Три сердца, два осколка, один неверный шаг - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Лея Болейн (самиздат)

Зеркала должно было быть два. Именно два, стоящих друг напротив друга. Желательно, одинаковых – я несколько раз перечитала соответствующий абзац в «Кинесваре», книге запретных ритуалов эпохи Алой бездны.

Я закусила губу, раздумывая, где взять второе – здесь, в женском монастыре святого Ферра, и с одним-то зеркалом все оказалось непросто. На самом деле, я наткнулась на него совершенно случайно, когда отрабатывала очередную трудовую повинность на чердаке.

Трудовая отработка была настолько обычным делом, что оставалось лишь поражаться тому, что здесь ещё находились такие пыльные и захламленные уголки. Но – находились, и я провозилась с чердаком от рассвета до заката, пока не появилась мать Игура и не увела меня в келью. Как бы ни были строги местные порядки, но от заката до рассвета любые физические работы были запрещены, разрешались только молитвы и чтение соответствующей литературы при сиянии тусклых, коптящих и пахнущих жжёным салом свечей. На освещении келий послушниц настоятельница явно экономила, а я-то даже послушницей не была. Так... Непокорная упрямая принцесса несуществующего королевства, то ли жертва милости врагов, то ли неразыгранная карта на политическом поле. Может быть, поэтому я не испытывала особых угрызений совести, утащив в складках юбки найденное зеркало, а в кожаную обложку сборника "Молитв и песен святых непорочных" вложив пресловутую строго запрещенную "Кинесвару". Книгу я прихватила с собой из секретного отделения библиотеки своего замка непосредственно перед тем, как меня оттуда забрали – и засунула под платье, зажав краями корсета и панталон. К счастью, тщательно меня не обыскивали.

Заговорщики с одним из опальных родов во главе оказались милостивы сверх меры – так мне показалось вначале. Во всяком случае, они сохранили мне жизнь и даже соблюдали определённые приличия, отправляя меня в «святую» обитель. Об убитом отце я не слишком горевала – Йерель Первый был холоден и суров, если не сказать – жесток с единственной дочерью. Мою родную мать, первую свою жену, которую я уже и не помнила, он или убил или запер где-то наподобие такого же закрытого монастыря, вторая его законная жена, мать Кришефа, моего младшего единокровного брата, сбежала от него сама вскоре после рождения сына. Вот за судьбу девятилетнего Криша у меня действительно болело сердце, но вместе с дверями монастыря для меня, казалось, окончательно захлопнулись двери во внешний мир.

Если только…

За последние полгода я пыталась сбежать шесть раз – и моим личным рекордом оказалась вторая внешняя ограда. Иным тюрьмам следовало поучиться у монастырей: решётки на крошечных окошках-бойницах, двери, запиравшиеся ключом и задвижкой, безмолвные дежурные сёстры на каждом этаже, снабжённые смирницами – металлическими ежами-колючками, вплетёнными на концы пеньковых верёвок… Один удар такой смирницы мог свалить с ног куда более крупное тело, чем моё. Три ограды с металлическими кольями. Нравы в монастыре были строгие, сёстры отличались злопамятностью и изобретательной жестокостью, питание было скудным, а в зимние ночи я не могла уснуть от пронизывающего до костей холода – на дрова и угли настоятельница также предпочитала не тратить монеты.

Сначала запретную книгу я хранила просто как память о доме, о прошлой жизни, не слишком-то счастливой, но сытой, простой и понятной. А вскоре начала и читать – от скуки, поскольку монастырская библиотека, во всяком случае, та её часть, что была доступна послушницам, не отличалась разнообразием. Разобралась я в ней далеко не сразу, но проявила несвойственное для себя упорство и даже упрямство, без конца штудируя хрусткие тёмные страницы. Создатели «Кинесвары» явно имели массу свободного времени и были горазды на выдумки: иногда текст обрывался на середине слова, чтобы продолжиться несколько страниц спустя, в некоторых словах были переставлены местами слоги и буквы… Многие описанные ритуалы отличались кровавой жестокостью и вопиющей непристойностью, а иные сопровождались развратными и омерзительными картинками, изображавшими распятых обнажённых жертв с кровоточащими глазами, вырванные сердца и другие органы, а также совокупляющихся людей и животных. Будучи принцессой Сойневан, я не стала бы не то что читать – даже смотреть на такую мерзость, но месяцы бездеятельного отчаяния сделали меня всеядной и терпимой к любой информации, хотя изнутри пробирал неприятный холодок липкого стыда. Издевательства старших монахинь, среди которых плевок в миску с супом или брошенная в лицо половая тряпка были уже чем-то привычным, озлобили сердце маленькой наивной девушки, коей я была совсем недавно, а последней каплей стало известие о казни моего брата на Южной Площади Увеселений. После этого я в первый раз просмотрела проклятую книгу не просто так, а с умыслом – пусть монастырь имени святого Ферра и не был в числе организаторов мятежа, я хотела отомстить хоть кому-то, хоть как-то, хоть чем-то.

Тогда-то я и наткнулась на ритуал открытия портала, для которого требовались два пресловутых зеркала – и не требовалось никого убивать или калечить, ни человека, ни даже ни в чём не повинную зверушку, что меня полностью устраивало. Впрочем, это ещё не означало, что ритуал, способный вытащить меня из клетки и перенести на значительное расстояние от монастыря, окажется лёгким и незамысловатым. Вся запретная магия прошлого стояла на двух совершенно чуждых мне столпах: крови и похоти, вместе или по отдельности. И если со стороны могло показаться, что проливать кровь сложнее и страшнее, то по факту… Многогранное дворцовое образование включало в себя навыки приготовления еды, один из капризов отца, впрочем, не столь уж бесполезный, так что я могла, например, разделать заячью тушку, не падая в обморок. Что же касается похоти… после побега леди Ильды, матери несчастного Кришефа – на тот момент мне было десять лет – отец вбил себе в голову, что дочь стоит растить в особой строгости. Из лиц мужского пола в моей жизни отныне присутствовали только он сам и малолетний брат. Совершать омовения полагалось под надзором пожилой служанки исключительно рукой в перчатке, платья должны были закрывать «грешное тело» от подбородка до щиколоток, а книги, в которых герои испытывали друг к другу хоть какие-то чувства, выходящие за рамки патриотизма, были объявлены вне закона – без права на помилование.

Что касается книг, то довольно скоро я обнаружила запасной ключ от замковой библиотеки, куда и бегала, стоило только отцу отлучиться из замка. Любовной литературы, впрочем, не было и там. Зато была литература магическая…

…что же придумать с клятым зеркалом?!

Ещё несколько дней раздумий и поисков, совершенно безуспешных – и выход, как мне подумалось, был найден. Я попросту разбила зеркальный прямоугольник, вознося самую искреннюю за последние полгода молитву Высшему Духу о том, чтобы никто не услышал жалобного тренькающего звона. Дело оставалось за малым – провести ритуал так, чтобы никто не заметил. Он не был привязан ко времени суток и месту – во всяком случае, «Кинесвара» благополучно о том умалчивала.

Подходящий случай подвернулся довольно скоро, миску с капустным супом даже переворачивать не пришлось: склизкая на ощупь тяжёлая посудина выскользнула у меня из рук сама собой. Мать-настоятельница была не в духе, а потому не ограничилась дюжиной ударов узловатой тростью – отправила разгребать подвалы. Подвалы под зданием монастыря ненавидели все: сыро, зябко, темно, жутко. Когда-то подземными ходами можно было выбраться наружу, но несколько обвалов сделали их бесполезными для беглецов. Сказать по правде, я предпочла бы более светлый и просторный чердак – но выбора не было. К тому же, сестра-надзирательница не собиралась караулить меня в почти могильном холоде: мне вручили несколько свечей, тряпку, ведро с водой и ломоть хлеба, лязгнула дверь – и я оказалась почти в полной темноте. Выждала несколько минут, огляделась и прислушалась – крысы пугали больше возможных призраков. Достала осколки зеркал – плотно прижатое к животу, одно из них прорезало ткань и кожу, я стерла капельку крови с зеркальной поверхности и облизнула палец.

Поставить два зеркала друг напротив друга. Установить свечи между ними – сущие пустяки.

Оставалось самое неприятное. Самое стыдное. Самое сложное.

Так мне тогда казалось.

Тугие пуговки строгого коричневого монастырского платья будто уворачивались от меня – наверное, потому, что замёрзшие пальцы дрожали и отказывались слушаться хозяйку. Впрочем, завязки белоснежного накрахмаленного фартука, положенного послушницам, я также развязала с трудом. По уже сложившейся привычке аккуратно сложила "кубиком" и платье, и фартук. В глубине души мне не верилось в успех ритуала, и я малодушно оставляла себе лазейку для возвращения к обычной жизни. Впрочем, сколько её оставалось, такой жизни? Из оговорок малоразговорчивых сестёр я поняла, что послушницам на «определение» давалось не больше года, а дальше следовал постриг: обстриженные наголо волосы, знаки принадлежности Высшему духу, высекаемые на запястьях и лбу, а возможно, что-то ещё. После пострига женские дни крови прекращались навсегда – и я не знала, что было тому причиной.

Нижняя рубашка, штатра – полоса ткани, которой предписывалось туго перетягивать грудь, тёплые кусачие шерстяные чулки, жёсткие неудобные туфли из грубой кожи – я осталась обнажённой, как в день своего явления на свет. Распустила волосы, подумав о том, как кощунственно отрезать растимое долгих девятнадцать лет богатство – и в то же время, как символично это означало бы разрыв с прошлым, с собой, отказ от собственной сути, от так и не успевшей проснуться женственности. Мягкие тёмные пряди словно обнимали за плечи. Если подумать, кто мог обнимать меня так ласково? Только мама, но её образ, мягкий и нежный, размывался с каждым годом, становясь всё более призрачным, всё менее настоящим.

Из карманов фартука я достала мешочки соли, смешанной с золой, и тщательно очертила тонкой струйкой широкий круг, страшась только одного – что соли не хватит или что круг будет нецельным, но обошлось. Остатки высыпала, как было положено, за пределы. Теперь нужно было строго следить за тем, чтобы не стереть случайно защитную границу – в момент разрыва пространство становится пористым и уязвимым для внешних вторжений.

По счастью, в подвалах хранилось множество небольших ненужных обитательницам монастыря вещей, которые помогли мне в правильной организации пространства. Осколки зеркал я прислонила к пустым тяжёлым бутылкам из-под масла, предварительно водрузив конструкцию на две кривобоких табуретки на расстоянии в паре локтей друг от друга. Два зеркала, по свече перед каждым – так, чтобы свеча отражалась в нём, так, чтобы второе зеркало и вторая свеча отражались нём тоже. Надрезала палец о край зеркала и капнула кровью на каждую свечу, стараясь не загасить пламя. Нарисовала на каждом из зеркал знак преодоления пространства – такой, какой он был в книге, вроде бы нарисовала верно, зря что ли столько тренировалась! И, наконец, легла на ледяной каменный пол.

Холод камня ожёг мою спину похлеще огня или удара трости. Я невольно сжалась бобовым зёрнышком, подтягивая ноги к животу, и прикрыла глаза, восстанавливая сбившееся дыхание и начиная произносить по памяти слова чужого, чуждого языка. Недоброго языка варров, магов древности, написавших проклятую книгу. Кровь на пальце уже запеклась, но я уже вооружилась обнаруженной среди подвального хлама ржавой вилкой и расковыряла ранку. Оставалось не так уж много…

Подрагивающими пальцами я нарисовала третий символ на собственном животе, чуть ниже пупка. Касаться себя столь непотребным образом, да ещё и без перчатки, было стыдно и грешно, но я сжала зубы и постаралась сосредоточиться. Объяснения, данные в книге, были не слишком-то чёткими, а я – слишком несведущей, но всё же, увы, вряд ли поняла что-то не так.

Кровь – или похоть…

Мои пальцы скользнули ниже, касаясь собственной потаённой плоти между слегка разведённых ног, сухой и прохладной.

Что положено делать? Привлечь силу. Кровь или похоть, но откуда она берётся? Что мне делать? Касаться, тереть, нажимать… И в итоге почувствовать что-то особенное, запретное вожделение и греховное наслаждение, вспышка которого должна запустить магический ритуал. Глупость какая. Глупость – и стыдная мерзость, никакого удовольствия быть тут не может, сколько раз я мылась – и ничегошеньки не чувствовала.

Я прикрыла глаза, чувствуя пронизывающий стылый холод, который никак не мог побороть выступивший жар румянца стыда на щеках. Я должна постараться, какой бы безумной мне не казалась вся эта затея, раз уж начала – глупо отступать, особенно если нет свидетелей. Возможно, чтобы почувствовать то самое «вожделение», нужно подумать о чём-то… о ком-то… да вот беда – не о ком. За все мои девятнадцать лет рядом не было никого, в кого я могла бы влюбиться. Разве что…

Пальцы продолжали двигаться сами собой, скользя по складочкам мягкой и вроде бы равнодушной плоти, а мысли порхали бабочками с намокшими крыльями. Ни одного мужчину не подпустил ко мне чересчур строгий до жестокости отец, но разве мысли и мечты удержишь в узде?

Моя прежняя спальня располагалась на третьем круге замка. В летние тёплые дни я часы напролёт проводила у настежь распахнутого окна, разглядывая тёмную полосу леса на горизонте, крыши городских домов, редкие высокие башни. Непосредственно подо мной раскинулся королевский парк, денно и нощно патрулируемый королевской доблестной стражей в оливково-зелёных мундирах. От нечего делать я разглядывала стражников со своей недосягаемой, безопасной для женской чести высоты.

Один из них мне нравился.

Ну, как «нравился»… мы ни разу не перемолвились и словом, не перекинулись и взглядом. Не такой дурак был навсегда оставшийся для меня безымянным королевский стражник, чтобы засматриваться на скучающую принцессу – и этим навлечь на себя королевский гнев скорого на расправу Йереля Первого. Но ничто не мешало мне разглядывать «своего» стражника, темноволосого, высокого и стройного юношу, самую малость прихрамывавшего при ходьбе, разглядывать и мечтать. О том, как мы однажды столкнёмся там, внизу. Никого не будет вокруг. Может быть, я подверну ногу… конечно, напавшие разбойники куда романтичнее, но зато нога – вероятнее. Я подверну ногу и никого, кроме него, не окажется рядом. Он подхватит меня на руки, серьёзный и сильный, надёжный и ласковый, а потом… С «потом» было хуже, представлять что-то более интимное я не решалась тогда, но сейчас – обязана была. Никто не узнает.

И я представила, продолжая неловко и неумело поглаживать себя. Как руки королевского стражника, чьего имени я не знала и не узнаю, касаются меня – сперва опасливо и осторожно, невесомо, а потом всё более настойчиво и уверенно. Сильные, чуточку шершавые пальцы, совсем не похожие на мои, раздвигали мягкие складочки, надавливая уверенно, подстраиваясь к внутренней пульсации, жесткая кожа щёк тёрлась об мою, губы бесстыже раздвинули мои губы, завладевая языком, смешивая внутреннюю влагу, наполняя рот незнакомым вкусом чужого человека, смесью ароматов терпких сигарет и отчего-то древесной коры. Моя рука прошлась по груди, я представляла, что это его рука сжимает мягкую, но в то же время упругую чувствительную до болезненности плоть, отчего-то затвердевшие соски. Это было стыдно, нелепо и в то же время приятно, особенно когда я погружалась в фантазию так глубоко, что как наяву чувствовала чужие прикосновения – к губам, груди и между ног. Сухие изначально складочки оказались неожиданно влажными, бёдра сами собой двинулись навстречу руке, подчиняясь выбранному ритму. Очень приятно… и в то же время меня мучила какая-то неудовлетворённость, нарастающая по спирали.

Наверное, я была слишком напряжена, но в какой-то момент мне показалось, что чёрточки и линии на моей коже нагреваются. Я испуганно отдёрнула руку, но ощущение щекочущего, чуть жгучего тепла не пропало, наоборот: крошечные юркие змейки стали расползаться в разные стороны, скользя по животу, груди. Я сжала колени, почувствовав ужас при мысли о том, как я кладу руку на живот – и пальцы ухватывают извивающуюся плоть невесть откуда взявшихся ползучих тварей. Но резко шевелиться было нельзя – можно было нарушить соляной круг. В какой-то момент я едва сдержала вскрик – тёплая струйка-змейка настойчиво ткнулась между ног – а в следующий миг жуткая в своей правдоподобности иллюзия отступила, развеялась. Или я просто перестала обращать на неё внимание, потому что в слабом свете двух чадящих свечей, неприятно пахнущих жжёным салом, я увидела тонкую алую нить, тянущуюся от одного зеркального осколка к другому.

Мой затылок, лопатки, ступни – всё словно приросло к стылому камню, на котором я лежала, глаза неотрывно следили за происходящим, сомнительным в своей реальности. Чья-то невидимая рука невидимой иглой штопала пустоту гигантскими стежками. Стежок – одна красная дорожка толщиной в волос связала два зеркала. Ещё стежок. И ещё…

У меня зарябило в глазах, а знак на животе продолжал накаляться, бесноватые змейки настырно плясали вдоль рёбер, по голой груди, добираясь до подбородка. Мало-помалу, тонкий мост между осколками был готов, он засветился слабым сиянием – и лопнул, окатив меня ворохом мерцающих неощутимых искр. В следующую секунду одновременно погасли свечи – подвальное помещение погрузилось во тьму, а меня отпустило, я тут же села, чувствуя, как непрошеные слёзы жгут глаза. Первым делом положила руку на живот, чтобы убедиться в отсутствии ползучих тварей – и отдёрнула ладонь, рисунок продолжал жечься.

Что пошло не так? Почему?

Гадать было бессмысленно – я не была сведуща в ритуалах, недаром мне показалось, что всё слишком уж просто. Чуть-чуть искажённый рисунок, ошибка в произношении – и ритуал сорван. Или дело всё же было в битом зеркале..? Слишком самонадеянно было предполагать успех в магическом искусстве, иными шлифуемом десятилетиями под руководством опытных наставников.

Встать. Одеться. Смахнуть с пола соль. Найти на ощупь дверь, колотить в неё руками и ногами, объясняя сестре, что погасла свеча…

Одеться я не успела, потому что глаза уловили отблеск, а рука сама потянулась к одному из осколков. Словно во сне я поднесла его к лицу, и хотя ничего увидеть было нельзя, я вглядывалась в темноту, держа кусок зеркала на вытянутой руке напротив своего лица.

Снова этот отблеск, опять. Словно там, внутри, не просто тьма, а затянутое тучами звёздное бездонное небо. Я осторожно подула, мысленно сдувая дымку – и вдруг поняла, что очень даже вижу своё отражение. Только проступало оно не сразу – скула, линия лба. Лицо, словно подсвеченное изнутри – я уже видела изогнувшиеся в несвойственной мне улыбке губы, а вот глаза... пространство под тёмными густыми бровями оказалось пустым. Я чуть не выронила зеркало из рук, страх начал с новой силой скручиваться внутри, и я уже не была уверена, что это моё лицо. Спустя ещё несколько мгновений – уверена, что не моё. Губы – чувственные и мягкие, кожа гладкая, но никаких женственных черт. Мой собственный рот был крепко сжат, а эти губы подрагивали в беззвучной усмешке, так и норовя саркастически и зло улыбнуться. Одна из бровей рассечена пополам старым, давно затянувшимся шрамом, коих на моём лице не наблюдалось. Нос однозначно чужой, хищный, с маленькой горбинкой. Лицо в зеркале было живым, ноздри трепетали, глаза проклёвывались, выдавливались из плена кожи наружу, и я видела красный отблеск радужек, звездчатую оболочку затягивающих зрачков, красную прядь волос, упавшую на острую скулу. Левый глаз проявился быстрее правого – и уставился на меня.

А потом подмигнул.

Это стало последней каплей – я швырнула зеркальный осколок о каменный пол, и он разлетелся сотней мелких и острых брызг.

***

Я не успела сделать вдох – а стеклянное крошево не успело коснуться пола. Миг – и оно взмыло в воздух, сверкающее, разрезающее тьму сотней крошечных смертоносных лезвий, а потом самым невероятным образом слилось обратно, точно капли воды. Зеркальный четырёхугольник медленно и плавно, поддерживаемый всё той же невидимой рукой, опустился вниз, на кособокую поломанную табуретку. Я застыла, не в силах оторвать глаз от мерцающей своим собственным светом поверхности зеркала, идущей волнами и рябью. Чужого лица больше не было.

Зато показались… пальцы. Пальцы, увенчанные острыми алыми когтями, ухватились за оба края зеркала, раздвигая его изнутри, расширяя края, моментально ставшие гибкими. Я ошеломлённо смотрела, как из небольшого, в локоть высотой, зеркальный прямоугольник становился всё выше и шире, доходя до размеров кухонного монастырского окна, и в это окно наружу вылезал… человек.

Человек ли?..

В темноте его глаза горели алым, а щёки мерцали вплавленными в кожу осколками зеркала. Запястья кровоточили оранжевым и чёрным. Ярко-красные волосы стекали ниже плеч. А дальше…

Хотелось зажмуриться и заорать, а ещё лучше – вознести молитву Святому духу, но ни одного слова я не смогла вспомнить, а рисунок на животе предательски вспыхнул пламенем. Я сжалась от необъяснимой утробной боли, а существо – обнажённое, совершенно реальное, источающее пряный горьковатый запах земли и пепла, выбралось уже по пояс, не без труда протолкнув в образовавшуюся щель небольшие чёрные кожистые крылья, покрытые причудливыми толстыми рубцами. Хватая ртом воздух, которого совершенно внезапно стало слишком мало, я смотрела на грудь без сосков, впалый живот без пупка, проступавшие на коже рунические символы, чуть заострённые уши…

Пространство вокруг нас светлело безо всякого внешнего источника света.

«Надо одеться», – мелькнула совершенно бредовая мысль, за которой последовал новый всплеск скручивающей короткой боли. Тем временем существо выбралось целиком – чужеродное, дикое, гибкое, наполненное нездешней кипучей силой, и можно было не сомневаться – материальное, от алой макушки, до когтей, увенчивающих длинные пальцы стройных мускулистых ног.

Крылья.

Осколки застрявшего в коже стекла.

Никакой одежды – ниже пояса я старалась ничего не разглядывать.

Хищный взгляд, устремлённый прямо на меня.

Медленно-медленно, не отрывая от него взгляда, я опустилась на пол, протянула руку и взяла лежащее на полу, сложенное кубиком платье. Плавно поднялась, прижимая его к груди – и в этот момент существо текуче переместилось ближе ко мне, кожистые крылья сами собой сложились на спине так, что стали совсем незаметными.

- Кто ты? – преграда в виде платья предала мне сил и смелости. – Что ты?

Он смотрел на меня молча, чуть склонив голову, и я заподозрила, что это жуткое создание попросту не понимает моего языка.

Я отступала, через несколько мгновений спина упёрлась в какую-то твердую преграду, а сознание мимоходом отметило, что стена оказалась ближе, чем должна была. Крылатое демоническое существо замерло, настороженное, точно дикое животное, попавшее в ловушку. Верхняя губа чуть приподнялась, демонстрируя зубы, более заострённые, чем у человека. Теперь я могла рассмотреть его во всей красе, гибкое тело хищника. Красные тонкие нити, волочившиеся за ним от кончиков когтей до остатков зеркала с выбитой сердцевиной.

- Кто ты? – повторила я. Хлопнула себя чуть выше по ключице. – Я – Сойневан. Сой...

Зря!

То ли запоздалое предчувствие беды кольнуло изнутри в висок и в сердце, то ли пара зеркальных осколков, ещё висевших в пыльном воздухе, впились в кожу. Крылатый взмахнул рукой, будто обрывая связывавшие его с зеркалом нити, и они полетели ко мне, болезненно хлесткие. Неведомая сила толкнула меня к крылатому демону, впечатывая в его обнаженную грудь. Я не успела ни ойкнуть, ни притормозить, он требовательно ухватил меня за затылок, казалось, ему и голову мне открутить ничего не стоит.

"Сой... – шелестящий низкий голос проникал в меня. – Сой..."

Голова будто взорвалась, но это была не боль от удара – сонмы нахлынувших беспорядочных и совершенно точно чужих видений. Они мелькали так быстро, что я почти ничего не могла уловить – как не могла сдержать и собственную память, открывавшуюся чужеродному незнакомцу.

…клетка. Пронизывающий холод ветра. Сиреневое небо, малиновые кляксы облаков. Немыслимая высота. Клетка покачивается над пропастью. Небосклон стремительно темнеет, теперь он весь в багровых полосах, словно исполосованный кнутом – его воспоминание.

…мама, торопливо целующая меня в лоб. Резкий голос отца, хватающего её за руку. Каменные лица стражников, встающих по обе стороны от неё. «Сой, я ненадолго! – голос матери дрожит и срывается, но она старается этого не показывать. – Я скоро вернусь, Сой!» – моё воспоминание.

…боль. Немыслимая боль в скрученных крыльях, чтобы было невозможно улететь. Скованные руки над головой. Боль, ставшая почти привычной, физически ощутимое торжество существа, её приносящего. Очень много боли, которую нужно пропустить сквозь себя и выдержать, непременно выдержать. Чтобы мы оба выдержали, непременно оба – его воспоминание.

…личико новорождённого Кришефа, красное и сморщенное, плачущая женщина на кровати – его мать. Её вой: «ненавижу этого ублюдка, ненавижу их обоих!». И снова холодный голос отца, дрожащая от ужаса молоденькая лекарка, пытающаяся влить успокоительное зелье между сжатых губ мачехи. Пятна крови, расплывающиеся на белых простынях – моё воспоминание.

…стремительное ощущение полёта, ярость, ненависть, изумление, счастье, ворох звериных ярких эмоций, предвкушение свободы и мести – и понимание того, что одна клетка сменилась другой, эйфория избавления, ужас потери, снова эйфория и ненавистное бессилие – его воспоминание.

…мать-настоятельница, улыбающаяся и кланяющаяся, закрывающая двери и медленно поворачивающаяся ко мне. Улыбка, сползающая с её лица, неотвратимо, как снежная лавина с пологой горы. «У нас не принято нарушать тишину, Сойневан. Ни слезами, ни смехом, ни стоном, ни выдохом. Тебе придётся это запомнить». Взмах узловатой трости, удар – моё воспоминание.

Я потрясла головой – и платье, зажатое в моих окоченевших ладонях, внезапно упало на пол. Нити ещё крепче вжали меня в грудь иномирного создания, которое, как и я, стало жертвой интриг. Его вынуждали отказаться от чего-то очень важного – и в силу ряда непонятных мне причин, не могли убить до этого. Пока он держался, он был жив.

Пока он держался, продолжались его страдания. Их.

Каким-то образом я выдернула красноволосого демона из той пыточной клетки. Каким-то образом мы оказались связаны, и в прямом, и в переносном смысле. Стоило мне попытаться отодвинуться, нити протестующе впивались в кожу, а знак на животе раскалялся.

- Ты меня отпустишь? – тихо спросила я. Вместо ответа он вытянул руку и толкнул воздух так, словно упирался в скалу. Я опустила глаза – нас окружало кольцо из золы и соли. Только теперь оно вплавилось в каменный пол.

- Я не понимаю! – жалко пробормотала я, моя грудь тёрлась об его, а о внушительном мужском органе, находящемся в бесстыдной близости от моего живота, я и вовсе старалась не думать. Глаза сияли алым, когти впивались в мой затылок, и я не знала, что из этого страшнее. – Я не понимаю, это произошло случайно! Ты что, тоже не можешь выбраться? Отпусти меня!

Вместо ответа он зачерпнул свободной когтистой ладонью ворох алых нитей – и размазал их по моим ключицам. Пальцы с затылка соскользнули на спину до поясницы.

- Что… что ты хочешь этим сказать?

***

Демон не ответил, хотя мне абсурдным образом казалось, что он понимает мои слова. Снова зачерпнул алые нити – и они закрутились вокруг нас, словно развалился и попал в смерч гигантский паучий кокон. Я зачарованно следила за тем, как окружающее пространство – пыльный стылый камень, поломанные молитвенные скамеечки, коврики в рулонах, металлические посудины, подставки для молитвенников – опутываются алой пушистой паутиной. Чтобы она не зацепила мои ступни, пришлось несколько раз переступить ногами. Впрочем, стоять на мягких упругих нитях было теплее, чем на голом камне.

- Что ты делаешь? Кто ты?!

Он коснулся моей щеки острым ногтем и внезапно проговорил низким хриплым голосом:

- Сойневан.

Я кивнула, подбородок дрожал, приходилось сдавливать зубы, чтобы они не стучали.

Он взял мою ладонь в свою и положил на свою щёку, гладкую, как камень, безо всякой щетины.

- Гавальт.

Контакт налаживался, и это не могло не радовать… но не радовало. Прикосновения смущали, близость кружила голову, но отодвигаться он мне не позволял. Более того – потянул мою ладонь вниз по своему телу. Я попыталась вырваться.,

- Прекрати! Так нельзя… я не хочу! У нас так не принято, Гавальт, или кто ты там…

Демоническое существо чуть отступило, прищёлкнуло когтистыми пальцами. Подцепило одну из нитей – и она стянула мои волосы в хвост.

- Я не понимаю…

Голос раздался словно изнутри головы, лишённый интонаций, безликий, но различимый:

«Как тебе удалось вытащить меня?»

Благодарности за спасение не ощущалось. А вдруг он зол за то, что я его, как он выразился, «вытащила»? Мало ли что там мне привиделось, может, он хочет обратно?

- Хочешь вернуться? Я… я не знаю, как так всё получилось. Я случайно, я не хотела! Прости!

Когти ухватили меня за локоть и сжали, от боли я едва не вскрикнула, но сдержалась, боясь разозлить.

«Где Велан?»

- Какая Велан?! – в панике зашептала я, безуспешно пытаясь выглядеть сдержанной. – Кто это, что это, я ничего не знаю. Больше здесь никого нет. Я пыталась сбежать отсюда, слышишь ты?! Поставила зеркала, нарисовала знаки, но что-то пошло не так! Я тебя не знаю, и Велан я не знаю, я просто хотела отсюда уйти!

«Ты хотела открыть проход?» – к чести существа, оно в панику не впадало.

Наверное, портал именовался у него «проходом». Я отчаянно затрясла головой, а когтистый палец беззастенчиво ткнулся мне в живот.

«Это не авиан прохода. Ты перепутала, глупая бескрылая. Шиар должен быть на полволоса выше, и радиус дуги аграва не тот…»

- Может быть, тебе виднее, но… Что такое авиан? Что я теперь-то должна сделать?! Скажи, если ты понимаешь в этом куда больше меня. Я всё исправлю, скажи!

«Авиан – ритуальный знак. Мы теперь связаны. Смотри!»

Я не хотела смотреть на него, но и показывать свой страх и стыд было нельзя. Мужчина – я пыталась думать о нём так – указывал теперь на свой собственный живот. Я отстранилась, насколько это было возможно, бросила взгляд в указанном направлении – и увидела темнеющий чуть ниже линии рёбер символ. Не нарисованный, а словно вспухший багровым рубцом.

- И как нам теперь… развязаться?

Натянутые между нами нити не ослабевали, всё, что я могла – стараться не касаться сосками его жуткой, неестественно гладкой груди.

«Я не могу вернуться обратно, потому что связан с тобой. Ты тоже не сможешь выйти из круга Варгая из-за меня».

- Какой Варгай? Это всего лишь соль! За мной скоро придут, – я неопределённо кивнула в сторону двери. – До заката обязательно придут!

Я представила себе перекошенные лица сестёр, матери-настоятельницы при виде огромного голого мужчины, сжимающего в объятиях доверенную им принцессу Сойневан – и с трудом сдержала истеричную усмешку.

«Такие же слабые бескрылые существа, как ты? Они не войдут в круг и ничем нам не помогут. Если попытаются проникнуть внутрь, то погибнут»

- Отпусти меня!

«Не я тебя держу, – теперь в колыхании нитей вокруг чувствовалось что-то угрожающее, плотоядное. – Нужна ты мне, глупая… Нужно искать выход».

- Как я могу его искать?! Где? Я ничего не умею!

«Так зачем бралась за авианы?! – лицо на мгновение исказилось в гневной гримасе. – Лучше бы ты была безрукой, а не бескрылой! Нужно стереть неправильный знак».

- Как?! – я положила руку на живот, но тут же отдёрнула – проклятый знак мстительно ожёг пальцы, словно он был разумный и опасался за собственное существование.

Демон крепче обхватил меня за плечи, моя грудь всё-таки коснулась его, но я старалась не думать об этом.

«Мы связаны, но ещё не до конца, ритуал начат, но не завершён. Если его завершить, на какое-то время авиан станет пластичным и подвижным. Тогда я попробую стереть его и вытолкнуть тебя через круг Варгая. Если нам повезёт, я вернусь к себе, а ты останешься в живых».

Губы демона саркастически – как показалось мне – изогнулись, хотя слова по-прежнему звучали изнутри моей головы:

«Ты собиралась нарисовать «ртан» – знак разрыва пространства. Но у тебя получился «грэн» – знак призыва неполного»

- Неполного? – ничего, кроме как тупо повторять за ним, я не могла. На первый взгляд Гавальт казался очень даже полным. В смысле, полноценным. Даже чересчур. Я бы предпочла, чтобы его было поменьше.

«Раньше, до того, как мир раскололся на бескрылых и нашу расу, крылатых благокровных адаев, он был един. Верховное божество сеяло души, как семена… Но при Великом разделе некоторые из душ на границе очутились в разных мирах, у нас их именуют «неполными». Предполагаю, ты смогла призвать меня, потому что наши души изначально были связаны по божественному замыслу. Я слышал о таком, но подобное происходило очень давно, не уверен, что даже старейшины помнят призванных. Никогда бы не подумал… Но мне нужно вернуться обратно. Протащить тебя с собой нельзя, ты слабая, не выдержишь перехода, а твоя смерть меня дестабилизирует. Мы можем обмануть силу ритуала, чтобы разомкнуть связь на время, признав правоту Верховного в его выборе. Ты сможешь выйти за круг, а я – вернуться»

- Зачем тебе возвращаться? – спросила я неожиданно для самой себя, стараясь не думать о том, что моя смерть его не более чем «дестабилизирует». Наверное, мне просто не хотелось вдумываться в бред про какие-то там неполные души. – Мне показалось, что тебе там было плохо…

Глаза стремительно налились алым, верхняя губа приподнялась, как у скалящегося волка.

«Откуда знаешь?» – невыразительный голос «в голове» показался мне теперь опасно вкрадчивым.

Я неопределённо пожала плечами, но Гавальт явно ждал ответа. Пришлось соврать наполовину:

- Почувствовала твои эмоции.

Злить его было опасно. Кто знает, может быть для него дестабилизация, вызванная моей смертью, предпочтительнее раскрытия тайны о заточении в клетке над пропастью?

Неожиданно демон снизошёл до пояснений:

«Осталось… незавершённое дело. Нужно поторопиться».

Руки Гавальта скользнули по моим бокам – когти щекотно, но не больно оцарапали кожу, а сам он нагнулся ко мне и коснулся носом моего носа. Потёрся – жест был нелепым и даже забавным, словно мы добрые давние приятели. Я растерялась, остолбенела от этой фривольной дерзости – но кокон связавших нас нитей не позволял ни отшатнуться, ни отодвинуться.

- Что ты хочешь сделать? – выдохнула я. Его лицо было близко, пугающе чужеродные глаза, эти звёздчатые зрачки с острыми неровными краями и выступающие из кожи осколки. – Что я должна делать?

- Что ты делала, чтобы призвать меня? Теперь мы объединим силы.

Я вспыхнула, вспомнив невольно, что же именно я делала. Постыдные греховные прикосновения.

- Обвела круг. Нарисовала знаки… Кровью.

Чувственные губы вновь дрогнули, теперь в подобии улыбки.

«Глупая бескрылая Сойневан… кто же шутит с такими вещами?»

Я посмотрела в его лицо, стараясь не выказывать страха и смятения. Неполный из другого мира – ну и глупости. Это что же, со мной он должен стать полным? А я, выходит, с ним? Вот с этим вот существом?! С крыльями и алыми глазами? Если и так, у Верховного божества – а по-нашему, духа Святого, было отменное чувство юмора. У нас нет и быть не может ничего общего.

- Кто ты? – спросила я снова. – Я имею в виду, кем ты являешься там, у себя?

«Хочешь поговорить? Зачем? Это опасно»

- Почему?

«Связь может слишком укрепиться. Лишнее…»

Он неожиданно взял мою ладонь и положил себе на грудь, вжимая растопыренную пятерню. Я подавилась очередным вопросом, а Гавальт потянул мою руку вниз, не давая отстраниться от гладкой горячей коже.

«Давай завершим ритуал – и покончим с этим»