо девушке.

— Подумай, Тая, — настойчиво продолжала сестра. — Найдем тебе мужа хорошего, свадьбу справим, все у тебя устроится, а, Тая?

— Сань, — не выдержала я. — А лас Вилор... он... ты не знаешь, он чем занимается?

Асания смотрела мне в лицо несколько мгновений, но от смущения мне показалось, что молчала она не меньше горсти.

— Таська, а о ласе Вилоре ты и думать забудь.

— Почему? — прошептала я, опуская взгляд, пылая щеками, но не в силах уйти, не дождавшись ответа. — Он женат?

— Да я его знать не знаю, но такие, как он, не женятся, Тася. Забудь, слышишь?

Настаивать я не могла, не осмелилась. Ничего не поняла, кроме главного — скорее всего, жены у Вилора нет. Что-то странное творилось со мной. Очень странное.

...Ночью я проснулась, подавившись собственным криком. Одеяло прилипло к влажной коже, волосы облепили лоб и щеки. Я нацепила туфли и прямо так, как была, вышла, пошатываясь во двор. Стрекотала ночная мелочь. Шел месяц хладень — название его говорило за себя. Прохлада кусала голые ноги.

Во сне я шла через толпу. Беспокойную людскую полноводную реку, тревожную, колышущуюся, словно от ураганного ветра. Мне было страшно, хотелось спрятаться, сбежать, но люди были повсюду, жадно высматривающие кого-то, рыскающие глазами повсюду, принюхивающиеся, как звери. Чья-то крепкая рука дергает меня за косу.

— Вот она! Вот! Вот...

Я вырываюсь и пытаюсь побежать — но люди повсюду, они мигом разворачиваются ко мне, оскаленные, озверевшие, с горящими глазами, слюни текут из раскрытых ртов. Люди стоят вокруг непреодолимой преградой.

— Нет, нет, — бормочу я, примиряюще поднимая руки, — вы ошибаетесь, нет, нет, нет...

— Руки! — кричат зверелюди. — Посмотрите на ее руки!

Я в ужасе разворачиваю к себе ладони. Линии на них налились чернотой, живой, словно под кожей у меня течет расплавленный черный металл, прорывающийся, стекающий вниз... Горячий, но не обжигающий, его куда больше, чем может вместить мое человеческое тело.

Я прислонилась к колодцу, сердце колотилось. Только сейчас я вдруг поняла до конца, что и я, и я тоже связана с тьмой. Я тоже преступница, тоже тварь, кормившая тень своей кровью, а значит, любой служитель, узнавший об этом, может отправить на костер и меня.

Саня права. Мне не нужно мечтать о Вилоре, но не потому, что он никогда на мне не женится. Отчего-то при этой мысли что-внутри сжалось, томительно, болезненно и сладко, но я прогнала это бессмысленное чувство — сколько других чувств я выгнала из своей души за годы, оскверненные тварью, справлюсь и с этим. Вилор живет в городе, а в город мне нельзя. Да, когда-то в детстве я хотела умереть, но не так. Небушко, не так. Это слишком ужасно, слишком страшно и больно. А значит, о Вилоре надо забыть. Что же до твари... может быть, пора мне и впрямь пожелать чего-нибудь для себя.

Я приняла решение и пошла к дому, и, хотя до новолуния оставалась еще целая седьмица, мне вдруг показалось, что тьма наблюдает за мной. Ждет, жадно, но не зло, а немного тоскливо, признавая, что никогда целиком меня не дождется.

***

В день, предшествующий новолунию, я обычно мечусь из угла в угол, как кошка, надышавшаяся пахучей лерианой: лесной травкой с терпким запахом, который не выносит жоркая моль, а вот кошки, напротив, обожают, а потом ходят, как пьяные. Всю седьмицу родители сначала робко и между делом, а потом куда смелее и чуть ли не наперебой расхваливали мне соседских юношей. Я их не слушала, потратив все душевные силы на то, чтобы убедить себя, будто город и живший в нем Вилор мне не нужны. И когда предшествующим новолунию утром мать сказала, что вечером нас ждут в гости к Гойбам, жившим на краю, почти у самого леса, я только безучастно кивнула. Конечно же, по чистой случайности, у Гойбов оказался неженатый сын, старше меня на три года — я слабо помнила Теддера, высокого хмурого парня, который вроде лет пять назад чуть не выбил себе все зубы, попытавшись оседлать строптивого домашнего хряка. Или это был не он, а Даджен Хлон? Какая разница.

На "посмотр" я иду, как идут на убой старые коровы — опустив голову, медленно переставляя поеденные мошкарой ноги. Мне всегда казалось, что любая скотина чувствует скорую смерть, но смиренно движется навстречу своей незавидной доле, лишь украдкой бросая на идущего рядом человека усталый, горячий и безнадежный взгляд.

В избе у Гойбов тепло и чисто, очевидно, что в этом доме достаток и покой. Родители у Гойба дородные, уверенные в себе, очень неторопливые. И на меня смотрят, как на ту же скотину — неторопливо, обстоятельно, отчего мне сразу хочется сотворить какую-нибудь глупость: закричать, закукарекать, словно петух, затрясти волосами, выбежать прочь. Но я стою, чуть опустив голову, не перебивая и не вмешиваясь в разговоры старших. Теддер сидит на другом конце обильно накрытого стола. Он действительно высокий, длинное тело, длинные руки и ноги, лохматый, на лице небольшая щетина, словно он хочет казаться старше, чем есть. В какой-то момент наши взгляды встречаются, и парень улыбается мне, с хитринкой, мол, что нам до них до всех? Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но застывшие губы не слушаются. Каково это — быть его женой? Это так же бредово звучит, как быть женой того самого хряка. Отчего-то я теперь уверена, что ту шутку вытворил именно Теддер Гойб.

***

Безлунное небо над головой бесконечно, огромно. Я не раз слышала о межмировых вратах, через которые проникают в наш мир враги рода человеческого — тени и демоны, — но никогда не пыталась их себе вообразить. Отчего-то представились огромные кованые ворота прямо в небе, открывающиеся с медлительным скрипом. Какая глупость.

Тьме нет нужды вытирать губы, перепачканные кровью. Моей проклятой кровью. Тварь впитывает ее собой целиком. Иногда мне кажется, что эти привычные мне черты — губы и спрятанные за ними острые зубы — тьма сотворила специально, лишь подстроившись под привычное мне видение.

— Сколько тебе человеческих лет, светлячок? — словно подслушав мои мысли, шепчет насытившаяся тварь.

— Восемнадцать.

— Совсем дитя, — она играет моими волосами, как котенок, то поглаживая, то натягивая, отпуская за миг до болезненного ощущения.

— У людей это уже взрослый возраст. Совсем скоро родители отдадут меня замуж. У меня будет муж, будут дети... — я набираю воздуха в грудь и наконец-то выдыхаю. — Отпусти меня.

— Не могу, — шелестит тьма. — Ты моя.

— Отпусти меня. Это мое единственное желание.

— Выбери другое.

— Другого не будет.

— Другое! — тьма свивается кольцами, словно гигантская змея, раздувается, шипит. — Другое!

— Отпусти меня... — я сжимаю пальцами шершавый край колодца, пока деревянная бахрома не начинает впиваться в кожу. — Пожалуйста. Пожалуйста, Шей…

— Почему? — голос твари меняется, пропадает шелест, он становится… почти человеческим. Просто тихий приглушенный голос. — Тебе не нравится, что я не похож на вас? Я могу быть похожим, почти таким же, как… вы.

Тварь изменяется мгновенно. Раньше ей требовалось для этого время. Сейчас — нет.

У него длинные черные волосы, такие мужчины у нас не носят, а глаза отчего-то бирюзового оттенка, хищный нос, кожа светлая, губы тонкие. Он почти похож на человека, но это только почти — тьма вырывается из этой привлекательной человеческой оболочки, скалится мне.

— Назови меня еще раз, как называла.

— Шей, отпусти меня.

Кусочек его тьмы живет во мне, я знаю, я видела — тогда, на площади, и потом, во сне. Нельзя сказать, что тварь зла, она просто очень разрушительна. От ее прикосновения может завянуть цветок или погибнуть зверь. Но если попросить, если захотеть, то и наоборот — ожить, распуститься, расцвести. Меня он не обижал, если не считать самого первого раза, когда мне было так больно. А еще тварь… она... оно... он...искушал меня. Постоянно. Словно читая внутри меня самые потаенные, промелькнувшие и забытые злые, мерзкие желания. И я сама не знала порой, кто из нас их хозяин.

— Шей, — тихо говорю я, как в забытьи, — Шей... Ты забыл договор?

Он дергается, словно от пощечины.

— И ты не можешь его разорвать.

— А ты можешь?

Мы молчим, и я первая признаю поражение.

— Я хочу, чтобы дочь моей сестры Асании Танита излечилась от простуды.

Тварь в пленительном облике черноволосого демона кивает и исчезает. На четыре седьмицы до следующего новолуния я свободна.

Год у нас в Тионе делится на семь месяцев. Прохладный и ветреный хладень скоро сменится холодным и темным морозем, сухая пожухлая трава по утрам будет покрываться сеточкой инея, мошкара, которая и в хладень решается порой вылетать и помучить людской народец, наконец-то угомонится в заранее уготовленных теплых норках и щелях. После сухого морозя наступает теплый и влажный светень, тут никакие календари нужны — начинает рано светлеть по утрам, вот и светень пришел. После в поля и в леса возвращается мягкая, живая зелень — месяц зленник поэтому так и назван. Снова вылетает назойливая мошкара, и обрадованное лесное зверье шустро снует по лесам. Зленник сменяет пестрень, пора цветов и грибов, а потом и самый жаркий теплень. Между тепленем и хладным месяц косный, начинающийся с покосных тихих дней и завершающийся первыми холодами.

В каждом месяце семь седьмиц. Раз в четыре седьмицы наступает новолуние. Это двенадцать — тринадцать раз в год. Много это или мало?..

— Та-ася! — крикнула мать, обрывая мои немудреные мысли. — Отнеси служителю Томасу хлеба!

Старенький служитель Томас Валд жил в нашей деревне, сколько я себя помню. Да и отец как-то сказал, что других служителей на его памяти не было. Домик у него был простой, небольшой хозяйство — огородик и птицы. Все остальное, необходимое для жизни, старику приносили деревенские. Установленный когда-то порядок не давал сбоев, денег старику не платили, так у нас было не принято, а вот хлебом, молоком, мясом снабжали исправно, несколько раз в год кто-нибудь из мужчин брал служителя Томаса с собой в город и покупал одежду и книги, а иногда кто-нибудь приходил помочь с ремонтом.

Старый Томас мне нравился. Человеком он был незлобивым, общительным и по-своему мудрым, так что хлеб, булочки, пироги и лепешки я всегда носила ему с удовольствием — вот уж кому не было дела до сплетен о маленькой странной Вестае, вот кто всегда улыбался мне открыто и радостно...

Почему же сейчас все изменилось? После увиденного в городе мне не хотелось идти к служителю. Впрочем, перечить матери я не стала, послушно накинула теплый плащ, завернула в салфетку и холщовый мешок угощение и вышла в холодный пасмурный хладень. Идти на самый край деревни, мимо избы Гойба Теддера. Надеюсь, я его не встречу. А, собственно, почему? Именно он и его семья, насколько я могла понять, больше всего приглянулись моим родителям. После визита к семейству Гойбов ответный визит не заставил себя ждать. Мать строго-настрого наказала Северу и Телару не баловать, братья смирно сидели за столом и бросали на Теддера грозно-ревнивые взгляды.

Один на один мы столкнулись с без горсти женихом только в прихожей. Юноша улыбнулся мне.

— Какая ты, Веста, взрослая стала.

"Тая", — хотела поправить я — и не стала.

— Ты тоже вырос, Теддер. Высокий... такой.

— Зови меня просто Тед, что за церемонии.

— Хорошо, Тед.

Говорить было не о чем. Без горсти жених... Я сжала мешок с хлебом покрепче озябшими пальцами.

Служителя я увидела издалека — в традиционном синем плаще он стоял во дворе своей избы, пристраивая внушительного размера и явно тяжелый на вид мешок к груде похожих мешков, уже лежавших небольшой горкой у калитки.

— Светлого неба, лас Томас.

— Светлого неба, Таюшка, — откликнулся Томас и с пыхтением опустил мешок на сухую пыльную землю.

Я протянула мешок.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мать послала.

— Спасибо, Таюшка.

Следовало идти, но я отчего-то медлила, и служитель внимательно посмотрел на меня светлыми, какими-то выцветшими глазами.

— Как твои дела, девочка? Все ли в порядке?

Я хотела было кивнуть, но неожиданно для себя сказала:

— Я недавно была в городе и видела... Видела, как осудили и казнили женщину.

Служитель вздохнул.

— Да, в городах такое бывает.

— Расскажите мне, — продолжала я, удивляясь самой себе. Но к кому еще я могла обратиться.

— Я в городе давно по делам службы не был, — тихо ответил лас Томас, присаживаясь на кособокую деревянную самодельную скамейку. Моей просьбе он, казалось, нисколько не удивился. — Не люблю я город. Раньше иначе было. Но вот уже полторы седьмицы лет главный инквизитор у нас сменился.

— Кто? — переспросила я.

— Главный инквизитор, главный служитель, то есть. Называют его так, за глаза правда. У служителей неба порядок строгий, Таюшка, есть главный, и сейчас это Герих Иститор, есть помощники его, а есть и совсем простые, такие, как я.

— Герих Иститор? — я вспомнила чернобородого седовласого мужчину, стоявшего на деревянном помосте и руководившего казнью.

— Да. Тот, кто управлял служением до него, был совершенно другим, человеком, полностью погруженным в процесс познания. Ни о каких казнях и процессах над потворствующими тьме при служителе Матиасе никто и не слышал, зато библиотек и школ открылось немало. Но потом появился лас Герих, возник практически из ниоткуда. Борьба с тьмой всегда была целью его жизни. Поначалу никто к нему особо не прислушивался, но потом он... приобрел большое влияние. Очень большое, Таюшка.

— Разве служитель неба может... — я попыталась сформулировать свое недоумение. — Разве он может решать, кого лишать жизни, вот так? Разве этим не занимается полиция, суд, король, в конце концов?

— Так-то оно так, но лас Герих в последнее время приобрел большую власть и доверие короля, практически неограниченные полномочия. Понимаешь, о чем я говорю, девочка?

Да, я понимала.

— Лас Герих создал целую теорию о планах Серебряного царства по захвату нашего мира. Как по мне, так сначала надо порядок в нашем мире навести, а потом уже с другими воевать. Но страхом проще всего управлять людьми.

Серебряное царство! Я слышала это название от твари...

— Что за Серебряное царство? — спросила я ласа Томаса. — Демонов и теней чаще всего называют тьмой, а тьма черная.

Я не понаслышке знала о том, какого цвета бывают твари. Чернильная, глухая беспросветная чернота.

— Так называется их мир, — пожал плечами старый служитель. — Не знаю я, откуда повелось так его называть. У нас они черные, а там, говорят, другие совсем. Не знаю. Никогда я за всю свою долгую жизнь ни одной твари не видел, не особо и верю в них, Таюшка. Но другие верят и боятся. Страх, он как сухие сучья, которые можно умело подбрасывать в любой костер, чтобы ярче горел. Лас Герих Иститор получил возможность самому принимать решения о казни неугодных, то есть тех, чья связь с тьмой была им доказана. По мне так не стоит соваться во все эти дела, девочка. Страшные это дела. Ну, спасибо за хлеб. Пора мне. Собираться надо. Завтра с утра экипаж приедет за мной. Хорошо, что зашла ты, вот и попрощаемся.

— Лас Томас, вы что, уезжаете?

— Старый я стал, Тая, — служитель вздохнул и с трудом поднялся со скамьи. — Закончилось мое служение, на пенсию меня отправляют. К брату поеду, на север. А вам сюда молодого пришлют, полного сил. Надеюсь, хорошего человека. Непростые сейчас времена, девочка. Будь начеку, — неожиданно проговорил служитель Томас и, тяжело ступая, направился в дом.

— Расскажи историю, — попросил вечером Телар. Вообще-то он уже совсем взрослый парень, недавно в школу пошел. Я слышала, что в городе в школу ребятня идет совсем рано, лет в семь, а иногда даже в шесть. Но у нас в деревне учителей немного, и ребятишек берут на ученье только в двенадцать лет.

Телару как раз двенадцать. Школьный год начинается в хладень и заканчивается тепленем, а в косный ребятню отпускают помогать семье.

Восьмилетнему Северу и дела нет ни до каких историй. Он похож на Саню: любит гулять на улице, болтать с каждым встречным, купаться и носиться по улице в компании других мальчишек. Они с Саней и внешне схожи — голубоглазые и светловолосые, с мягкими округлыми чертами, как мать.

Мы же с Теларом пошли в высокого худощавого отца. Волосы ярче, оттенка жженой сахарной карамели — одного из любимых лакомств здешней детворы, и глаза светло-карие. Вилор назвал их ореховыми... Нет, не буду я думать о Вилоре.

Тел любит рисовать и читать, слушать сказки и песни, любит учиться, вот кого бы отдать в городскую школу, только возить его туда некому... Но если уж со школой не повезло, может, получится в городскую Академию? Правда, поступить туда непросто, да и недёшево, но...

"Но у тебя же есть тварь, — сказал кто-то внутри меня. — Ты можешь взять денег у неё".

Я не знала, откуда может добыть деньги чёрная демоническая тень, но не сомневалась — добудет. Если попрошу. Если пожелаю. Однако от самой мысли просить у твари что-то мне стало мерзко.

"Не для себя, а для брата. Да и эти деньги не просто так, они кровью твоей оплачены".

Так-то оно так, и всё же, и всё же...

— В некотором царстве, некоторым государстве, — послушно начинаю я. Это не первая история, которую я сочиняю для Телара, но отчего-то сегодня в голове совсем пусто. — Жила-была маленькая девочка...

— Принцесса?

Я сдерживаю улыбку. Телар уже ростом почти с меня, неглупый и ладный парень, порой он строит из себя важного, но иногда, вот так, в темноте, дома, позволяет себе побыть ребёнком.

— Она не была принцессой, но росла столь очаровательной и прекрасной, что с самого детства родители всех юношей в округе видели в ней невесту для своих сыновей. Однако девочку ещё в раннем детстве просватал для себя князь демонов из серебряного царства.

— Демон?

— Демон... Чёрный как ночь и меняющий свое обличие, могучий, наводящий на всех ужас демон, который мог убивать армии одним своим дыханием и даже возвращать из-за грани недавно улетевшие туда души.

— А зачем ему была нужна земная девчонка?

Да уж. А действительно, зачем?

— Демон жил в Серебряном царстве, обители всех тёмных созданий, но случилось так, что он вынужден был покинуть свою родину и жить среди людей. Он заставил девочку поддерживать свои силы в этом мире ее... силой и... — я осеклась и посмотрела в завороженное лицо Телара. Вер бы такое и слушать не стал, ну разве что про битвы и про сражения, а этот...

— Однажды девочка ушла купаться на речку, там её подхватило холодное подводное течение, и она чуть не утонула. Но один заезжий прекрасный рыцарь спас её от смерти, вытащив из воды. И девочка, а потом уже взрослая девушка всё ждала, когда он вернётся и спасёт её от тёмного князя.

— Ну и зря, — неожиданно заявил Север со своей лавки.

Я запнулась. Надо же, вот вам и "слушать не станет".

— Почему зря?!

— Так-то какой-то обычный рыцарь, а то князь, — по-деловому рассудил самый младший брат. — Во-первых, демон сильнее, и вряд ли рыцарь с ним справится. Во-вторых, он многое умеет. В-третьих, с ним куда интереснее. Ну, правда же, он и обличие менять может, и летать, наверное. Умел демон летать?

— Умел, но... — я совершенно растерялась. — Но он же демон, страшная тварь, и...

— А помнишь, ты как-то рассказывала историю о чудовище, которое превратилось в человека, когда принцесса его полюбила?

— Это было заколдованное чудовище, то есть, оно с самого начала было человеком, и вообще, уже поздно и пора спать! — разозлилась я. К сожалению, не всем чудовищам суждено стать людьми, и не все сказки идут по одному плану.

И не у всех сказок счастливый конец.

***

Прошло уже две седьмицы, а нового деревенского служителя так и не прислали. Жизнь шла своим чередом, если не считать слишком навязчивого общества Теда Гойба. Он подстерегал меня повсюду, куда бы я ни шла — в деревенскую лавку, на базар, на реку... махал рукой через забор у нашего дома. Расспрашивал о погоде, о настроении, о домашних делах, о здоровье, раздражая все больше и больше с каждым сказанным словом. Уверенность в том, что все в его речах, от первого до последнего звука — абсолютная ложь, нашептанная, внушенная его и моими родителями, только крепла во мне день ото дня. Чем больше отец и мать объясняли, насколько замечателен, уместен и своевременен брак с юным ласом Гойбом, чем шире улыбался сам Теддер, чем приветливее кивала его родня, тем больше мне хотелось сбежать.

Но бежать было некуда.

Вот и сегодня, увидев издалека его кудрявую темную макушку, я свернула с кратчайшего пути до лавки и пошла в обход, вдоль темных и голых полей, которые на исходе светеня засеют розовым сладким картофелем. По дороге я прошла и мимо сиротливого, опустевшего домика служителя Томаса. Почему-то представилось, как туда въедет еще один шумный, назойливый и бесцеремонный тип, озабоченный демонами и тьмой. Хотя, может быть, нам повезет, и домик так и останется пустовать, мы и без служителя не пропадем, и...

Я замерла, вглядываясь вперед. Еще вчера плотно закрытое и глухо зашторенное окно в домике было распахнуто настежь. На ветру колыхались новые светлые занавески.

***

Отчего-то мне становится тревожно, и эта тревога все нарастает по мере того, как я смотрю на открытое окно. Надо бы просто подойти, постучать в ворота, познакомиться с вновь прибывшим служителем — так бы сделала мама, так бы сделала Саня, да и все нормальные люди.

Я отворачиваюсь и иду дальше, стараясь даже краем глаза не зацеплять ветхий забор или кособокую крышу. Прежний служитель Томас сам за ремонт уже много лет как не брался, но деревенские охотно и в разнобой ему помогали, в результате чего домик оказался весь в заплатках. Старые и новые доски в заборе чередовались, словно нарочно, черепица на крыше тоже отличалась пестротой — отпавшие плиточки заменяли новыми, не особо заботясь о цвете и даже размере... Дался мне этот дом и новый служитель!

В лавке было почти безлюдно. Полная и неизменно мрачная лавочница хмуро оглядела меня с головы до пят.

— Светлого неба, ласса Лия.

— Ну, светлого, — хмыкнула женщина, колыхнув полными плечами, укрытыми теплой вязаной шалью. — Невестушка...

... Даже один на один с тварью я не чувствовала себя настолько беспомощной и загнанной в угол.

Купив новые иголки взамен заржавевших старых и нитки для шитья, я направилась было к выходу. Хотелось спрятать лицо, закрыть глаза, никого не видеть, не слышать шепотков за спиной — хотя, может, и не было никаких шепотков, просто мне казалось, что каждый встречный и поперечный обсуждает, как наконец-то просватали болезную Вестаю.

— Тая! — окликнул меня знакомый голос, я обернулась на звук.

В локтях пяти от меня стояла женщина, тоже полная, округлая, но в отличие от лавочницы вся какая-то тёплая, уютная, согревающая, словно свежеиспеченный хлеб. Я окончила школу только в этом году, но, погруженная в свои мысли, не сразу узнала лассу — учительницу Слова и по совместительству школьную управляющую. А ведь словесные упражнения всегда давались мне неплохо — и чтение, и письмо.

— Говорят, ты замуж выходишь, Таюшка?

Да кто ж им всем разболтал, да и зачем? Впрочем, новости у нас всегда расходятся быстро. Можно подумать, ситуация какая необычная, или я последняя в деревне незамужняя осталась?

— Может быть и так, ласса Лиата, — пробормотала я, пристально глядя на земляную дорожку, где-то кто-то, видимо, обронил плошку с творогом. — Сложно пока загадывать...

Белые творожные комочки лежали сиротливыми облачками.

— Я ведь не просто так спрашиваю, Таюшка. В город переезжать не планируешь, учиться дальше не будешь?

Я удивилась. В город у нас уезжали нечасто. Денег в деревне особо ни у кого не водилось, на что же жить и учиться? Туда-сюда особо не накатаешься.

— Нет, ласса.

— В следующем году, говорят, детишек велят и с десяти годов брать. А у нас, сама знаешь, учителей мало, каждый на счету, занят с утра до ночи. Пойдёшь к нам в школу работать? У тебя голова всегда была светлая, даром, что молчунья такая, а умница, я тебя сразу разглядела. Умная, спокойная, добрая, младших братьев растить помогала, мне такую и надо. Сперва помощницей поработаешь, а потом и сама начнёшь. Другую бы девчонку молоденькую я бы и не взяла никогда, а замужнюю лассу с удовольствием. Опять же, лишний доход в семье никогда не лишний, — она улыбнулась. — Что думаешь?

... Может быть, и правда моя непутевая жизнь может наладиться? В деревне дел всегда по горло, а вот такой работы немного, любая в радость, а детей я люблю, с ними совсем не так, как со взрослыми. С детьми можно быть самой собой, быть честной, и при этом не опускать глаз. Выйду замуж, будет у меня всё как у всех, как надо, как нормально, как принято. Муж, дом, дети, хлопоты... А к Теддеру Гойбу — надо, наверное, заставлять себя называть его "Тед" — я привыкну. Ко всему можно привыкнуть.

... Привыкла же я даже к твари. Можно врать другим, но не себе — почти за две седьмицы лет — привыкла, смирилась. Кровь — невелика цена. И даже если тварь меня и не отпустит... что с того. Конечно, замужней женщине ночью из дома так просто не сбежать, но... Если твари нужна именно моя кровь, пусть поможет. Сделает так, чтобы Тед всегда спал, как убитый, в новолуние, например.

— Я с удовольствием попробовала бы, ласса, — говорит мой язык. — Благодарю вас.

Ласса Лиата довольно кивает, поворачивается, чтобы уйти, а я неожиданно для себя окликаю ее:

— Простите, ласса, а не знаете ли вы, приехал ли уже новый служитель?

Одному небу ведомо, откуда набралась храбрости задать вопрос, одному небу ведомо, зачем так важно услышать ответ на него. Что-то во мне изменилось в последнее время, вот только что и к чему?

— О, да, — внезапно оживляется ласса Лиата. — Действительно, со вчерашнего дня у нас новый служитель. Довольно молодой и, судя по всему, образованный, надеюсь, мне удастся привлечь его в школу, хотя бы раз в седьмицу, детям будет полезно, к тому же — мужчина. А кстати, вы непременно скоро с ним познакомитесь, перед свадьбой молодые обычно приходят попросить благословения неба, есть такой старый обычай.

"А перед казнью?" — хочется мне спросить. Но я все же беру себя в руки и молчу.

***

Каждый встречный и поперечный талдычит мне про скорую свадьбу. Теддер Гойб возникает то тут, то там, словно делать ему совершенно нечего. А между тем, у его отца большое стадо, присматривать за которым должен и сын. Да и хозяйство у них внушительное, и огород. Занялся бы делом, можно подумать, мы как-то лучше узнаем друг друга от этих неестественно частых пустых бесед ни о чем. Но я терплю. Отвечаю, киваю. Я умею терпеть. Только это, пожалуй, и умею.

— Вестая! — окликает мать, и я против воли вздрагиваю. Давно она не звала меня полным именем, и хотя само по себе это ничего не значит, все нутро наполняется тоскливым предчувствием. И оно, конечно же, не подводит.

— Знаешь, дочка, у нас так принято, чтобы парень и девушка, которые... — тут она спотыкается. Все верно, а что можно сказать? "Нравятся друг другу"? "Собираются вступить в брак"? Первое — откровенная ложь, а второе в нашей семье, по негласной договоренности, не произносят вслух, словно ругань. Поэтому мать проглатывает половину фразы и просто завершает:

— Ходят испросить благословения у Светлого неба. А у нас как раз и служитель новый приехал, после ласа Томаса трудно, конечно, кого-то другого увидеть, я всю жизнь к нему ходила, то с хлебом, то за советом. Служитель Томас человек хороший, душевный, будем надеяться, и новый не хуже будет.

Может ли быть один человек лучше или хуже другого? Не знаю. Хороший или плохой человек Тед Гойб? Тоже не знаю. Он улыбается мне, болтает почти непринужденно, у него приятное лицо и любезные родители. Каким он будет мужем, какой будет жизнь с ним? Ложится в одну постель, видеть его лицо утро за утром, видеть его черты в детях, стареть рядом, делится горестями и радостями... Что мне делать, если от этих мыслей все внутри стекленеет, замерзает?

Мать говорит, что ходила к служителю Томасу за советами. Может, новый служитель посоветует чего-нибудь и мне?

***

— Шей.

Я уже привыкла даже к тому, чтобы звать тварь по имени, сложно было только начать, а теперь словно бы так и должно быть. Я заметила, что подобное обращение твари будто бы даже нравилось.

Она — нет, все же он — сидит на краю старого колодца, небрежно и даже грациозно. Высокий, тонкий, словно нарисованный беличьей кистью по холсту, совершенно неуместный на фоне деревянных разномастных домов. Чёрные длинные волосы откинуты назад, глаза полуприкрыты. Этот его облик мне неприятен. Нет, не так. Этот облик дезориентирует меня. Он слишком, неподдельно человечен. Он красив. По какому-то детскому убеждению тьма должна быть безобразна.

— Вот и ты, светлячок.

Сегодня глаза твари светятся зелёным, молодым кислым крыжовником.

— Я не смогу прийти в следующее новолуние.

Ночь очень тёмная, топкая, небо все в тучах, тяжёлое и низкое, звёзд почти не видно. Но светлое лицо Ш... твари словно бы сияет изнутри. Я вижу его гораздо отчетливей, чем хотелось бы.

— Договор нельзя нарушить, светлячок.

Даже его голос раз от раза утрачивает привычное свистящее шелестение, становится низким, чистым, как колокольный звон.

— У нас будет праздник в деревне. Снеговица. Он идёт всю ночь. Раньше я считалась ребёнком, и меня на него не брали. Теперь я взрослая... взрослый человек и должна буду присутствовать вместе со всеми. Вся деревня соберется, я всю ночь буду на виду.

— Я смогу найти тебя, где бы и с кем ты ни была.

— А если кто-то увидит?

Говорю, и вдруг меня пронзает ужас. Кто-то может увидеть, узнать, и тогда... Кто-то мог увидеть уже сегодня, сообщить служителям, и уже завтра с утра за мной придут, и...

— Что случилось? — тьма сразу же считывает напряжение моего лица и тела. Когда-то она, задавая вопрос, оборачивалась вокруг меня черным вихрем, словно живой змееподобный смерч. В этом человеческом облике она... он обхватил мое лицо руками и слегка развернул к себе. Даже на ощупь не отличишь от человека. Кожа гладкая, мягкая... теплая. Только дыхания его я не ощущаю.

— За... связь, — я не сразу подобрала слово, — с такими, как ты, у нас убивают, Шей. Я видела, как казнили молодую девушку, её сожгли заживо. Это было ужасно, мерзко, жутко, и мне... страшно.

Ирония в том, что никому, кроме него, я не могу рассказать о своих чувствах. Только слова не подбираются. Они словно бы обессиленные, вялые, лысые, слабые. Никак не отражающие чувств слова.

— Никто не тронет тебя, светлячок. Никогда.

— Кто меня защитит, — горько говорю я. — Родители мои ничего сделать не смогут, у них нет денег, нет важных высокопоставленных родичей или знакомых, братья ещё дети. Кому есть дело до того, что я была всего лишь маленькой глупой девчонкой, по детской дурости заключившей договор с тварью из Серебряного царства?