Три сестры. Анна

Утренний туман скользил над поверхностью озера, словно облака с неба вдруг решили опуститься и рассмотреть бездонную глубину байкальских вод. Здесь, недалеко до урочища Песчаного, где по давней привычке я и мои сëстры останавливались в доме у Катерины, я любила встречать рассветы. Хозяйка, сдававшая нам комнаты, была местным сторожилом. Все вокруг называли её бабой Катей, хотя нам она была примерно ровесницей.
В урочище ещё стояло здание гулагского барака, хотя ни заключённых, ни самого Ольхонского ГУЛага уже не было. Только кладбище сосланных сюда, на Маломорский рыбный завод, поляков нарушало своим видом гармонию вокруг. Словно карканье ворона. Напоминая о неизменном итоге любого жизненного пути.
Я просыпалась раньше сестёр и уходила сюда. С высокого берега открывался потрясающий вид на склоны Прибайкальского хребта. А ещё, именно это место считалось у местных особым. Ветер и вода так сточили горный склон напротив, что превратили его в лицо древнего старика.
Удивительно. Но в каменных чертах было столько спокойствия и достоинства, столько внимания, что я в свои шестьдесят три окуналась в давно забытые ощущения, что были только во времена разговоров с отцом. Оттого, наверное, впервые оказавшись на Ольхоне, я замерла в этом месте и, похоже, навсегда приобрела привычку приходить сюда. Садиться прямо на землю напротив мудрых глаз и смотреть на воды Байкала. Права была Тося, раз побывав здесь, возвращаться будешь снова и снова.
Сама она сюда приехала впервые по работе, руководящая должность в руководстве Хабаровского ГУЛАГа привела. А уже через полгода она заставила сюда приехать нас обеих. Меня и Дину. Наша младшая, Дина, приехала сюда из Краснодарского края, где к тому времени была уже завучем в школе. А я из Германии. Какие бы названия этой стране не давали, для меня она навсегда осталась той самой Германией, всегда враждебной и всегда по ту сторону фронта от меня. К Германии у меня были личные счёты.
Мой отец родился в семье еврейских ростовщиков, но через семь месяцев после смерти моего деда. Ничего особенного в этой смерти не было. Дед был старше бабушки на тридцать лет, и для него это был третий брак, в двух предыдущих он детей не нажил. Дважды вдовец женихом был незавидным, но и бабушка Нателла, в родной деревне её звали Наташкой, была богата только на косу. То есть бесприданница. А тут и хозяйство крепкое, куда должники работать ходили, и дом в городе, и человек уважаемый. По тем временам, с городничим ручкался.
Молодой вдове в спину шипели многие. Только она, что при муже ходила медленно, степенно, своё дело зная и исполняя, а по сторонам не глядя, что и после похорон этой привычке не изменила. Мужа при его жизни слушала бабушка внимательно, к его словам относилась с уважением. Оттого и дело его приняла спокойно и продолжила.
Вскоре молодая вдова разродилась крепким мальчуганом, крупноватым по словам повитухи. И хотя по первости многие злобно кидали, мол, жидовский крапивник, то есть нагулянный, позже язык пришлось прикусить. И не только потому, что к вдове-процентщице на поклон бегать приходилось.
Бабушка вывесила прямо в приёмной комнате портрет мужа. Только тот, где он был лет тридцати. И глядя на маленького Тизю Сдоберга, все только удивлялись, что настолько в отца уродился. От светловолосой матери сын не взял ничего. Зато с каждым годом и ростом, и шириной плеч, и взглядом, словно насквозь пронизывающим, всё больше напоминал отца.
Бабушка свою часть наследства от дедушки смогла увеличить вдвое, да ещё, неслыханное дело, требовала отчётности с попечителя оставшейся части наследства. А вскоре и необходимость в попечительстве отпала. Всё имущество деда совокупно перешло к его вдове и сыну, моему отцу.
Тизя радовал свою маму прилежностью в учении. Упорству его характера она удивлялась до конца своей жизни. И даже когда отца уже не стало, бабушка рассказывала, как он маленьким одолевал грамоту и счёт. Каждую свободную минуту читал. На занятия в общую избу бегал в любую погоду. Да ещё и устному счëту их учил пожилой немец. Несколько ребятишек, в том числе и мой отец, оставались с ним вечером после основных занятий, и учили немецкий язык.
А потом началась первая мировая война. К концу четырнадцатого года отец сбежал из дома. Не по годам развитый и рослый, он смог, якобы разыскивая отца, добраться до фронта. Правда по пути Тизя Сдоберг превратился в Тимофея Сдобнова, и повзрослел на пару лет. А четырнадцатилетний парень с легко проверяемой легендой, ведь помотался отец достаточно, а проверять по частям и полкам что-то про какого-то мальчишку никто не стал бы, это уже солдат. Да и истории такие были сплошь и рядом. Какое счастливое время было для военных шпионов, не сдержала я улыбки.
Отец про ту войну говорил мало. Но выносливость, сила, знание языка и талант к математическим вычислениям быстро сделали из мальчишки подносчика и вестового старшего фейерверкера тяжёлой артиллерии уже к тысяча девятьсот семнадцатому году. И хотя недворяне должны были служить четыре года до получения этого звания, война внесла свои коррективы. Отец ругал пушки Канэ, хвалил пушки Обуховского завода, а их триста пяти миллиметровую гаубицу и вовсе готов был удочерить. Вспоминал, как их перекидывали по всему фронту, туда, где необходимо было "проломить зубы немецкой обороне". И замыкался, вспоминая зиму-весну пятнадцатого года, когда он воевал в Карпатах. Они тогда ночью преодолели Вышков перевал и вышли к реке Сивка. Тот период отец описывал очень скупо. Редкие случаи, когда я помню его курящим, связаны именно с теми моментами, когда он вспоминал то время.
В начале осени семнадцатого года отец получил серьёзное ранение брюшной полости. А в добавок ещё и попал в эпидемию тифа. Казалось бы, шанса выжить не было. Но он не только выжил, но и всегда говорил, что Бог уберёг. Благодаря этому он не принимал участия в гражданской войне, которую считал и грехом, и преступлением.
Вернувшись в родной дом, Тимофей Сдобнов скромно завернул два георгиевских креста и номерную медаль за храбрость в чистую тряпицу, и переехал с уже считающейся пожилой матерью в соседнюю губернию, тогда уже Пензенскую область. Гражданская война только утихала, порядка наводить ещё не начали. А вернувшийся израненный фронтовик удивительным событием не был. Главное, что пришёл хозяйство ставить, а не буянить да сивухой заливаться.
Как ни странно, но спасла отца грамотность. В деревне он быстро стал счетоводом. А это уже важный человек. Да ещё, обладая музыкальным слухом, на фронте он выучился играть на гармони. А гармонист на деревне всегда в почёте.
Вскоре отец женился. Моя мать была не из самой лучшей семьи. Брат её, как зачинщик и участник бунта на Потëмкине, был сослан на каторгу, с последующим поселением в Пензенской области. Впрочем, в деревне таких было достаточно. Только этот нрава был буйного и дурного. Напившись как-то до того, что себя не помнил, забил до смерти жену и сам угорел. А в деревне такие события долго помнили. И не прощали всей родне.
Отец же на подобную репутацию внимания не обратил. Мама обладала нетипичной внешностью для этих мест и сильно выделялась своими почти белыми волосами и ярко-голубыми глазами. А ещё она любила читать. Когда и взрослые нередко вообще не знали грамоты, и зачитывать газеты и обязательные декреты приходилось вслух, это было удивительным и редким качеством.
А то, что родители мамы были врачами, точнее дедушка врач, а бабушка при нём медсестрой, в ином месте сделало бы их семью интеллигенцией. Если бы конечно не сын, бунтарь и пьяница.
После свадьбы отец настоял на том, чтобы мама получила образование. Так она и стала фармацевтом. А уже в двадцать пятом году родилась я, Анна Тимофеевна Сдобнова. Через год появилась Антонина, которую мы всю жизнь звали Тосей. А двадцать девятого февраля двадцать восьмого года родилась Дина, единственная из трёх сестёр, что уродилась похожей на отца. И внешне, и по характеру. Она одна у нас в семье была кареглаза и темноволоса, и чуть ли не с пелёнок вилась хвостом за отцом. Папу она обожала, он ей заменял весь свет сразу.
Мама только смеялась, глядя, как укладывается спать рядом с отцом на лавку наша младшенькая. Пока отец сводил свои бумаги за столом.
Родители сами учили нас и грамоте, и счëту. Отец иногда целыми днями разговаривал с нами на немецком, которым владел свободно. Мама заставляла учить латынь. К пятнадцати годам, я могла уже заменять её в аптеке и составлять микстуры. В деревне у нас была только начальная школа. А потом приходилось ходить за несколько километров в восьмилетку.
- Матрён, в Лопатино завтра поеду, место под дом смотреть, - сказал как-то за ужином отец в конце лета сорокового. - Меня туда на счетовода берут. Да и аптека там тоже есть. Только школа полная, не наша начальная. Старшие экзамены будут сдавать, и к осени свои классы нагонят.
- Да что тебе не живётся-то? И дом, и должность, и уважение в деревне. Люди тебя любят, ни одна свадьба без твоей гармони не обходится. А там село огромное, районное. Что тебя не устраивает? Чего ты туда рвëшься? - беспокоилась мать, переезда она боялась.
- Да меня всё устраивает. Мне жизнь только доживать осталось. А кладбище здесь красивое, на холме. А дочерям чего ждать? Здесь кроме фермы и нет больше ничего. Нет. Вот моё слово! Мои девки доярками не будут! - поднял голову отец.
- С тобой разве поспоришь? - вздохнула мама.

Вскоре после этого разговора отец снял комнату у одинокой бабушки в Лопатино, рядом с тем местом, где должен был стоять наш дом. Вместе с ним должны были поехать я и Тося. Но в день отъезда Дина молча положила на лавку самолично собранный узелок.
- Ну, куда ж без тебя? А я всё думаю, чего это ты тихая ходишь и не просишься. Вот же характер! - покачала головой мама. - Тимош, хочешь, не хочешь, а сам забирай. Или следом сбежит, сами же пожалеем. Ты нашу младшую не хуже меня знаешь.
Так и получилось, что мама с бабушкой остались в деревне, а мы с папой уехали в Лопатино.
- Хорошее место, высокое. - Довольно щурился отец.
Мужики помогли ему выкопать большую яму. Мы с Тосей только и делали, что бегали с кастрюлями да тарелки мыли. Руками помогали, но кормить работников обязан был тот, кому помогают. А вот Дина медленно скребла стены и пол получавшегося котлована. В итоге получился вырезанный в земле прямоугольник. С реки мы в четвёртом натаскали песка и крупных камней. Потом уж отец выкладывал стены в будущем подвале и фундамент, а мы подтаскивали ему камни. Помогали нам и соседские мальчишки. Точнее мальчишка там был один, Гена, ровесник нашей Дины. А вот братья у него прибыли в отпуск. Оба были курсантами. Старший Алексей только окончил училище и был направлен на службу в Беларусь. А второй, Борис, ещё только закончил третий курс. Гена, судя по разговорам, тоже собирался идти следом за братьями и становиться офицером. Как и их покойный отец, и дед, и ещё много поколений назад.
Отец оставлял старый дом деревне, а вот на новый взамен получал лес. Только сейчас у него уже была семья, а не только мама, наша бабушка. Приехавшая через два месяца мама, только что за сердце не схватилась.
- Тимоша! Это ж не дом! Это ж сельский совет! - шептала она. - А крыша! Это где ж ты на крышу железа раздобыл?
- Фундамент у дома каменный или только поверху? - обходила дом бабушка, опираясь на высокую клюку, больше похожую на посох.
- Каменный, мам, - улыбался папа, обнимая жену.
- А под ступеньками что? - бабушка от внешнего вида не млела, в отличии от мамы.
- Камень, мам. Я же знал, кто дом принимать будет! - бабушка всегда и ко всему относилась серьёзно, как она сама говорила, с приглядом наперёд.
С деревенского дома нашего имущества приехало семь телег. Три из них были заполнены книгами. До осенних дождей мы ещё успели поставить забор, выложить отмостку вокруг дома и дорожки к бане и сараю. Скотины завести не успели, и планировали только на следующий год. А вот сад отец разбивал сам. Семь яблонь посадил. Мы с Тосей очень любили яблоки.
Тот год пролетел незаметно. Новая школа, новое место. Отец работал за двоих, мама пропадала в аптеке. Бегала после уроков к ней на помощь и я. Работы в нашей деревне у фармацевта было не в пример меньше.
А летом началась война...
- Тимофей Тимофеевич! Ты чего до меня докопался? - кричал на отца военком.
- Ты голос-то снизь, - спокойно отвечал ему отец. - Знаешь чего. Война идёт. Мобилизация. А ты меня четвёртый раз заворачиваешь.
- Тимофей Тимофеевич, ты ж из души три души вынимаешь, - закурил наш сосед, ветеран Гражданской войны, оставившей ему на память половину деревянной ноги, и военком в одном лице. - Бронь по тебе раз, весь учёт на тебе. Председатель в прошлом году чуть церковь заново не открыл, чтоб благодарственный молебен отслужить, так радовался, что тебя к себе выцепил. И военмед отвод дал, это два. Ты после тифа, да ещё и весь живот по кускам сшит. Пока таких не берут. Здоровьем ты хилый. Какие тебе окопы.
- От оно как, - прищурился отец. - Ну, будем поглядеть.
На следующий день отец пришёл во двор военкомата, взвалил на плечи дубовую колоду, на которой рубили дрова, и начал бегать вокруг комиссариата. Несколько часов спустя, красный от злости военком вышел на улицу.
- Сдобнов, зайди. - И сплюнул.
Вечером отец собирал вещи. С собой он забирал и награды за прошлую войну, и опасную бритву.
- Пап... - спросила тогда я. - На войне страшно?
- Страшно, Ань. Но знать, что там творят, и что если проиграем, это всё сюда докатится, ещё страшнее. - Ответил отец. - А так, главное к румынам в плен не попадать. Вот те черти.
Тем же вечером отец пошёл в баню вместе с мамой, а потом долго сидел на крыльце нашего дома и курил. Только Дина осмелилась нарушить его уединение и прижаться к отцовскому боку.
- Я в мешок положила... Аптечку собрала. Всё подписала. И бумаги. Пиши, Тимош. - Пыталась улыбаться сквозь слëзы мама. - И... Выварку мухоморную в серой фляжке. Суставы мазать, если колено опять болеть начнёт. Или... На крайний случай...
- Я знаю, Матрён. Видел. Ты умница у меня. Ждите. Дел ещё столько переделать надо. Пока не вернусь, девчонок держи в строгости. Видные девки уродились, да в возраст уже входят. Без моего одобрения, чтоб замуж не шли! - улыбался отец. - И не провожайте.
- Сам ведь знаешь, что пойдём. - Вздохнула мама.
Тех, кто уходил на фронт, приехала забирать машина. В кузове стояли скамейки, где и рассаживались после недолгой переклички новые красноармейцы. Машина тронулась. Мы потом так и не смогли вспомнить, кто первым из детей побежал за грузовиком. Но бежали мы долго. Спотыкались, падали и снова поднимались. Протягивали отстающим руки...
Потом пошли похоронки. В числе первых чёрная весть пришла в дом напротив. Смешливый Алексей, помогавший нам летом, погиб в первые месяцы войны, ещё в Беларуси. Каждый раз, когда почтальон заворачивала к нашей калитке, мы все замирали. Но видели письмо-треугольник, и на какой-то момент прикрывали глаза. Впрочем, чаще всего письма заносили маме в аптеку.
Мы все слушали сообщения от советского информбюро. И все как один, только плотнее сжимали зубы. Злости становилось всё больше. Хотелось бежать, защищать, уничтожать врага. И в то же время... Думалось, что же там за сила, что наши отцы, дяди, старшие братья все вместе и не справляются?
Эта атмосфера перенапряжения чувствовалась даже в воздухе. В школе и то всё время вспыхивали драки. В одной из таких умудрилась поучаствовать и наша младшая. У них был урок по истории, и Генка, учившийся с Диной в одном классе, вдруг начал поправлять учителя. Учитель пригласила его выйти к доске и рассказать всем о славном Владе Третьем Цепеше, господаре валашском и его борьбе против бояр и турок.
- И откуда же такие точные знания? - улыбаясь спросила учитель после окончания доклада.
- У нас в семье говорят, что первый Перунов, был одним из тех мальчиков, что передали османам для обучения и службы янычарами. Это воины такие, турецкие. Мой предок бежал из плена вместе с молодым Владом. И во время всего пути держался так, чтобы прикрывать спину будущему господарю. Тот верность умел ценить. И мой предок проходил у него в сотниках в личной охране. Потом, женившись на Анастасии Батори, он сослал её в дальний замок, ожидать рождения наследника. Мой предок возглавлял охрану жены и младшего ребёнка Влада. Но Влад погиб, его сын от Батори неожиданно скончался, а мой предок бежал на Русь с малолетним сыном. Вот с тех пор мужчины нашей семьи верно служат земле, что приняла нашего предка. - Подробно рассказал наш сосед.
- А откуда ребёнок у твоего предка взялся? И почему он жену с собой не взял? - посыпались вопросы.
- Вы меня извините, но тот предок настолько дальняя родня, что мы с ним не общаемся! - фыркнул Генка. - Кто ж знает?
- А Валашское княжество это где? - спросила, внимательно рассматривающая карту Дина.
- Да где-то тут раньше было, - показал на настенной карте Гена небольшой кусок Румынии.
- Так ты румын? - сквозь зубы спросила сестра и накинулась на ничего не подозревающего мальчишку.
Тот сдачи не давал, только уворачивался и отмахивался.
- Я не румын! Я валашец, если уж на то пошло! Дурища необразованная, - громко ответил мальчишка, когда драку всё-таки смогли разнять.
В наказание за драку сестре назначили доклад о Цепеше и Валашском княжестве. И помогать ей вызвался Гена. Даже какой то старый портрет принёс на пожелтевшей бумаге.
В конце июля сорок второго под Новгородом погиб и второй лейтенант Перунов. Борис.

Наш сосед, как и многие уже его сверстники, вдруг стал главой семьи, где осталась мать и младшая сестра. И, наверное, и нас взял под опеку. Потому что дорога к нашему дому зимой была всегда вычищена. Дрова перетащены во двор и уложены в дровяной сарай. Да и закончив с рубкой дров у себя, мальчишка уверенно шёл к нам.
- Эй, соседки, - мог крикнуть он в окно. - Вёдра давайте, воды натащу.
- Вот кому-то муж растёт, - подслеповато щурилась бабушка. - Диночка, не тебе ли?
- Чтобы я и за этого рыжего? - фыркала младшая. - И вообще, он ростом с оглоблю, мне чтобы ему что-то сказать, подпрыгивать придётся!
А потом чёрная весть пришла и к нам. Ещё первого марта мы отмечали день рождения сестры, так как она родилась двадцать девятого февраля, записали её на первое марта. И мама улыбаясь протягивала ей заранее присланную отцом и спрятанную мамой страничку письма лично для неё. Мы все такие получали от папы. А в конце марта пришла похоронка. Папа погиб девятого марта сорок третьего года под Харьковом. Это был последний год, когда Дина отмечала свой день рождения.
А уже в апреле я пришла в комиссариат.
- Можешь даже и не начинать! - военком жил с нами через забор и о похоронке конечно знал. - Или тоже будешь с колодой на плечах мне нервы наматывать? Школу иди заканчивай!
- Я совершеннолетняя. Основы медицинских знаний есть. Перевязка, швы, обработка. Составление лекарств. Немецкий свободно. Стрельба из Мосина и броски гранат... - перечисляла я.
- Нет! - хлобыстнул ладонью по столу военком.
- Зачем же спешить? - спросил заметно хромающий мужчина с приметной окантовкой василькового цвета по обшлагам.

Когда мои одноклассники на строгой торжественной линейке получали свои школьные аттестаты, я проходила курсы подготовки на базе НКВД. Уже потом, много лет спустя, я читала о громких расследованиях и чьих-то там воспоминаниях об обучении в тайных закрытых школах НКВД. Посмеялась. Эта тема стала очень популярной на западе. Вплоть до того, что даже в их историях в картинках и то, нашли место для этого бреда.
Странные какие-то фантазии. Нас учили работе радистов, рукопашному бою, стрельбе, вождению автомобиля, фотосъёмке и языку. Неважно, с каким уровнем знания был каждый из нас в начале. Гоняли всех. И хотя я точно понимала, что таких как я много, но конкретно в моей группе было пять человек.
Было много того, что удивляло. То, что воспринималось дома как само собой разумеющееся, здесь вдруг оказалось чем-то выделяющим.
Нас с сёстрами бабушка заставляла ходить по одной линии с книгой на голове. Нас это даже забавляло, ведь задача была пройти по одной доске, не заступив за её край ни разу. А тут вдруг оказалось, что у меня идеальная осанка и походка аристократки. Что удивило в первую очередь меня. Потому что уж кого-кого, а аристократов у нас в семье даже на постое не стояло.
Я спокойно пользовалась основными приборами за столом, впрочем, как и почти все. И танцевали мы дома всегда. Папа у нас был завидным кавалером, просто нарасхват. С таким-то количеством девок в семье!
Многое было в новинку. Я умела только включать радиоприёмник. А как работать со всей аппаратурой и понятия не имела. А это оказалось важным, чуть ли не важнее знания языка.
Через месяц после своеобразного поступления на обучение один из нашей группы пропал. Как мы узнали позже, был расстрелян. Он тщательно собирал сведения о нас и других группах. Оказался глубоко внедрённый диверсант, завербованный ещё в начале сорок первого года, задолго до начала войны.
Нас всех проверяли. И по много раз. Многое тайное становилось явным. Как, например, грандиозная афëра моего отца по смене фамилии и национальности заодно. Был еврей, стал русским.
Были у нас и поощрения. Нематериальные, потому что такие вещи могли стать ниточкой, что приведёт к провалу.
- Анна, вас очень хвалят педагоги. Отмечают прилежность и старательность, нацеленность на результат. - Пригласили и меня в кабинет того, кого мы просто называли старшим. - Вы не раз в личных беседах высказывали желание, узнать как погиб ваш отец. Папка на столе. У вас полчаса.
Дважды повторять мне не надо было. Зрительная память навсегда фиксировала сухие строчки доклада. Части стрелковой дивизии, в которой отец прошёл с момента своего ухода на фронт, перебрасывались как подкрепление к Харькову, где шли кровопролитные бои. Чтобы остановить прорыв советских войск сюда были брошены эсэсовские дивизии "Дер фюрер" и "Дас Рейх". Там же отметилась и "Мертвая голова". Наши радисты перехватили доклад люфтваффе в штаб четвертой танковой армии в двенадцать часов пятнадцать минут, что по дороге из Мирополья на юго-восток движутся вагоны и так же орудия и до двух тысяч пехоты. Не дожидаясь ответа командования армии, к которой был приписан корпус люфтваффе, командование корпуса отдало приказ о начале бомбардировки скопления противника. В воздух было поднято дополнительно до тридцати бортов.
Сознательно или нет, но авиацией немцев не было сообщено, что вагоны идут под красным крестом. Шла эвакуация раненных из полевых госпиталей. Тяжёлые бои, когда каждый населённый пункт переходил из рук в руки несколько раз за неделю, шли с семнадцатого февраля, когда начался немецкий контрудар.
На большом железнодорожном перегоне, вагоны с ранеными стояли на запасных путях, уступая дорогу составам с подкреплениями. Поэтому те, кто только шёл для усиления, выходили из под удара авиации. И скорее всего, отец добрался бы до боёв за Харьков.
Но он и ещё один из его сослуживцев, воспользовались тем, что поезд ещё не набрал максимальную скорость, спрыгнули с поезда. Пригибаясь, они побежали к зенитному орудию, команда которого пострадала в самом начале налёта. Многие свидетельствовали, что видели, что из того зенитного орудия, куда побежали отец с другим бойцом, был сбит заходящий на сброс авиабомб самолёт.
Тот налёт, настолько рядовой, что даже не упоминался в больших сводках, был отбит. Немецкие самолёты отступили с большими потерями. Подкрепление на фронт ушло вовремя, и почти половину вагонов с ранеными смогли спасти. Эту возможность оплатили своим героизмом и своими жизнями бойцы противовоздушной обороны. Это они, не смотря на ад, начавшийся вокруг, наводили орудия, заряжали и давали команду открыть огонь. В том числе и мой отец. Он погиб уже в конце. Рваная осколочная рана брюшной полости.
Закончив читать, я подняла лицо к потолку, удерживая слëзы.
- А говорят... Дважды в одно и то же место не попадает, - произнесла я. - У отца было тяжёлое ранение живота ещё в прошлую войну.
- М-да... - смотрел старший в окно. - И какой идиот определил опытного артиллериста в стрелки?
- Война? - предположила я.
- Война, - прозвучало задумчивое в ответ.
Потом была переброска в несколько этапов. Сначала это были земли Мекленбург и Передняя Померания. И только полгода спустя, когда я освоилась, и моя легенда ожила и стала объёмной, обзаведясь подлинными документами, я оказалась в Берлине. Скромная дальняя племянница, оставшаяся сиротой, приехала помогать тëтушке с её маленькой аптекой.
Аптека располагалась в старом центре Берлина, клиентура почти вся была давняя. Большинство состояло из служащих рейхстага среднего звена. Начальство нам здесь было ни к чему. А тётушка так переживала за племянников, что были где-то на фронте!
Через эту же аптеку передавали сведения и куда более важные. Были и условные знаки, предупреждающие о важном визите или о том, чтобы замерли и были сверхосторожны. Потерять такой пункт, как эта аптека, разведсеть не могла. Чтобы не пропустить эти сигналы, я приобрела привычку прогуливаться по небольшому парку, подолгу стоять на каменном мостике над небольшим каналом, и обязательно выпивать чашечку кофе с корицей со сладкими завитушками в небольшой пекарне на той стороне парка.
Такой ежевечерний променад фройляйн из хорошей семьи.
- Фройляйн, фройляйн, подождите! - догнал меня как-то молодой человек.
- Гер??? - с явным вопросом ответила я.
- Гер Эрих Дартманн, - представился он. - Простите, наблюдаю за вами третий день... Сегодня решил догнать.
- Странное желание, гер Эрих. - Поправила я кожаную перчатку на руке.
- Позвольте, я вас провожу. Ну, сразу после того, как узнаю ваше имя. - Улыбался мне светловолосый и голубоглазый молодой человек в штатском.
Роста он был не слишком высокого, чуть выше меня, а при моих ста семидесяти сантиметрах роста и невысоком каблучке, рост для мужчины выходил средний.
- Прошу меня извинить, но дорога достаточно освещена, а моя тётя не будет рада подобной ситуации. - Строго добавила я.
- Фройляйн, прошу, не лишайте меня шанса! И потом, если кто-то решит напасть на вас, я смогу показать себя рыцарем, и возможно заслужу вашу улыбку! - широко и открыто улыбался молодой человек. - Вот вы так удивительно улыбались за столиком, когда угощались кофе с корицей! А запах корицы, между прочим, более навязчив, чем я.
- Он навязчив с моего согласия, а вы просто мешаете мне пройти, - чуть прищурила глаза я, позволяя неожиданному собеседнику понять, что начинаю раздражаться.
- Простите, - сделал шаг в сторону гер, освобождая мне дорогу.
Но на этом встречи не закончились. Новый знакомый оказывался за соседним столиком в пекарне. Неожиданно прогуливался тем же маршрутом, что и я. Даже умудрился заявиться в аптеку с жалобами на самочувствие.
- Душа болит, фройляйн Анна, - показал он, что уже успел собрать обо мне информацию. - Скажите, это из-за моего роста?
- Причём тут рост, гер? - вздохнула я, хотя на самом деле, настойчивость мужчины была приятна.
- Ну, скажу прямо, я не самый высокий парень среди своих друзей. Да и мои друзья из-за этого меня называют "чёртом".- Состроил жалобную мордашку гер Эрих.
- Чëрт значит? И у вас болит душа? А вам не кажется, гер Эрих, что это понятия несовместимые? - не поддавалась я.
- Вот видите, жестокая фройляйн, вы пробудили душу даже у чёрта. И она теперь болит, - добавил он ко всему своему обаянию ещё и улыбку, которой явно привык пользоваться, как тараном при взятии особо неприступных крепостей.
- Вот, - положила я перед ним визитку. - Доктор Ларсон. Гер доктор как раз специализируется по душевным болезням и расстройствам.
- Аня, - тихо произнесла моя "тётушка" по легенде за ужином. - Я думаю, что тебе нужно сходить и встретиться с этим хером.
- Это ещё зачем? - приподняла брови я.
- Молодая, красивая девушка, которая вообще ни с кем не встречается, вызывает недоумение и ненужные вопросы. Ты девушка строгих правил, приехала к дальней родственнице, да и выбора особого не было. - Перечислила Дитта. - Но сейчас за тобой увивается весьма симпатичный молодой мужчина, лётчик, офицер. От пары свиданий вреда не будет. А в глазах соседей ты будешь как все. Тебе по возрасту кружить голову и влюбляться положено.
Я крутила совет более опытной Дитты в голове. Встречи, свидания... Это всё конечно хорошо, но как быть с тем, что мы враги? Хотя я только у себя в голове разрешала звучать мыслям, что вот я в сердце вражеской страны, а врагов здесь не вижу. Там в штабах, рейхстаге, в казармах, на плацах, они есть. И в этом сомнений нет. Там разрабатываются всё эти планы, рисуются на картах стрелки направления движений армий. А вот здесь... Фрау Мария, уже давно не прячущая заплаканных глаз и ждущая почтальона, чтобы получить весточку от сына и выдохнуть, что жив, ничем не отличалась от наших соседок в Лопатино. И проклятий любимому фюреру слала не меньше любой из моих односельчанок. И ало-чëрные полотнища, развешанные повсюду, отнюдь не превращали обычных людей в кровожадных чудовищ.
Когда-то я думала, что дождусь момента, когда пойдут сообщения об освобождении советских городов, о продвижении советских войск, начнутся авиаудары, заговорит на немецкой земле наша, советская артиллерия. И тогда спрошу, ну, как вам, нравится? Нравится, когда стреляют уже по вам?
Осенью сорок четвёртого года наступление этого момента витало в воздухе, тревожно опускалось с падающей листвой. А вот ожидаемого злорадства и желания спросить не было. Была усталость и чувство справедливого воздаяния. И... Сочувствие. Тот, кто сам получил похоронку никогда не сможет радоваться такому же горю у другого. Если конечно он был человеком.
И, наверное, из-за всех этих размышлений я решила, что пойду. Если конечно после того, как я прямо сказала геру Эриху, что он псих, он не перестанет за мной ходить.
Но гер Эрих видимо сдаваться в принципе не умел, потому что через три дня после того, как я посоветовала ему обратиться к врачу, на столешницу стойки в нашей аптеке лёг рецептурный листок с подписью доктора Ларсона.
- Это что? - удивилась я.
- Рецепт для получения лекарства от моей душевной болезни, фройляйн Анна. - С видом, что ничего необычного не происходит, ответил гер Эрих.
- Три свидания? - еле сдерживала улыбку я.
- Если будут улучшения, то лечение необходимо будет продлить. - С совершенно серьёзным лицом ответил мне мужчина.
- Хорошо. Но вы откроете мне секрет, гер Эрих, как вы смогли уговорить на эту авантюру доктора Ларсона, - выдвинула условие я.
От моего обычного маршрута во время прогулок, мы на свидании не отклонялись. И много разговаривали. Вот только Эрих ни разу не упомянул войну. Вообще, если нас послушать, то предположить, что это разговор в военное время, было бы невозможно.
- Эрих, я ведь знаю, что ты военный лётчик, - говорю, всматриваясь в листву парка.
- Да. Но не хочу об этом. Я на войне с сорок второго года и хочется хотя бы иллюзии, что её вовсе нет. - Чуть нахмурился он. - Ты хотела что-то узнать?
- Нет. Просто удивилась, что все об этом говорят, а ты о войне молчишь. - Вздохнула я. - Я тоже хочу такую иллюзию.
- Анна, через три дня я возвращаюсь на фронт. Будет торжественный вечер. Командование, речи... Ну и просто танцы, мои друзья. Я приглашаю тебя. В качестве моей невесты. - Ошарашил меня Эрих.
- Эрих, я... - не могла я собраться с мыслями.
- Подожди. Анна, я даже не знаю, как долго проживу после возвращения. Возможно первый же вылет станет для меня последним. Я понимаю, что чрезмерно тороплюсь. Но это лишь вопрос. На ответе я пока не настаиваю. - Не дал мне договорить Эрих.

На вечер я пошла. Это был первый раз, когда Эрих пришёл в форме со всеми своими наградами и знаками отличия. Мысленно я очень повеселилась. Ведь у меня тоже должен был быть мундир. Хорошо бы мы смотрелись рядом. Оригинально.
Но всё веселье испарилось мгновенно, когда уже перед входом в здание, где должен был пройти этот вечер, Эрих упомянул, что этот вечер для своих офицеров устраивает командование четвёртой танковой армии. Я смотрела на мундир Эриха и понимала... На фронте он с сорок второго. С учётом военного времени и полученных наград, к марту сорок третьего явно уже был офицером и достаточно высокого ранга. Именно он, так открыто улыбающийся мне сейчас, мог быть среди тех, кто принимал решение о авианалётë и бомбардировке санитарных эшелонов под Харьковом. Эрих мог быть среди тех, кто принял этот приказ и поднял свой самолёт в воздух.
Может и вовсе, тот снаряд, из-за осколков которого мой отец получил смертельное ранение, был сброшен таким обаятельным Эрихом. А мне предстояло провести вечер среди тех, кто был виновен в гибели моего отца и ещё сотен и тысяч солдат Красной Армии. Я могла лично посмотреть в эти лица. Вот только ничего более я сделать не просто не могла, но и не имела права. Зато могла смотреть, слушать и запоминать.
Поздно ночью я готовила стенограмму для передачи, совершенно не мучаясь угрызениями совести или какими-то сомнениями.
А потом пришёл тот самый момент, когда советские войска вошли в Берлин. Центр города был превращён в оборонительный рубеж, настоящая крепость. Я и Дитта, как и все берлинцы, ходили копать рвы. Небольшой парк с мостиком над одним из каналов сохранился чудом. Только столиков на улице не было, а большие стеклянные окна пекарни были заколочены уродливыми досками.

С победой для меня ничего не изменилось. Фройляйн Анни по-прежнему помогала в аптеке, только теперь по несколько часов проводила в Берлинском отделе. В Германии оставались сотни диверсионных групп и ячеек. Ещё большее количество было тех, кто считал советских солдат захватчиками и пытался организовать сопротивление.
И вот самый интересный момент в этих рассуждениях заключался в том, что для этих борцов с оккупацией четырёх лет войны как будто и не было. Интереснее было только убеждение, что советские войска, если быть справедливыми, должны были остановить свое продвижение на границах Советского Союза. А они, такие варвары, пришли в Берлин.
Да и специально подготовленные подразделения, так называемый "Вервольф", требовал от нас напряжённой работы. Эти и вовсе не считались ни с чем. Уже после войны, в сорок восьмом, мы смогли выйти на активную группу вервольфовцев, готовящих взрыв в центре Берлина. Мальчишки, старшему шестнадцать лет. Удайся им их план, взрыв зацепил бы склад нашей роты охранения, сдетонировали бы боеприпасы. В том числе и те, что уже готовились на отправку. Да, погибло бы человек двадцать-тридцать наших солдат и офицеров. Потери среди мирного населения трудно подавались подсчётам. Но одно было однозначно, что перекрывали бы потери советских солдат в три-четыре раза. А скольких бы оставил на улице начавшийся пожар?
Та победная весна и начавшееся за ней лето запомнилось мне двумя встречами. Среди офицерского состава Днепровской военной флотилии числилась среди переведённых из пятьдесят девятой армии четвёртого украинского фронта лейтенант Сдобнова Антонина Тимофеевна. Мне разрешили встречу. И во время одной из привычных прогулок я остановилась на мосту. Как и каждый вечер. А в метре от меня стояла, облокотившись на каменные перила, Тося. В форме советских войск, с длинной русой косой. Мы обе уродились в мать. Вот только глаза у Тоси были светлее, с какой-то зеленью. И волосы как у бабушки. Но не заметить родства было очень сложно.
- Слышала ты шла через Польшу? - тихо спросила я. - Аушвиц?
- Освенцим, - кивнула сестра. - Нас потом сняли с наступления. Мужики, что под обстрелами уже по несколько лет, рыдали. После того, как их прекращало выворачивать.
- Рвались в бой? - сжала губы я.
- По-другому там нельзя было. Поэтому командование и произвело ротацию. Они бы не сражались, а уничтожали и гибли бы сами. Но там, цена уже перестала иметь значение. - Совсем взрослым голосом произнесла сестра. - Сады там... Яблоневые. Но знаешь, я, наверное, больше никогда не смогу есть яблок.
Мы разошлись после этого в разные стороны, чтобы снова встретиться только через четыре года, когда я впервые получила разрешение на поездку домой и встречу с родными.
А в конце мая, через две недели после нашей победы, ночью постучали в окно. Дитта достала пистолет. О нашей с ней службе никто не знал. Аптеку сохраняли как важный пункт для работы разведсети, созданной за годы войны в Берлине. Я осторожно начала открывать двери. С удивлением в грязном и израненном мужчине, просочившемся в щель между дверью и косяком, я узнала Эриха. Оружия при нём не было. Пистолет и тот был разряжен. Хотя достать оружие в Берлине в те дни было проще хлеба.
Оказалось, что он наблюдал за нами и аптекой второй день, и решил, что здесь безопасно. Показательный обыск давно прошёл, военные здесь часто не мелькали, сама аптека была почти пуста. Бинтов и тех не было. Погромов в нашем районе к счастью тоже не случилось.
- И ты решил, что ничего страшного, что можешь навлечь на нашу голову беду? - спросила я, подавая ему кружку с водой и кусок хлеба.
- Мне нужно пережить пару дней. Потом я уеду. - Кивнул он.
- Серьёзно? После того как люфтваффе сбросило десант из курсантов морской академии, ты думаешь, что кто-то выпустит из Берлина лётчика офицера? - внимательно слушала я.
- Выпустит. Есть пути. Главное убраться из-под советской оккупации. А с той стороны можно вырваться в Латинскую Америку. - Ответил он, вгрызаясь в кусок хлеба. - Ты со мной?
- Это же не просто так? Сколько нужно собрать денег? Украшения? - уточнила я, усыпляя его бдительность.
- И возьмут ли их, - добавила вернувшаяся в кухню Дитта.
Она подержала в руках бокал глубокого синего цвета, и, выдохнув, поставила его на окно.
- Нужно постелить в кладовке, - встала я. - Разговоры будут завтра.
За Эрихом пришли ночью, вывели с мешком на голове, через задний вход. А через два дня мне передали, что он готов сотрудничать и рассказать о пути, по которому старались сбежать из страны вчерашние герои рейха. Вот только просил встречи со мной.
Я спокойно зашла в кабинет в одном из подвалов здания в Карлсхорсте. Как когда-то и представляла. В мундире офицера НКВД.
- Вот даже как, - даже с любопытством посмотрел на меня Эрих.
- Ты хотел встречи, - напомнила я.
- Хотел узнать, почему. - Пожал плечами он.
- Девятое марта сорок третьего года. Харьков. Командование корпуса люфтваффе самовольно принимает решение о нападении на санитарный эшелон с раненными солдатами. Помнишь? - цитирую я строчки из того доклада, который читала в кабинете старшего.
- Это война. Шли тяжёлые бои. Под видом эвакуации раненных могла происходить перегруппировка войск. В тех вагонах могли быть и танки, и орудия, и всё что угодно. - Совершенно спокойно отвечает Эрих. - Там погиб кто-то из твоих близких?
- Отец. Его часть шла на укрепление позиций в Харькове. Но он занял место у зенитного орудия. Кого-то из ваших он всё-таки заставил приземлиться навсегда. - Не скрывала я гордости.
- Значит это не попытка выторговать лояльность к себе, не страх, и даже не убеждения. А месть. Месть дочери за смерть отца. Как в рыцарском романе. - Вдруг широко улыбнулся Эрих. - А я влюбился в твои глаза. Голубые, как чистое небо.
- У меня глаза моей матери, которая стала вдовой, - я развернулась и вышла.
Больше жизнь меня с Эрихом не сталкивала.

В Берлине я прослужила до пятьдесят восьмого года. Потом уже вернулась в Советский Союз. Родное ведомство несколько раз сменяло названия. И только с пятьдесят четвёртого стало КГБ. Я дослужилась до звания подполковника. Впрочем, для меня это было незаметно. Война оставалась всё дальше, а эхо от неё звучало и смолкать не хотело. Работы было много. И забывала я о ней, только приезжая на Байкал.
Тося как с сорок шестого года пошла по линии мвд, так и осталась. Это Дина у нас стала педагогом и быстро взбиралась по партийной лестнице. И только у неё из нас троих была своя семья.

Тося все разговоры на эту тему сворачивала и ссылалась на опасность своей работы. Я отшучивалась, что у чекиста сердце должно молчать.
Но моё не молчало. Моё долго и предано любило. Сашка был высоким, смешливым парнем. Война нас всех заставила повзрослеть. Но он умел смеяться так... В карих глазах загорались искры. И становилось словно теплее. Высокий и широкоплечий, он всегда мог загородить меня от любого ветра. Он был первым и единственным мужчиной в моей жизни. Ещё в Берлине, в сорок шестом, молодой капитан пригласил меня на танец. И, кажется, в том вальсе я прокружилась долгие годы.
Отношений мы не афишировали. Судьба к нам благоволила. Даже переводы нас не разлучали.
- Зайди ко мне, - шепнул он мне, помогая снять пальто у общей гардеробной.
Я зашла при первой возможности, понимая, что раз просит зайти сейчас, на службе, значит дело серьёзное.
- Аня, я думаю, ты должна это узнать от меня и сейчас. - Саша заметно волновался, что меня насторожило. - Я скоро женюсь.
- Что? А невеста знает? - сначала мне показалось, что это он так собирается сделать предложение. Всё-таки вместе мы двенадцать лет.
- Знает. И вчера ответила согласием. - Прозвучало для меня громом. - Я женюсь на Ульяне Соболь.
- Это дочь замминистра... - начала я.
- Да, именно она. Возможно, мне предстоит перевод в другую республику. - Опускает голову Са... Александр Николаевич.
- Конечно, предстоит. В ту, где будущий тесть замминистра. - Делаю я шаг назад. - Ну... Удачи, счастливой семейной жизни и взаимной любви, Александр Николаевич.
- Ань, не дури. Ты прекрасно знаешь, что ни о какой любви речь не идёт. - Схватил он меня за руку. - Между нами это ничего не изменит.
- Ты так думаешь? Уже изменило. Вот скажи, сколько ты увивался за девушкой, прежде чем сделать ей предложение? Явно не день и не два. И всё это время ты врал. А сейчас... Товарищ полковник, а какую роль в этом спектакле вы отвели мне? - наверное, только те несколько лет, что я прожила под маской фройляйн Анни, позволили сейчас удержать и лицо и голос.
- Хватит драму устраивать на ровном месте. Аня, ты же у меня умница. Сколько лет я уже в полковниках хожу? И продвижения не предвидится! - сделал шаг ко мне он. - А ты и я... Мы же сможем, мы будем по-прежнему вместе!
- В генералы захотел? Вот так? - усмехнулась я. - Ну так хоть достойно себя веди. А то тесть за шашни на стороне погоны в клювике не принесёт. И держись от меня подальше.
- Да что с тобой? Мы с тобой войну в разведке прошли. Никто ничего не узнает. Да даже кабинет у меня не слушается. - Всё ещё пытался меня убедить уже бывший мужчина.
- А я не для того с восемнадцати лет в разведке, чтобы от чужой жены прятаться, когда с её мужем ей рога наращиваю. - Вышла я из кабинета.
- Что-то вы сегодня задумчивы, Анна Тимофеевна, - спросил меня за обедом наш руководитель. - И на совещании словно не с нами были. Что-то тревожит?
- О жизни думаю. - Ответила я.
- Не поделитесь мыслями о жизни? - очень задумчиво посмотрели на меня.
- Жизнь как река, всё говно к берегу прибивает. Обидно, что берег этот мой. - Как бывший фронтовик, наш генерал ценил иногда такую нарочитую грубость.
- Ну... Анна Тимофеевна, что ж вы так... Некультурно, - засмеялся он.
А вскоре я получила повышение в звании и назначение в Новосибирск. К назначению прилагались ордер на квартиру и дачу. Что означало, что кабинет бывшего любовника всё-таки слушался.

Прогромыхавший по грунтовой дороге за моей спиной уазик вырвал из воспоминаний. Похоже, Дина спозаранку моталась в соседний посёлок. Там был аэродром, почта и коммутатор. Машина остановилась и посигналила, значит, я угадала верно.
- Ездила звонить? - скорее уточняю, чем спрашиваю я, понимающе улыбаясь.
- Аля обиделась, что я опять её с собой не взяла. Ей ведь не объяснишь... У лисёнка больное сердце, да ещё анемия. А здесь если что, - Дина отвернулась к окну. - Но ей бы понравилось. Здесь даже воздух особый.
- Избаловали вы с Генкой внучку в конец, - покачала я головой. - Дин, вот как у педагога и офицера может расти такая царевна Будур? Пять лет соплюшке, а она вами вертит, как ей вздумается!
- Ей просто не хватает внимания. Да ещё из-за слабого здоровья мы её сильно ограничиваем, - ответила сестра.
- Ограничиваете? Это в чëм же? Она у вас растёт с уверенностью, что центр солнечной системы это она, бабушкино и дедушкино солнышко. Вспомни, год назад из-за Али всю сирень в вашей части вырубили. - Усмехнулась я. - Если ей чего и не хватает, то это витаминов. Витамин Р и витамин У, ремень и угол соответственно.
- Она очень умная и понимающая девочка, если ей объяснить, почему вот это делать нельзя, она понимает и не хулиганит. Так что и без угла обходимся. А сирень вырубили, потому что у лисёнка обнаружили аллергию на её цветы. - Пытаться находить пятна на бабушкином солнышке, затея провальная изначально.
- Поэтому дедушка, командир части стратегического назначения, приказом по части определил сирень как сорный кустарник, и солдаты повырубали её везде и всюду за два часа. - Напомнила я.
- Аня, ты же со мной обратно едешь? Вот и покажешь мне как быть строгой бабушкой, - засмеялась Дина. - Вон лучше смотри, Тося уже чай на берегу делает.
- Мне кажется, что она там какой-то мешок закапывает или наоборот вытаскивает. - Присмотрелась я, прощаясь с водителем. - Спасибо, что подвезли.
Пока Дина расплачивалась с водителем и благодарила за поездку, хотя денег за такие поездки она отдавала достаточно, поблагодарить за выполненную работу, у всех нас было обязательно, я пошла к Тосе.
- Только не говори, что тут что-то связанное с твоей работой, - насторожилась я, наблюдая, как она осторожно разворачивает большой мешок.
- Я на пенсии. А тут вон, кто-то решил или закопать, или просто утопить не успел. Вон, горловину прижали, да сверху пару лопат кинули. - Ворчала Тося.
- Клад, наверное, - засмеялась уже я.
- Да похоже живность какая-то. Мешок сам почти выкопался, - раскрыла наконец горловину Тося. - Ух ты ж...
В мешке оказались три котёнка подростка, месяца по три-четыре отроду. Все, похоже, из одного окота, все угольно чёрные. Только один отличался, у него глаз был затянут мутной плёнкой.
- Какой странный подарок вам преподнёс Ольхон, - протянула баба Катя.
- Верите в духов? - подняла на неё взгляд Дина.
- Как не верить, если я живу здесь уже больше двадцати лет? - улыбается наша хозяйка.
- Ну, оставить их здесь некому. Видно же, что в доме лишними оказались. Не обратно же их теперь закапывать. - Осторожно потрогала одного из котят Дина. - Да и Аля давно просит котёнка или щенка.
- Да, а тебе ещё и к ней подлизываться предстоит по возвращению, - напомнила сестре о непростом характере внучки Тося.
Котёнок с больным глазом встал и, немного пошатываясь, сделал шаг в мою сторону. Смотреть на явно переступающего через болезненные ощущения котёнка мне стало неприятно. Словно это я виновата в таком его состоянии. Поэтому я наклонилась и взяла животное на руки.
- Морда-то какая красивая, прямо лев, - внимательно осмотрела я котёнка. - Судя по бубенцам под хвостом, это кот. Ну, в будущем. Блох кстати нет, странных язв или проплешин вроде лишая, тоже. С глазом только беда, но это похоже с рождения. Ну что? Выбирай, будешь Один или Лихо? И тот и другой были знакомы с проблемами со зрением.
Котёнок уткнулся мне мордой в грудь, пытаясь протиснуться в небольшое отверстие между пуговицами рубашки. Одна из них кошачьего напора не выдержала.

- Ясно, Лихо. - Хмыкнула я. - Ты только учти, что животных я не очень люблю и домашнего питомца ни разу не заводила.
- Урчит как, - восхитилась Дина, продолжая почëсывать между ушек второго из наших найдëнышей. - Прокормить от глистов и будет Але на ночь мурчать. Да, Баюн?
- А вот этого, гордо стоящего и независимо шатающегося, я заберу себе. Уживëмся, Лекс? - нашлась и для третьего котёнка хозяйка.
- А тебя в твой монастырь-то пустят? Да ещё с чёрным котом? - спросила я у Тоси.
- Да я от мира и не ухожу. Просто живу в домике за монастырской стеной. Монастырь старый, ещё один из первых каменных в Сибири. До семьдесят пятого года ещё использовался как тюрьма. Потом как карцер для заболевших, туда во время эпидемий ссылали. А я в своё время сильно поспособствовала сначала признанию всего монастырского комплекса, как исторического памятника. А потом и разрешению вновь открыть там монастырь. Небольшой домик с садом, где раньше жил начальник тюрьмы за мной и закрепили, как благодетельствующей и покровительствующей. Тихо там, спокойно. А Лекс будет у печки сидеть, да компанию мне составлять. - Тося взяла Лекса на колени, усаживаясь возле закипевшего котелка. - Присаживайтесь. Вон уже и чай с чабрецом готов. А потом нас ждёт дивное занятие. Купание котов.
Странно, но прибившиеся коты раздражения не вызывали. И даже то, что они повсюду увивались за нами и начинали заметно нервничать, когда видели, что мы собираемся, заставляло только улыбаться. Да и окунувшись во все прелести путешествия на дальние расстояния с животными, мы только вздыхали.
В Москве меня и Дину встречали. Генка оставался таким же рыжим, как в детстве. Вот только ростом вымахал под два метра и раздался в плечах. И сразу как-то напоминал обоих своих братьев, что помогали нашему отцу строить наш дом. С возрастом мальчишка-сосед заматерел, наполнился силой, и всё больше напоминал вставшего на задние лапы медведя.
Высокий мужчина в военной форме привлекал к себе внимание даже в аэропорту. Даже не смотря на уже почтенный возраст. Для армии и вовсе глубокий пенсионер. Но смену он начал себе готовить только год назад. В одной руке он держал букет, а за вторую цеплялась Аля.
- Ты смотри, сама скромность, - пихнула я локтëм сестру.
- Напоминаю, ты мне собиралась показать строгость в воспитании, - съязвила Дина, но по посветлевшему лицу было заметно, что всё, главное для неё событие сегодняшнего дня произошло.
- Лисёнок мой, - обняла она внучку. - А я с подарками и гостинцами.
- Главное, что ты вернулась, - крепко обняла её Алька. - Я очень скучала, бабушка. Нам с дедушкой было грустно.
Пара взмахов длинных ресниц и бабушка поплыла. Да уж, лисёнок и есть. Какая уж тут строгость.
Забавная причуда природы, но внучка Дины родилась точной её копией. Наблюдая вечером, как Аля уплетала привезённое с Байкала лакомство, смесь кедровых орехов, мёда и брусники, я словно вернулась в детство. Когда родители что-то обсуждали, а наша младшая сидела рядом и внимательно ловила чуть ли не каждое слово.
Через неделю наша правящая чета, как мы смеясь называли Дину с Геной, должна была явиться в Москву. Она по партийным делам, он по службе. Алю против обыкновения решили не оставлять в казарме, где она с младенчества чувствовала себя как дома, а уговорили меня погулять с ней по ВДНХ. Видите ли, ей там нравилось. Впрочем, долго меня уговаривать и не надо было. Аля умудрялась быть одновременно избалованной и некапризной. А вместо сказок любила слушать рассказы о прошлом.
Подруга Дины, работавшая в архиве исторического музея на Красной площади, вообще с удовольствием забирала девочку к себе на работу, когда сестра пропадала на заседаниях партии. А потом с восторгом рассказывала, как внимательно маленький ребёнок слушает профессоров истории и даже задаёт какие-то свои вопросы.
Но оказывается, она ещё и неплохо всё запоминала. По крайней мере, пересказывала слова какого-то профессора об Иоанне Грозном очень связно.
- То есть, как я понимаю, когда ты вырастешь, то будешь у нас историком? - улыбаюсь я.
- Нет, - взлетают хвостики, когда она отрицательно машет головой. - Я буду прокурором!
- Да? С чего это вдруг? - спросила я.

- Ну и где же ты таких слов нахваталась? - заинтересовалась я. - Ты хоть знаешь, что прокуроры делают?
- У Ксаны папа военный прокурор. Он защищает тех, кто кажется слабее. Потому что сильный делает, что хочет. Даже когда это не правильно. И вот тогда приходит Ксанин папа и возвращает всё так, чтобы было честно и справедливо. А того, кто поступал плохо, наказывает. - Объясняет мне не по годам деловая малявка.
- Думаешь, справишься? - интересуюсь я.
- Справлюсь, - уверенно кивает мелкая. - Ксана всё узнала. Прокуроров пугают, подкупают или с ними договариваются. Подкупить меня не выйдет, у меня всё есть. Теперь вот даже котик есть. Договориться со мной не получится, я вредная. А напугать меня дедушка не даст.
- Тогда да, только в прокуроры и идти, - рассмеялась я.
- Простите, - подошёл к нам смутно знакомый мужчина. - Я просто смотрю на вас... Аня? Я Саша, помнишь?
- Александр Николаевич, - вспыхнуло узнавание. - Помню.
- А я вот не сразу узнал. Смех у тебя совсем не изменился. Твоя? - кивнул бывший любовник на Алю.
- Нет, поиграть взяла, - хмыкнула я.
- И как же зовут эту прелесть? - наклонился он к ребёнку, а Алька посмотрела на меня.
Я кивнула.
- Алёна Константиновна, - представилась после разрешения мелочь.
- И что же привело вас на ВДНХ, Алёна Константиновна? - заулыбался Александр.
- Гулять мне здесь нравится, Александр Николаевич, - ответила она.
А я посмотрела на неё с непониманием. То ли услышала, как я назвала Александра, то ли лисёнок намекнула, что не представиться в ответ невежливо. Да нет, вряд ли. Всего пять лет девчонке, хоть язва ещё та растёт.
- Какое совпадение, я тоже очень люблю здесь гулять. - Отвечает ей, а смотрит на меня бывший.
Улыбается, а глаза как раньше не загораются.
- А давайте вместе гулять, хотите, Алёна Константиновна, я вас на плечо посажу? Сверху лучше видно будет, - предлагает Александр, как будто близкий друг семьи. - А мы с твоей бабушкой поговорим. Мы очень долго не виделись.
- Почти двадцать пять лет, - хмыкнула я.
- Нет, вам тяжело будет. Вы старенький. - Улыбается Аля.
- Так дедушка у тебя тоже, наверное, почти как я, или он тебя на плечах не катает? - привязался к ребёнку Александр.
- Катает. Только дедушка совсем не как вы. У него плечи шире, а живота нет. Он сильный. Бегает по утрам и отжимается. И гирю подкидывает и на лету ловит. И вообще, каждый год, когда новые солдаты приезжают, пробегает полосу препятствий. Мундир снимает и бежит. Говорит, вот, ребята, смотрите. Если я такой старый могу, то вы, молодые сильные парни, вообще со скоростью света должны её проходить. - Гордо задрав нос, рассказывает Аля.
Александр Николаевич конечно от услышанного не в восторге. Лисёнок с детской непосредственностью потопталась по мужскому самолюбию. И сказать нечего, явно же маленький ребёнок сказал без злого умысла. Ну, вот просто дедушка у неё лучше по всем статьям.
Однако Александр остался с нами и прощаться не спешил. Всё рассказывал о своей жизни, не смотря на мою явную незаинтересованность, как слушателя. И не понимать этого он не мог.
Да и я понимала, с удивлением и очевидностью, что какая-то заноза, засевшая в тот день, когда он сообщил мне о своей свадьбе, глубоко в душе, вдруг растворилась. Смылась в мутной воде мелочности и суетливости того, кто когда-то казался главным мужчиной в жизни. Да и сам Александр как-то измельчал, потускнел... Мне важнее было, чтобы Аля не накапала себе мороженным на подол одного из любимых платьев, чем то, что говорил Александр Николаевич.
- Лисёнок, ничего не забыла? - выразительно посмотрела я на её юбку.
- Ой, салфетка! - улыбнулась Аля и начала разворачивать бумажную салфетку, прикрывая колени.
- Что ты всё её лисёнок-лисëнок... Она же не рыжая! - не смог скрыть раздражения в голосе Александр.
- А я лиса ценной породы, чернобурая, - гордо вздёрнула подбородок малявка. - Так дедушка говорит.
- Избалованная она у тебя, - поджал губы Александр.
- Да? Не замечала, - пожала плечами я.
А потом уже совершенно беззаботно восхищалась не раз виденными фонтанами, "удивлялась" ловкости Али, уверенно идущей по высокому бордюру вдоль клумбы, и даже достаточно бойко пропрыгала нарисованную кем-то дорожку "классиков". Словно выплёскивала какое-то внутреннее напряжение. Ощущение затишья перед бурей.
И она разразилась. Обрушилась разом на всю страну, ломая судьбы, устоявшийся образ жизни, сминая общество, безжалостно круша прежние связи, обесценивая разом всё. И не давая ничего взамен.
Я только поражалась дикости происходящего. И ужасалась. Такого не было даже в войну. Голод был, мародёрство было, разруха была. А вот такого... оскотинивания не было. И откуда только повылезло всё это отребье без чести и совести? Я не узнавала мир вокруг. Честность приравнивали чуть ли не глупости, простой честный труд перестал цениться. Как и человеческая жизнь.
Иногда казалось, что я наблюдаю последние дни перед концом света. Безумную агонию. Но на фоне этого беспредельного разгула только ярче вспыхивали настоящие бриллианты, Данко современности.
Но внутри всё скручивало от гнева. Неужели ради вот этого спасали страну в войну? Поднимали из разрухи, ограничивая себя во всём и совершая невозможное, настоящие трудовые подвиги?
Меня ещё спасла бабушкина наука. Благодаря её давним разъяснениям я весьма подозрительно относилась к идее отдать свои деньги кому-то, пусть это и сберкасса, и считать, что цифры на сине-зелёной бумаге смогут мне чем-то помочь или обеспечить старость. Свои сбережения я хранила в золоте, в совершенно ликвидных обручальных кольцах. Которые можно было сдать в любом ломбарде. Да и старушка, сдающая одно или пару обручальных колец, никого никогда не удивит. А после того, как разрешили населению хранить валюту, то я добавила к способу сбережений доллары и английские фунты стерлингов.
Купюры я укладывала на твёрдую картонную подложку, сверху накрывала второй и вставляла в раму, под большие фотографии. А жила скромно, поездки на Байкал или к сёстрам прекратились. И возраст, и дорого. Вот только любимого кота и баловала. Да телефонные счета за межгород. Но это были обязательные платежи, как коммуналка или покупка лекарств.
Единственная авантюра, в которой я приняла участие, это приватизация. Дина не дала ни мне, ни Тосе махнуть на это всё рукой, и заставила перевести в собственность жильё. Ну, я смогла ещё и служебную дачу, а по факту настоящий дом, приватизировать. Маслица, правда, пришлось подлить под скрипящие колёса. Но кто же в наше-то время помирает с чистой совестью? Без взятки не обошлось.
Вот и металась я между дачей-домом и квартирой. Пока однажды ко мне в квартиру не заявился деловитый молодчик в кожаном пиджаке. Тощий, длинноносый, с каким-то вытянутым лицом. Неприятно вертлявый.
- Бабушка, это новая социальная программа. Заботимся о пенсионерах-ветеранах. В честь годовщины Победы. Пятьдесят лет всё-таки! - тараторил он со скоростью пулемёта. - Всё, вы позаботились о мирном небе для нас, а государство теперь берёт все ваши вопросы на себя! Отличные индивидуальные коттеджи таун-хаусы, медсестра и уборка дома. Чистый воздух!
- А с котом-то туда можно? - спрашивала я, прикидываясь немного доверчивой бабушкой.
- Конечно! Я же говорю, всё для вас. Только договор подписать нужно. Там ещё и денежная выплата. Небольшая, но котику на сосиски хватит. Так что всё в строгой отчётности. - Кивал китайским болванчиком разводила.
- А места там грибные? Я грибы страсть как люблю. - Делала вид, что не могу встать я.
- Да грибные, грибные, бабуль. - Подскочил мужичонка ко мне и схватил за руку у кисти и у локтя.
А я пока слушала про прекрасные условия, что мне вдруг решили предоставить, всё руки мазала. Сохнет кожа в старости, что поделать! Вот только жирный "тик-так" и спасает. И встала я неудачно. Руку чуть не вывернула, даже красные пятна пошли, верный признак будущих синяков.
- Сейчас, сынок, я паспорт достану. Тебе ж, наверное, паспорт мой нужен? - голос у меня дрожал сейчас куда больше обычного.
- Да-да, бабуль, - уже уверенно осматривался по сторонам этот соцработник.
На звук выдвигаемого ящика секретера, он внимания не обратил. А зря.
- Нравлюсь? - уже куда более уверенно спросила я, перестав притворяться.
- Что? Кто? - обернулся мужик. - Эээ, бабка, ты чего?
- Кто-кто... Я про фотографию спрашиваю. - Спокойно объясняю я, направив на соцработника наградной пистолет. - Сорок седьмой год. А это я. В мундире НКВД. Слышал? Вижу, слышал. Я конечно ветеран, и давно уже бабка, но из ума не выжила, продавать квартиру в обмен на халупу в бывших бараках пусть и с доплатой коту на сосиски.
- Бабка, да ты ох@ела что ли? - рванул он на меня и тут же упал, заскулив на всю квартиру.
- Я, юноша, из-под таких как ты самолично этажерку выбивала. Вешать-то всякую шваль потом уже запретили. Патроны на вас тратили, расстреливали.- Говорила я, пока перезаряжала пистолет. Все-таки наградное оружие это не боевое. - Так что не дëргайся, а то одним простреленным коленом не отделаешься.
Приезда милиции мы ждали вместе. Я, сидя на стуле, Лихо, развалившийся на столе, и начинающий утробно рычать, стоило мужику пошевелиться, и сам мужик, скрючившись и скуля на полу.
- Бабушка, отпустите. Я никому не расскажу, правда! Я больше к вам не приду, - подвывал он.
- Да я уже сама всё рассказала. Вон, милиция сейчас приедет. Что же я, зря ребят что ли сорвала? - усмехнулась я. - И прийти ты ко мне не сможешь, потому что уедешь за колючую проволоку. Сейчас на тебя столько висяков повесят, за три года показатели раскрываемости поднимем.
- Анна Тимофеевна, - уже скоро раздалось от порога, я же знала, кому звонить.
- Михаил, вы приходите, а то я нашего гостя одного оставить не могу, - крикнула я. - Дикий он совсем, невоспитанный. На старушек кидается, вон вся рука в синяках, пришлось защищаться.
По инстанциям меня, конечно, потаскали, чуть наградной пистолет не забрали. Но моё славное прошлое, возраст, синяки на руке и хорошо получившиеся на креме пальчики нападавшего сыграли свою роль. Хотя главным конечно было то, что пришедший ко мне разводила оказался весьма ушлым малым. Несколько девок из разных отделов соцзащиты сливали ему информацию о старушках лет так шестьдесят пять и старше, и у кого родни не было. По крайней мере здесь и близкой. Дети там, внуки. А вот квартиры были, и были в собственности. За прошедшие полгода он уже выселил таким образом почти полтора десятка стариков. А его друзья-коллеги, хотя вернее их назвать моральные калеки, пенсионеров ещё и запугали. Первые полученные таким образом квартиры уже выставляли на торги.
Так что вовремя этот чудик решил завалиться ко мне в гости. Ну, или наоборот, не вовремя для себя. Хотя понять его можно. Квартира не из простых, лакомый кусочек. А значит, пройдёт время, и придут другие ребята. Более подготовленные с сильным покровителем.
Служба в разведке приучила слышать и видеть подсказки вокруг. А тут сама жизнь предупреждала. Квартиру я продала. Часть денег добавила к тем, что были спрятаны за фотографиями, часть вложила в свою дачу, а часть перевела Дине. Возможности у неё уже были не те, а Альку надо было учить. Хотя к двенадцати годам наш лисёнок окончательно решил, что будет археологом. Посмотрим, что будет к окончанию школы.
Квартиру я продавала с условием, что мне помогут переехать на дачу. Да и покупателя я сама выбрала из всех. За хлопоты скинула цену.
- Анна Тимофеевна, вы ж ведь поняли, что я со своим прошлым, - внимательно смотрел на меня исподлобья Олег, которого за то самое прошлое знали не по фамилии, а по прозвищу "Лесоруб".- А квартиру продали, скидку сделали. Я знаю, где вы теперь живёте, куда вещи отвезли. И вот непонятки у меня. А почему?
- Про прошлое знаю. Как и ты про меня, - не собиралась я играть с ним в непонятные угадайки. - И про то, что свои правила у тебя есть. Ты закон не уважаешь, считаешь, что раз можно прожать с помощью силы, то надо выжимать. Но есть границы, которые ты не переступишь. А уж если и решишь, что я зажилась, то всегда можно сказать, что фамилия обязывает. Да? Олег Павлович Раскольников? А почему именно ты... На квартиру глаз положили, да ты знаешь, я не скрывала. Эти зубы пообломали, другие придут. Позубастее. А теперь я это вижу так. Приходят бравые ребята, квартирку отжимать, а ты им такой красивый, дверь и откроешь. Они удивятся и спросят, а где бабушка. Уж будь другом, ответь им, мол, я за неё. Представляю их лица.
Лесоруб Раскольников пару секунд молчал, видимо представлял себе эту картину, а потом начал просто ржать.
- Анна Тимофеевна, будь вы младше ну хоть на тридцать лет! Женился бы! Вот честно! - заверил меня Олег.
Ведомственная дача стояла в тихом районе, среди пары десятков ещё таких же дач. Здесь давно был и свет, и удобный подъезд. И даже газ был подведён. В своё время была возможность, когда вели ветку к частным домам высоких чиновников. Я ей воспользовалась. И хотя в домике стояло аогв и была колонка, печку я тоже разбирать не стала. Мне это напоминало о доме и детстве.
Новый забор и дорожки по участку радовали взгляд. Сад буйно цвëл, напоминая мне самую главную весну в моей жизни. А сама эта жизнь текла тихо и размеренно. Рутинно. Но в старости уже начинаешь находить особую прелесть в этом однообразии. Даже Лихо всё больше предпочитал спать рядом со мной, а не охотиться или увеличивать количество чёрных котят в нашем дачном посёлке. Солнце моей жизни уже уверенно катилось к закату.

Октябрь девяносто восьмого полыхал огнём рябин. В дачном посёлке, что всё увереннее с каждым годом терял статус дачного и превращался в совершено обычный жилой посёлок, как-то было принято сажать рябины и липы. Вот и тонули мы по весне в белой пене цветущих рябин, дурманил голову в июле медовый аромат золотых цветов липы, осенью любовались рубиновыми гроздьями, а зимой слушали гомон и перекличку прилетевших полакомиться мороженой ягодой птиц. Я и сама порой срывала несколько ягод во время прогулки и отправляла в рот, жмурясь от удовольствия и белизны снега кругом.

Гуляла я подолгу. Медленно, никуда не торопясь. Наслаждаясь любым временем года и беседуя с Лихо. Вот и сейчас я остановилась и подняла голову, наблюдая за кружащимися листьями. Лихо отошёл в сторону и развалился на чем-то приглянувшейся ему охапке опавших листьев.

- Ооой, какой котик! Это у вас бенгал, да? - остановилась рядом недавно ставшая мелькать в посёлке девушка. - Здравствуйте!

- Здравствуйте, - чуть склонила голову я. - Не знаю. Мы с Лихо случайно познакомились, так что о его семейных связях мне ничего не известно.

- Ой, я Катька, - едва заметно дёрнулся уголок губ новой знакомой, выдавая, что собственное имя ей не нравится.

- Катя, красивое имя. - Произнесла я. - А почему вам оно не нравится?

- Да ну, простое какое-то. Как козу или овцу какую, - пожала плечами девушка. - А можно я вашего котика поглажу?

- Я не против, но Лихо у нас кот с характером, может и нашипеть, - предупредила я.

- Как и все мужики, мой вон тоже всё ворчит, что развожу телячьи нежности, а он терпеть все эти сюсюкания не может, - улыбнулась Катя.

- А я Анна, Аня. И знаешь, можно всю жизнь Нюркой проходить, а можно и Анной Иоановной. Тут всё зависит только от того, как ты позволяешь к себе относиться, - улыбалась я, наблюдая с каким снисхождением Лихо позволял себя гладить.

- Спасибо, - поднялась Катя. - Кошек очень люблю, но завести не могу. Сама на птичьих правах, а в общежитие нельзя. Вы извините, что я вам вот так навязалась.

- Ничего страшного, - ответила я. - Старость любопытна и любит разговоры.

А уже на следующий день мы с Лихо встретили Катю, идущую с сумкой через плечо. Девушка явно покидала посёлок.

- Уезжаете, Катя? - спросила я.

- Да, погостила и хватит, - постаралась улыбнуться расстроенная девушка.

- Жаль, кое-кто вон явно рассчитывает, что красивые девушки гладить его теперь будут на ежедневной основе, - пошутила я. - Не буду задерживать. Счастливого пути.

Неделю спустя Лихо нагло побежал впереди меня. Похоже, что маршрут прогулки он решил выбрать самостоятельно. Обычно он эту сторону посёлка не любил. Слишком много собак. Возле крайнего от леса дома кот заметно замедлился.

- Доброго дня, Дмитрий, - поздоровалась я. - Как-то вы слишком нарядно оделись для ремонта машины.

- Здравствуйте. Да я не собирался её ремонтировать. Надо срочно в город доскочить, да что-то забарахлило. - Раздражённо пнул по колесу своей хонды мужчина.

- Да уж... Когда интересно кто-нибудь додумается хоть киоск какой открыть. Продукты вечно берёшь с запасом, а чуть что кончится и уже надо в город ехать. - Сочувственно улыбаюсь я.

- Я не за продуктами, - вздохнул Дима.

- Да я понимаю. Перед встречей с продуктами мужчины не бреются, - хмыкнула я. - Так Катя твоей гостьей была?

- Моей. Да соплюшка она! Девятнадцать лет всего. И мне сорок! И кроет меня иногда. Ну, вы знаете. Вот что она могла во мне найти? - вырвался у него, похоже, самый главный вопрос.

Отец у Дмитрия был военным в высоком чине, но из тех, кто свои погоны и награды заслужил потом и кровью. А вот мама Диму баловала. Единственный сын, что уж. После очередного привода в милицию во время пьяного дебоша, отец отправил парня служить. И не куда-нибудь, где потеплее. Владимир Романович напряг всех своих друзей, но запихнул парня аж в Псковскую дивизию вдв. Специально, чтобы мама с пирожками ездить не начала. Мама плакала и просила сына хотя бы перевести, но Владимир Романович не сдавался и говорил, что это проверка. Если его сын, то отслужит как положено и вернётся мужиком, которому не стыдно руку подать при встрече. А если будет ныть, скулить и проситься обратно, значит, жена ему подкидыша приволокла.

Дмитрий не только достойно отслужил свою срочную службу, но и вместо дембеля отправился в Афганистан. Через три года попал в госпиталь с ожогами на половину тела. Вернулся домой, где уверенно вставал на ноги, бегал, возвращал телу былую силу. А потом вновь уехал в Афганистан. Родителям сказал сам и предупредил, что будут мешать, всё равно уйдёт. Только они его могут больше не ждать.

- Мой. Полностью. Мать в его рождении участия, похоже, не принимала. - Ещё по фронтовой привычке скручивал табак в бумажку Владимир Романович.

Дмитрий лет десять как осиротел. Мать ушла раньше, подорвала сердце, ожидая сына. Отец встречал сына из Афганистана при полном параде, при всех жал руку. Сыном он гордился безмерно. После смерти отца жил Дима один, Катя вообще была первой, кого он привёл в этот дом. Да и ранения, война... Не проходит такое без следа. Ни для кого.

- Так у неё бы и спросил, - улыбнулась я. - Красивая девушка, приятная. Только ведь придётся сюсюканье терпеть, Дим. Как же ты с этим справишься?

- Да ей бы ровесника найти, романтичного дурачка какого-нибудь. Чего там молодёжь хочет? Чтоб дискотеки эти их, клубы. А не я с кошмарами и половиной тела в шрамах после ожогов. Только... - Нахмурился Дмитрий. - И побыла здесь пару недель всего, а уехала и пусто стало. Теть Ань, вот что делать?

- Дим, а ты представь, что дурачка ровесника она вот уже нашла. За неделю-то да в обиде, долго что ли? Ну, и куда ты её с такой ревностью, что глаза сверкают, как у моего Лиха, отпустил? - покачала я головой.

- Да за языком я не следил. Катька, Катюха. А тут разозлился и ляпнул, что имя как у овцы и сама себя ведёт также. Ну, она мне и сказала, что Катька может и как у овцы, но в России двух императриц Катьками звали. Занавески, из-за которых весь скандал разгорелся, довешивать не стала. Те, что повесила, сорвала и в мусор кинула. Вещи собрала и только дверью хлопнула. - Поделился подробностями Дмитрий.

- А, так она в твоей берлоге уют решила навести, а ты её обидеть за это умудрился, - развернулась я, чтобы продолжить прогулку. - Аукнутся тебе ещё эти занавески, Дима, ох аукнутся. Не знаю, чего там вся молодёжь хочет, но конкретно твоя хочет котёнка.

Вроде не касающаяся меня ситуация из чужой жизни вдруг почему-то заставила задуматься о своей.

- Знаешь, Лихо, а вот ради меня никто занавесок вешать не захотел. Да и никому без меня пусто не становилось. - Даже с какой-то обидой прозвучало.

Даже Лихо похоже её услышал, потому что обернулся и внимательно на меня посмотрел. - Ну, что ты так смотришь? Может я тоже бы сейчас ждала бы внучку или внука со школы. Или ругалась бы из-за занавесок. Только видишь, не встретилось в жизни того мужика, ради которого рискнула бы. Ещё раз. - Вздохнула я. - Или может я насмотрелась на отца... А таких как он, настоящих, может, уже и вовсе нет. Не перешли рубежа сорок пятого.

Лихо вернулся ко мне и потëрся о ноги с громким мурлыканьем, словно успокаивал и напоминал о себе одновременно.

- Зябко что-то. Пойдём домой, - решила я.

Но и дома этот озноб не проходил. Даже присланная сестрой в подарок на последний день рождения тёплая шаль не помогала.

- Похоже простыла. И где умудрилась? Хотя осень и старость друг с другом не ладят. - Поставила я на столик рядом с креслом у печи бутылку кизлярского коньяка Багратион.

Вспомнилось, как сама рассказывала Але о любимой шутке князя, в честь которого и назвали напиток, о своём носе. Взгляд сам побежал по фотографиям, вырывая из небытия вспышки воспоминаний. Вдруг навалилась усталость и такая неприятная сонливость. И в горле словно начала ощущаться горечь от близких пожаров. Мысли метались, пытались вырвать из оцепенения, заставить действовать.

Заболела? Возможно. Опьянение? Нет. Я и глотка не успела сделать. Наверное, забыла заслонку печи, и угарный газ пошёл в комнату. Я попыталась встать, но ноги подвели, и я упала. Тяжесть навалилась на грудь. С огромным усилием я сфокусировала взгляд. Лихо уселся на моей груди, перебирая лапами и не отводя от моего лица горящих янтарём глазищ. Где-то мелькнуло воспоминание, что у моего кота один глаз не видит и затянут белой плёнкой. Почему-то показалось важным удостовериться в том, что это точно мой кот, именно сейчас.

Горящий янтарь затянул как течением, когда пытаешься сопротивляться, но тело перестаёт слушаться.