Три сестры.Таис

За окном среди жёлто-красного буйства осенней листвы, полыхали тяжёлые грозди рябины. Побитые первыми ночными заморозками ягоды приобрели терпкую сладость и слегка щипали язык. Я прекрасно помнила этот вкус. В моём поколении многие останавливались у рябины и отправляли в рот горсть другую чуть забродивших ягод.
В саду на даче Анны росла шикарная ель. Её тяжёлые, с сизо-голубым отливом хвои, лапы сейчас выбивались из общего окраса и притягивали взгляд.
В тёплой комнате было куда как менее спокойно, чем за окном. Алька спорила с отцом. По любому поводу, и только тихое "кицунэ" от Курико, моей верной подруги и тени, заставляло дерзкую девчонку немного сдерживаться. Да присутствие Дины. Бабушку наша чернобурка не расстраивала, о многом молчала, многое терпела. Чтобы не волновать.
Я почти не участвовала в разговорах, предпочитая рассматривать старые фотографии на стенах. И старалась запомнить родных. Почему-то я уже знала, что скоро уйду следом за Анной. Как ушла следом за ней на фронт. Мы были похожи внешне между собой, обе уродились в мать. Погодки, мы старшинства не делили. У нас обеих была младшая сестра. Вот за ней мы присматривали.
Даже службу нам судьба определила похожую. Только она была из тех, о ком родственникам было лучше даже не вспоминать, а я шла в боевой части. И для сестры война закончилась девятого мая, для меня только в сентябре.
Две недели в Берлине и мы получили приказ о переброске на восток. Наша часть была приписана к Забайкальскому фронту и отдана в общее подчинение маршалу Малиновскому. Перед формированием единого фронта мы делали остановку в Иркутске. На выданном увольнительном я гуляла по городу.
Здесь не было бомбёжек. К счастью. Город смог сохранить свои дома и улицы. Но ни у кого язык не повернулся бы сказать, что сюда война не дошла. И дело даже не в том, что и отсюда уходили на фронт отцы, братья, мужья, сыновья. А в особом взгляде. В выражении упрямо сжатых губ. Когда за годы вырабатывается привычка не обращать внимания на тяжёлый труд и выполнять работу пока хватает сил. А когда силы заканчиваются, то раз за разом переступать через себя, но ни в коем случае не задерживать выход танков, выпуск снарядов и взлёты самолётов.
Тревога за родных и голод накладывали на эти лица тот отпечаток, что и много лет спустя не уйдёт. И будет отличать тех, кто сжигал себя непосильным трудом, но вкладывал в руки солдат оружие для победы.
И как бы это странно не звучало, но сюда ещё не докатилась победа. Здесь лишь чуть сбились с ритма, словно вслушиваясь в отдалённое эхо, и вернулись к тому ритму жизни, в котором жили все четыре года.
Я гуляла по городу, разглядывая множество деревянных домов. Вот удивительно насколько по разному выглядят дома из дерева. Вроде и старый дом, и угол уже в землю ушёл, а от него странным и необъяснимым образом веет теплом. А вот тот гордый и крепкий, а контора он и есть контора.
- Тётя, а вы офицер? - всё-таки осмелился ко мне подойти один из стайки мальчишек, что уже минут двадцать наблюдала за мной.
- Офицер. А что? - улыбнулась я.
- А правду говорят что сейчас солдаты едут из самого Берлина? Вы в Берлине были? - тут же подбежали остальные.
- Была. - Пока не понимала, к чему эти вопросы.
- А правда что главный штаб немцев совсем разрушен? - строго нахмурив брови спросил тот, что первым со мной заговорил.
- Правда. Рейхстаг повержен, а наши, советские солдаты подняли над ним наш флаг. - Ответила я.
- Значит... Победили же? Да? - прозвучало тут же.
- Да. В это пока трудно поверить, - улыбнулась я. - Но мы смогли. Теперь только восстанавливать очень многое. И жить. Нам всем выпала важная и сложная задача. Ведь жить придётся не только за себя, но и за тех, кто вырвал победу ценой своей жизни. И о них нужно помнить.
Мальчишки переглянулись. Но только кивнули и убежали. Тогда, летом сорок пятого люди одновременно радовались и боялись поверить. А для нас война и вовсе закончилась только десятого сентября, когда Квантунская армия полностью капитулировала и приняла приказ своего командования, который предписывал прекратить военные действия ещё двадцатого августа. И даже подписанный второго сентября акт о капитуляции не заставил сложить оружие многих японских солдат и офицеров. Они действовали часто вопреки ему, оказывая ожесточённое сопротивление по линии Забайкальского и второго Дальневосточного фронта. Особым оплотом такого сопротивления стал район Муданьцзяна. Но подразделения пятой армии перемололи линию обороны врага.
В составе подразделений Забайкальского фронта я прошла удивительный путь. И даже война не смогла закрыть мне глаза на то, что меня окружало. Бескрайние степи, пустыня Гоби. Но самое сильное впечатление произвели на меня хребты Большого Хингана. Что-то необъяснимое рождалось в душе, когда я стояла на краю каменных уступов и смотрела в даль. Ощущение себя, как мелкой и суетливой песчинки на ладонях кого-то могучего и настолько далёкого, что ему даже дела нет до всего нашего существования.
После разгрома калганской, солуньской и хайларской группировки противника, война для моей части закончилась. Настал момент, когда мы начали исполнять и прямые функции частей НКВД. Огромный поток документов, данных и военопленных, выводил нас из состава действующих боевых частей и превращал в комендантские войска.
Тяжело пробуксовывая, заработала машина по разоружению местного населения и зачистки от реакционных организаций. Регулярные прочëсывания местности, охрана складов. И военнопленных.
Здесь помимо прочего нужно было ещё и установить подлинность предоставленных данных. Проблема была в знании языка. Активную помощь с переводом нам оказывали бойцы и офицеры из Монголии и Китая. Многие из них выбыли по ранению, но продолжали служить, используя знание и русского и японского языков.
Удивительное было время, когда девочка из районного села Пензенской области могла свободно разговаривать на немецком и латыни, а паренёк из степей Монголии, часто не владевший счётом дальше сложения и вычитания до сотни, совершенно легко говорил и на русском, и на японском. Встречались и те, что ещё и знали и китайский. Причём с особенностями произношения нескольких провинций.
Двенадцатого сентября сорок пятого года я прибыла в город Хабаровск. Меня назначили на спецобъект номер сорок пять на территории Хабаровского лагеря для японских военнопленных номер шестнадцать. Здесь размещался высший командный состав японских войск и их союзника. Большинство из тех, кого отправили сюда и в находящийся здесь спецгоспиталь по постановлению Государственного Комитета обороны относились к офицерскому составу.
И конечно я не могла предположить, какую роль сыграет в моей жизни постановление за номером девять тысяч восемьсот девяносто восемь.

Похороны сестры к удивлению не оставили тяжёлого ощущения утраты. Светлая грусть, понимание, что одной из опор моего мира больше нет. Наверное, мне будет не хватать её спокойствия и сдержанности, её строгости и умения в самый сложный момент собраться и сконцентрироваться на главном.
Я никогда не рассказывала ей, но мне хотелось бы хотя бы однажды поработать с ней вместе. Но с пятьдесят третьего года мы оказались с ней в разных ведомствах. Она ушла по линии безопасности, что было логично для разведчика. А я боролась за порядок внутри страны.
Погружëнная в свои мысли, я пропустила появление гостя. К новому хозяину дачи сестры зашёл кто-то из знакомых. С интересом наблюдала, что Олегу Павловичу, известному среди "уважаемых" людей как Лесоруб, выражают соболезнования.
- Вы не подумайте чего, - подошёл он ко мне. - Просто все считали, что Анна Тимофеевна мне родня. Тётка или бабушка там.
- Так и хорошо, что так считали. Думаю, Анна это тоже понимала. Может и последние годы для неё прошли спокойнее из-за этого убеждения окружающих, - улыбнулась я, давая понять, что ничего против я не имею. - А это что за порода такая? Я похожих только в Туркменистане видела.
- Оттуда и есть, Гарик их разводит. Алабай. Сюда кобеля на вязку возил, вот щенков смотрит. - Ответил мне Лесоруб, наблюдая за тем, как Алька с разрешения хозяина собаки, угощает пса. - Гарик, ты смотри, чтобы твоё чудовище чего не сотворило!
- Ты зачем глупости говоришь? - засмеялся хозяин пса. - Хан у нас воспитанный, вон смотри, благодарит за угощение.
- А чего он вертится? - волновался Олег Павлович.
- Так во всей красе себя показывает, статью хвалится! Думаешь часто на него красивые девушки с таким восторгом смотрят? - спокойно наблюдал за псом и Алькой гость.
- Да он же обалденный! - сверкала глазами лисёнок. - О! Он мне лапу дал!
- Счастья-то сколько, собака лапу дала, - фыркнул вышедший на улицу Костя.
- Так завёл бы дочери щенка, если она от собак так млеет, - присоединился к разговору Гормоза.
Младший племянник только скривился, но ничего не сказал. Зато вечером, когда Олег вернулся после недолгого отсутствия, и положил на колени Альки какой-то шевелящийся комок, Косте было что сказать, но его уже никто не слушал. Сама Алька уже успела несколько раз поблагодарить за подарок, и даже назвала щенка Дарсом, от слова подарок.
Мелкий пушистый щен, ещё даже на дрожащих лапах, уже морщил нос, показывая ещё совсем детские зубки, встав перед Алькой, когда Костя попытался возмутиться.
- Ну, всё, признал хозяйку, - захохотал Игорь.
- У меня жена аллергик, ну какая собака в доме? - ответил ему младший брат.
- А ты думаешь, твоя дочь этого не знает? - похлопал его по плечу Игорь.
Пока Константин ещё надеялся урегулировать этот вопрос, Алька сняла с руки золотой браслет-цепочку и надела на шею щенка.
- Извини, Князь, - только пожал плечами Лесоруб.
- Может, оставим девчонку ему? Через год замуж выйдет... - задумчиво протянула я, обращаясь к Курико.
- Нельзя, - спокойно ответила подруга. - Она за три дня из этого мужчины верёвки вьëт. Посмотри, как внимательно он наблюдает за кицунэ, чтобы ей угодить. А ей нужна стальная воля, иначе удержать её от её же характера не смогут. Такой мужчина ей только навредит и окончательно избалует.
- И то верно, - согласилась я, возвращаясь в воспоминания.
Над камином висели три фотографии. Анна, в пальто с высоким воротником и шляпке с вуалью. Поздняя осень сорок четвёртого. Рядом моя фотография, примерно это же время, только год спустя. И Дина. Почти десять лет спустя, летом пятьдесят пятого, в строгом синем платье с белым ремнём на фоне школьной доски. Здесь уже год с того дня, когда она, будучи на последних месяцах беременности, сбежала от мужа через всю страну. Муж остался офицером в части на Дальнем Востоке, а Дина у нас стала завучем в школе рабочей молодёжи на Кубани.
Я вернулась к собственной фотографии. Шинель просто накинута на плечи, руки в карманах форменной юбки, волосы собраны в низкий хвост... Сердце пропустило удар. По одному экземпляру этой фотографии я отправила сестре и домой, маме с бабушкой и Диной. А свой давно потеряла. Потому и забыла.

На заднем фоне, прямо в камеру смотрел полковник японской императорской армии, личный адъютант генерал-майора Номура Токиë, аристократ неизвестно в каком поколении, скрывавшийся в советском лагере для военнопленных, под видом совершенно другого человека.

Во время взятия Хайлара был ранен и в плен попал из госпиталя. В вещах рядом с его койкой были документы на имя капитана Норайо Кудо, поэтому и решили, что это он. Пришедший в себя мужчина подтвердил, что его имя Норайо Кудо.
В лагере многие из пленных офицеров вели себя спокойно и сдержанно. На допросах отвечали прямо и без видимых попыток скрыть что-то. Вскоре, из общей массы выделились те, кто шëл на контакт. Среди таких был и Норайо.
А руководство лагеря в тот период получило приказ максимально восстановить план крепости Хайлар, где фактически был огромный подземный город. А главное, мы должны были узнать какие исследования проводились в биолабораториях под Хайларом японскими врачами. Поэтому те, кто попал в лагерь из Хайлара, интересовали руководство.
Норайо Кудо считался одним из "лояльных" японцев. Помню на первом допросе я спросила его, почему после столь ожесточённого сопротивления, которое оказал гарнизон крепости, многие офицеры так спокойны и даже доброжелательно настроены.
- Пока шла война, мы выполняли долг аристократов и офицеров перед своим императором и страной. Сейчас мы принимаем то, что предначертано судьбой. Противится предписанному глупо и только ухудшит положение. Нужно жить в тех условиях, что предлагает тебе жизнь. - Охотно пояснил мне мужчина. - Эту философию нам прививают с рождения. Могу и я позволить себе задать вам вопрос?
- Задавайте, - разрешила я.
- Вы не носите украшений. Хотя с вашим положением, вы наверняка можете себе это позволить. - Задал он вопрос о чём-то на первый взгляд несущественном. - Но не снимаете кольца с бирюзой, которое вам явно велико. Это амулет?
- В Советском Союзе не верят в амулеты, талисманы и духов, - улыбнулась я, уже зная, что японцы во всё это как раз очень верят.
- В духов предков тоже? Связь между родными душами? - спросил Норайо.
- Связь между родными душами, мы называем любовью к семье. Это кольцо принадлежало моей бабушке. Ничего ценного и особенного. Обычное женское колечко, которое можно было купить в любой ювелирной мастерской до революции. - Не видела я ничего страшного в том, чтобы рассказать. - Дед часто дарил бабушке такие. А бабушка уже дарила нам, своим внучкам. Это моя бабушка подарила мне на моё восемнадцатилетие, перед тем, как я ушла на фронт. Оно мне действительно велико, поэтому держится на пальце за счёт нитки, привязанной к пальцу. Это память о доме.
- То есть, ваш дедушка подарил вашей бабушке, а она вам, и вы его носите, как кусочек дома? Получается, что это семейное кольцо? - сделал свой вывод японец.
Только потом, много лет спустя, я смогу по шагам разобрать, как искусно сыграл Норайо, приучая меня к себе и вот такими разговорами, по капле, заставляя меня воспринимать его иначе, чем пленного врага. Но тогда я не знала этого. Анна бы наверное поняла, что японец пытается психологически перейти мою личную границу свой-чужой. Но её рядом не было, а Норайо не только максимально подробно рассказывал всё, что знал по тем вопросам о Хайларе, что возникали вновь и вновь, но и о Японии и даже о своей семье.

- Подожди... - не верила я тому, что слышала. - Куда твой отец отдал твою сестру? Точнее, как ты сказал, продал!
- В окейе, моя сестра была мэйко госпожи Тэруко, которой покровительствовали в разное время и император, и наш примьер-министр. - Прикрыл улыбающиеся глаза Норайо.
Я встала и подошла к окну. Там, за дрожащим от порывов ветра стеклом, бушевал конец ноября. С острой, застывшей ледяной кашей, набрасывающейся на любого, кто выходил из-под защиты стен. Многие из военнопленных успели занять простые должности в лагере. Были выделены те, кто мог быть переводчиком. Спокойный и дисциплинированный Норайо Кудо конечно был среди них. Как был он и в числе тех, кто предупредил руководство лагеря о готовящемся руками наших вчерашних союзников мятеже. Точнее волнение. А господа из штатов быстро бы оказали помощь союзникам и переправили бы военнопленных из Харбина в Америку, где уже спокойно вытянули бы всё, что посчитали нужным.
Между нашими государствами началась гонка во всех видах вооружения. И за такими вещами, как документы по биолабораториям японцев в Харбине, началась настоящая охота.
- Буду откровенен, возможно и во вред себе. Даже сюда проникают разговоры о лагере в Вайоминге. А у американцев есть ясная цель, и вряд ли они будут считаться с жизнями японцев на пути её достижения. Хиросима и Нагасаки могут это подтвердить. - Ответил мне он, на вопрос, какая разница самим японцам. - И кому-то показались обещанные гарантии весомыми. Но другие в это не верят. Поэтому многие и решили предупредить.
- Американцы ищут строителей Харбина, - поделилась в ответ информацией и я.
- Не найдут, - покачал головой Норайо. - Строительство и обустройство шло в несколько этапов. Строители были привезены специально для этих работ из подконтрольных провинций Китая. По окончанию работ, все были расстреляны. Ещё в сорок втором году. Разве ваша разведка этих сведений не получала?
- Боюсь это куда выше моей компетенции, - обсуждать просчёты руководства я тогда не собиралась.
Но всё же... Когда я поняла, что ни каких срочных мер не предпринимается, я передала информацию наверх лично, минуя хабаровское руководство. Реакция не заставила себя ждать. Были сняты несколько человек из управления, сменилась и верхушка руководства лагеря. На какие-то должности встали вновь приехавшие люди, какие-то закрыли за счёт повышения тех, сотрудников, что уже работали в лагере. А некоторые места закрыли за счёт сотрудничавших с руководством военнопленных.
На повышение пошла и я. Моим постоянным переводчиком стал Норайо Кудо. Он и ещё несколько японцев переселились из бараков в длинное здание, где раньше располагался какой-то склад. Сейчас здесь ничего не хранилось, даже документы отсюда уносились в другое здание, под охраной. А на ночь закрывались все двери, на окнах стояли решётки и в свете прожекторов даже ночью всё здание было как на ладони.
Здесь оставались на ночь и японцы-переводчики. Небольшие клетушки, где окно из-за холодного ветра и щелей было сомнительным достоинством, а отопление держалось на печи-буржуйке. И если дров не хватало, то к середине ночи это помещение остывало так, что казалось, что здесь холоднее, чем на улице.
Но Норайо и его товарищи не жаловались. А удивляли скромностью в запросах. Один попросил разрешения взять старое ведро и пересадить в него какой-то хвойный куст. И мог часами что-то там подравнивать, подстригать и подрезать. За оставленные ему ножницы, он благодарил поклонами.
- Товарищ полковник, это рискованно. Металлические ножницы опасный предмет. И вы не хуже меня знаете, сколько способов их использования можно найти. От оружия до отмычки. Оправдан ли риск? - прямо спросила я у своего начальника, позволившего это послабление.
- Вот по уставу ты права. Но знаешь... Война закончилась. И здесь, - постучал он по своему лбу. - Тоже её надо заканчивать. Эти люди, наши вчерашние враги. Работают, и условия тяжёлые. Ну, так у нас вся страна сейчас работает, и условия у очень многих даже хуже. Но ничто не мешает нам помочь тем, кто вокруг, сохранить радость в жизни. Это для нас важно.
- Почему? - удивилась я.
- Потому что это значит, что не смотря ни на что, мы видим вокруг людей. Таких же как и мы. - Посмотрел куда-то за горизонт полковник.- А иначе мы ничем не отличаемся от тех, с кем воевали. Таблички на концлагерях можно было сменить и всё.
Я иногда вспоминала эти слова, прокручивала их в мыслях, как кино. И наблюдала за пожилым японцем, который совершал целый ритуал. Выносил ведро-горшок на улицу, ровнял, только ему видные миллиметры, что-то там стягивал и сплетал в веточках. И всегда тщательно убирал то место, где работал.
- Зачем он это делает? - спросила я у Норайо.
- С одной стороны, это искусство. Не каждому оно дано. Бонсай требует терпения, внимательности и умения очищать свои мысли. - Ответил Норайо, как всегда подробно. - Это помогает сохранить ясный ум в сложных ситуациях. А забота о ком-то, пусть даже растении, позволяет остаться человеком.
Я улыбалась, когда пришла к мысли, что наверное, это хорошо. Что мы все вспоминаем, что мы люди. А такие, как мой начальник и этот японец, это первые ласточки.
А ещё я вспоминала отца. Он о многом разговаривал с нами.
- Ну чем ты девкам голову забиваешь? - ворчала бабушка, его мама, что жила с нами. - Сам-то где бредней этих хвилосовских набрался? В университеты я тебя не отдавала, и за такую науку оплочено не было.
- Жизнь отдала, мама. Она и забесплатно порой учит лучше любых университетов, - улыбался отец.
- Это да. Щедрая какая! Как бы от той щедрости и науки не помереть раньше времени! - к бесплатному бабушка относилась всегда настороженно.
И коммунизм, который все вокруг строили и в который все верили, считала лишь утопией.
- У каждой вещи должен быть хозяин. Потому что хозяин несёт ответственность! Нет ответственности, нет порядка. И спросить не с кого. А человек, он хоть и тварь Божия, но на Бога особенно-то не надеется, и жить как муха не может. Оттого и должно для каждого иметь свой угол, свою рубаху, свою гармонь. Ну и дальше там! Даже придурь какая, и то, у каждого своя. А иначе разброд и шатание, отсюда недостачи и упадок хозяйства. - Объясняла она нам.
А сейчас чужие слова каким-то образом сплелись с моими воспоминаниями.
- Человеком быть сложно, - говорил отец. - Как по длинной-длинной лестнице идти. Сначала нужно принять, что ты сам живой и обычный. И пользы-то от тебя особой нет. Вот зачем я нужен?
- А как мы без тебя? - вскидывалась сразу Дина.
- Вот видишь, польза от меня, потому что вы есть. Матери помочь, вас и жену беречь и растить, - гладил по тёмным волосам отец. - А вот понять, что когда сам по себе, то и толку от тебя нет сложно. А потом ещё нужно принять, что другие тоже люди. Ничем не хуже, может отличаются чем... Я вот однажды настоящего негра видел. Чёрный, как мой сапог. Языка не знает, на каком он говорит тоже не поймёшь. А вот песни пел, сидит, мурлычет что-то себе под нос. Может о родных местах, может о любви. Человек же! Там глядишь и новая ступенька. Понять, что все мы люди - тяжело. Это тоже труд. И вот я понял это, и рядом кто-то понял. И я знаю, что он, этот кто-то, не поленился этот труд принять. А значит, его за один этот труд понимания уже нужно и можно уважать. И только ты уважение к другим в себе принял и воспитал, а тут вот ещё одна ступенька. Уважаемых людей ценят! А умение ценить не только своё и себя, но и других, это пожалуй самая сложная наука.
Я те слова отца запомнила на всю жизнь. Много лет спустя я захлебнувшись от возмущения буду пересказывать их внучке. Когда застала Альку и Гену над какой-то картой.
- Если ты пошлёшь своих людей сюда, то из-за укреплённой линии обороны, у тебя будут большие потери! - оба племянника ни таланта, ни желания продолжить семейную традицию военной службы не имели, поэтому Гена воспитывал внучку на военных картах и схемах сражений.
- Это необходимые потери, - заявила шестилетняя тогда малявка.
Вот тогда я вспылила. И старалась донести до ребёнка, что это не сухие цифры. За этими цифрами стоят люди. У которых семьи, которых ждут... Много рассказывала ей о нашем отце, который тоже где-то может фигурировал как "необходимая потеря".
А после победы и окончания Отечественной войны и на восточных границах, я сама старалась стать человеком и вспомнить, что вокруг люди! А не просто враги. Мир уничтожил деление всех на своих и чужих в ситуации, когда либо ты и чужого, либо тебя. А нам необходимо было это принять. И я видела путь к этому принятию.
Нужно просто было не отнимать у других радость жизни и относится с уважением к чужому стремлению быть человеком. Поэтому, когда Норайо через пару месяцев совместной работы по сбору информации и переводу документов попросил разделить с ним чаепитие, я не отказалась. Только с интересом рассматривала кривоватые горшки и чашки-пиалы.
Такую посуду лепили сами военнопленные и обжигали на небольшом кирпичном заводе, куда их большую часть возили на работу. И ничего предосудительного в том, что чаепитие проходит в комнатушке военнопленного, я не видела.
- Думаю, что дверь можно прикрыть. Щели там такие, что слышимость, а для желающих и видимость, от этого не изменится, а вот надежда, что сквозняк будет поменьше есть. - Хмыкнула я, оценив внимательность Норайо. - Тем более, что сидеть на полу.
Обстановка в комнате была... На самом деле её не было. Печь и аккуратно сложенная около неё стопка дров. Окно, занавешенное одним из двух тонких одеял. Стул, на сиденье которого лежала стопка чистых вещей, а на спинку вешались те, которые носились сейчас. Деревянная рама, выложенная изнутри брусками так, что получалась такая площадка, сантиметров десять от пола. А на ней заправленная вторым одеялом постель. И постель не барская. Ватный узкий матрас и такая же подушка. Всё-таки это был лагерь для военнопленных, и наличие даже минимальных удобств я считала уже достойным отношением со стороны нашего руководства.
Рядом с кроватью стоял ящик из-под снарядов. Он использовался как тумбочка. Второй, но с заметными изменениями, был столом.
- Это местные травы, - пояснил мне Норайо, показывая на напиток.
Я принесла к чаю купленные недавно на рынке варенье и белые шарики клюквы в сахаре. И завёрнутый в бумагу кружок молочного сахара. Недавно из дома пришла посылка, а бабушка готовила это лакомство изумительно.
Норайо спрашивал о доме, о бабушке и маме.
- Они сейчас остались одни? - хмурился он.
- Нет, служим только я и старшая сестра, - упоминала я об Анне вскользь, считая, что не стоит лишний раз давать возможность расспрашивать о ней. - За бабушкой и мамой присматривает младшая, Дина. Настоящий сорванец, а не девчонка. А откуда ты знаешь русский?
- Мой род из военной аристократии. Когда-то мои предки стояли во главе сëгуната. Но на несколько последних поколений пришёлся упадок. Поэтому и мой дед и мой отец для поддержания хозяйства держали в качестве работников русских пленных. Моряки. Ведь в начале века между нашими империями уже была война. - Ответил он.
- Да, я знаю. Ещё при последнем царе. - Ответила я.
- Как причудливы узоры судьбы. Детьми, я и моя сестра, считали, что этим людям будет приятно, что мы говорим на родном для них языке. И старались выучить русский, чтобы напомнить им о родине. Ведь не смотря на то, что они были пленными и выполняли разные работы, они относились к нашему роду. И мы выросли рядом с ними, для нас они не были чужаками. А теперь знание этого языка помогает мне. - Улыбнулся Кудо, наполняя пиалы. - А китайский у нас знают многие. Браки между нашими народами не редкость. А уважение к родителям, свойственное для наших народов, обязует знать речь рода отца и матери.
- Кто-то из твоих родителей из Китая? - уточнила я.
- Да, моя мать. Я плохо её помню, после рождения сестры она очень много болела. А у отца уже не было денег на её лечение. - Спокойно ответил Норайо. - Принадлежность к аристократии не всегда означает достаток. Последние годы нам помогали выживать наши работники. Благодаря их заботам и труду, к нас был хороший стол и мы не голодали. Потом семью поддержали деньги от продажи сестры в школу гейш.
- Что? - не поняла я. - То есть как это продали сестру? И потом, гейши... Это же публичный дом!

- У нас в стране нет такой мешанины, как во многих других. Человек рождается уже занимая определённое положение. И сразу же получает обязанности, согласно своему происхождению. - Начал объяснять Норайо. - Моя сестра не могла не получить достойного её происхождения воспитания и образования. И моя сестра не смогла бы выйти замуж. Те, кто ниже её по происхождению, даже не рассматриваются. А в дом равного или тем более выше стоящего она должна была принести достойное приданное. На которое у отца не было денег. И моя сестра могла либо остаться навсегда в стенах родительского дома, что противоречит существованию женщины. Ведь женщина рождается, чтобы стать женой и матерью, тем самым прославляя свой род. Либо согласиться на роль наложницы аристократа более высокого происхождения. Гейша же это особое положение. Воспитание и образование они получают такое, что может себе позволить не каждый мужчина-аристократ. Им единственным из женщин позволено говорить о политике, истории, законах. Им позволено присутствовать на театральных представлениях и боях. Внимание гейши ценно. Им гордятся и повышают свой собственный статус. Это совсем не то, что почему-то считается здесь. Гейша никогда не вступает в связь с мужчиной за деньги. Иначе она не гейша. Это запрещено законом! Да, право первой ночи выкупается. Но иначе девушка не станет женщиной. А гейша в первую очередь образец и эталон женственности. Мужчины соревнуются за право оплачивать расходы гейш. А интимная связь остается на усмотрение самой гейши. И её не может быть с несколькими мужчинами.
- В это сложно поверить, - качала головой я. - И звучит так, словно ты гордишься этим. Сам факт... Это чудовищно!
- А для меня чудовищен факт, что молодая и красивая девушка может быть на войне. Быть солдатом или офицером. Разница культур. - Спокойно ответил Норайо. - К тому же, сестра быстро смогла погасить свой долг перед госпожой Тэруко за своё обучение. И к началу войны уже сама открыла школу в Осаки и взяла первых учениц. Далеко не каждая девочка может стать ученицей гейши. Сестре повезло. Черты матери и отца так смешались, что её внешность соответствовала понятиям красоты, но приобрела некую особенность. Изящную изюминку. Из всех возможных, отец выбрал для сестры лучшую судьбу.
- А сейчас? - нахмурилась я.
- Сейчас её судьба мне неизвестна. - Прозвучало в ответ.
- А попытаться разыскать? - предложила я.
- И привлечь к ней ненужное внимание? - предположил он. - Письмо наверняка будет много раз прочитано и перепрочитано. И конечно, найдутся те, кто посчитает, что на меня, находящегося в советском плену, но возможно что-то знающего о Харбине, раз я там служил, можно надавить, шантажируя жизнью и здоровьем сестры. Или наказать. Не все поймут, что связь сестры с семьёй разорвана. И у неё своя судьба.
- Однако, ты явно беспокоишься за неё. Значит не такая уж и большая разница в наших культурах. - Указала я.
Ещё одним уроком культуры стал Новый год. Руководство лагеря решило, что ничего страшного не случится, если в бараках будут стоять ёлки. Японцы даже пытались нам объяснять про то, когда наступает новый год. И слушали нас, про наш праздник. А потом я наблюдала рождение настоящего чуда. Такого, когда становится легче дышать. И в самом воздухе появляется что-то особенное.
На длинные отрезки шпагата мы наклеивали вырезанные флажки. Краска была в избытке только красная. Вот ею половина флажков и раскрашивалась. Получались бело-красные гирлянды. Ими украшали ёлки и натягивали под потолком. А ещё пошли в ход консервные банки. Сначала вырезали дно и крышку, а боковину делили на прямоугольники. Края подгибали и отбивали, чтобы они были не острыми. А на обеих сторонах черной краской писали иероглиф. Красота, любовь, счастье, мир, семья, здоровье... У каждого было своё значение.
И было забавно наблюдать, как накануне праздника мужчины, прошедшие войну, старательно выводили знаки и при помощи гвоздя делали отверстие для верёвки. Зато ёлки сверкали.
В самом большом бараке были поставлены столы. Сегодня был дополнительный ужин. Прямо на столы были поставлены кухонные большие кастрюли с редким здесь блюдом, картофельным пюре с говяжьей тушёнкой. Настоящий чай, пироги, поломанный на дольки шоколад и кубики рафинада.
А потом нас пригласили на улицу. Я оглянулась, но Норайо найти не смогла. Оказалось, что пленные откликнулись на предложение руководства со всей душой. И с помощью охраны смастерили странный новогодний костюм на целую толпу людей. Это был дракон. Больше правда было похоже на гусеницу-многоножку. Но когда это странное существо дёргало головой, подкидывало хвост, и быстро извивалось на пятачке, ограниченном со всех сторон бараками, то уже не замечалось, что его тело состоит из старых одеял и нашитых на них ленточек из списанных простыней. Да ещё и барабаны из ленинского уголка оглушали дробью.
Со смехом и свистом начали меняться те, кто был внутри этого дракона. Уже совершенно стирая деление на тех, кто был здесь на положении военнопленных, и кто охранял. И ото всюду неслись смех и выкрики поздравлений.
- С Новым годом! - подскочил ко мне Норайо.
- С ума сошёл! Не май месяц на дворе! - возмутилась я. - А что у тебя с лицом?
- Я был правым глазом дракона! И чтобы было незаметно, мы закрасили лицо. - Смеялся мужчина, не обращая внимание на холод.
- Это хоть отмоется? - принюхалась я.
- Это гуталин. - Провёл он пальцем по своему лицу и показал мне.
- Пойдём в барак, оденешься. - Уговаривала я.
Смотреть на мужчину стоящего на улице в конце декабря голым по пояс, было странно. В таком виде я видела Норайо не впервые. Он каждое утро подтягивался, отжимался, приседал и бегал. По моему ходатайству, начальник лагеря разрешил ему обегать по периметру весь лагерь. При условии, что он не будет приближаться к ограде, чтобы не нервировать караульных. Но сейчас я отводила взгляд и ëжилась, словно это моя кожа краснела от мороза.
Потом началось веселье кто во что горазд. Пела гармонь, кто-то отбивал чечётку, кто-то проходил в присядку. Я уже ни раз замечала, фляжки, переходящие по кругу.
Появись здесь и сейчас кто-то из руководства, не сносить нам всем головы. А уж сколько бы погон полетело! Но сейчас я только улыбнулась и решила, что пора уходить. Только у ёлки задержалась.
Норайо тоже решил покинуть праздник, о чём уже успел доложить отвечающему. Он сослался на усталость и необходимость отмыть лицо от застывающего на морозе гуталина.
- Антонина Тимофеевна, не в службу, закрой там сама замки, а? - попросил меня ответственный за тех, кто был на послаблении режима.
Их проверяли на ночь и закрывали на навесные замки с внешней стороны двери. Я согласилась, и стояла ждала, когда Норайо при помощи воды и мыла ототрëт кожу. А пока ждала, рассматривала снятую на память с ёлки прямоугольную пластину с неизвестным мне символом.
- Взяла на память что приглянулось? - тихо спросил незаметно подошедший Норайо.
- Не знаю. Просто понравился. Полвечера притягивал взгляд, - призналась я, поднимая глаза на слишком близко стоящего мужчину.
- Этот символ означает любовь, - прошептал он почти у самых моих губ.

Весна сорок шестого начиналась очень медленно. Словно раздумывая, стоит ли? Среди военнопленных тоже царила тревожность. В лагере знали о том, что уже было несколько отправок военнопленных из разных лагерей обратно на родину.
- Не хмурься, - просила я Норайо, прижимаясь к его спине.
- У меня есть причины, - отвечал он. - Если моё имя попадёт в списки, мне есть, что здесь терять. Кого.
Я смущалась и терялась от этих слов, для меня они звучали признанием какого-то особенного своего значения в его жизни.
- Антонина Тимофеевна, - наш полковник старательно обращался ко всем нам по имени отчеству, а не по званиям. - До совещания ещё минут сорок. Надо дать ответ по запросу. И не опаздывайте, директива сверху пришла. Важно.
К нам часто приходили разные запросы. Помимо прочего отвечать на них было моей обязанностью. На некоторые приходилось искать ответы, а на некоторые, как на тот запрос, ответ давало вышестоящее руководство. Мне оставалось только переслать.
Генерал Номура Токиë, находясь на спецобъекте номер тридцать УНКВД в Читинской области, умудрился попасться на организации разветвлённой шпионской сетью. Используя послабление режима он попытался координировать заброску диверсантов. Но его деятельность вовремя выявили и пресекли. И бывший комендант Харбинского укрепрайона давал показания, в которых часто ссылался на своего адъютанта. Поэтому сейчас повторно проверяли списки военнопленных в поисках этого неуловимого гения разведки и организации диверсионной сети.
К счастью, у нас этого генеральского адъютанта не было. И копию личного дела с той информацией, что удалось о нём собрать, вместе с ответом моего начальника нужно было упаковать и отправить конвоируемой почтой. В это самое дело я заглянула исключительно из любопытства. Взгляд сам побежал по строчкам, словно прожектором в темноте вылавливая кубики, готовые вот-вот обрушиться на мою голову.
Шрам на лопатке от сведённой татуировки, которую нанесли в детстве, чтобы духи предков укрепили здоровье болезненного мальчика.
Шрам через висок, уходящий к затылку.
Ну кто будет слишком уделять особо пристальное внимание шрамам солдат только окончивших своё участие в боях? А получивших ранение и находящихся в госпитале? А когда таких солдат и офицеров не десяток, а сотни? Хорошо если нашлось время на пометку "множественные шрамы от полученных ранений".
Я сидела за столом, сцепив руки в замок и оперевшись в столешницу локтями. Норайо вернулся с обеда, как и многие другие он пользовался определённой свободой передвижения по лагерю.
- Скоро начнётся совещание, товарищ полковник просил напомнить тебе об этом, - снял ватник Норайо.
- Да я помню. Просто не выспалась. Ночь была беспокойной. - Улыбнулась я, начиная фразу на русском, а продолжив на немецком.
- Может мне тогда не беспокоить тебя? Хотя бы сегодня? - повернул ко мне лицо Норайо и замер.
Не ожидая от меня вреда, он расслабился. И ответил мне на немецком. Особенности свободным владением несколькими языками, как объяснил нам когда-то отец. Когда человек расслаблен и не старается скрыть знание языка, то мозг сам, почти без усилий переключается на необходимый ему навык.
- Да, тут указано, что ты владеешь не только китайским, но и немецким, и английским. А вот про знание русского ни слова. - Произнесла я. - Что же вы, полковник Иосикава, вечно на вторых ролях. То военный советник Маньчжоу-Го, то адъютант коменданта Харбина, теперь вот переводчик.
- У тебя совещание, на которое нельзя опаздывать, и которое без тебя не начнут, - непонятно для чего произнёс Норайо.
Он резко развернулся,, удерживая голову. Что-то холодное больно царапнуло по шее и я почувствовала, как потекла по шее кровь.
- Генерал-лейтенант, генерал-лейтенант Акияма Иосикава. А полковник, капитан Кудо лишь маски. - Последнее, что я запомнила.
В себя пришла уже в госпитале.
- Лежите, вам нельзя напрягать горло. - Предупредила меня дежурившая медсестра.
Позднее я узнала, что из-за моего опоздания на то самое совещание, полковник отправил за мной. Поэтому меня быстро и обнаружили. Капитан Норайо Кудо сбежал, используя моё убийство, как отвлекающий фактор. Поймать его не смогли, спустя две недели, поиски прекратили. Моё руководство было уверенно, что только совпадение нескольких счастливых случайностей, привело к тому, что я отделалась тяжелейшим ранением. А попытка убийства, предпринятая Кудо, не увенчалась успехом.
Я осталась жертвой, а не любовницей, которую использовали для получения послаблений и возможности получать информацию. Из остальных потерь только бабушкино кольцо с бирюзой. Видно нитка оборвалась, и кольцо, которое мне было велико, незаметно для остальных соскользнуло с пальца. Но обиды я не испытывала. Мне спасали жизнь.
О том, кто на самом деле скрывался под маской капитана Норайо Кудо, я утаила. Сначала, сгорая от обиды и стыда за собственную дурость, в мыслях-то я уже представляла как приеду через пару лет домой и буду объяснять семье, что это за трофей такой и что саранчу по полю ему на ужин ловить не надо, я собиралась всё рассказать. Но потом, немного остыв, я начала размышлять.
Почему так? Я не раз, и не два наблюдала, как Норайо кидает ножи в цель. Да многие это знали. Наш начальник всегда удивлялся, как так удаётся кидать нож, что он пробивает мишень с такой силой. И тут возникал первый вопрос. Зачем нужно было подходить ко мне? Терять время, рисковать? Пробить горло или грудь он мог бы одним броском. Но он аккуратно, а ровный и узкий шрам на моей шее был лучшим свидетельством, что именно аккуратно, подходит, фиксирует голову и делает надрез.
Почему он словно напомнил, что меня очень быстро найдут и поднимут тревогу? И почему я почти моментально потеряла сознание?
Или это какая-то извечная бабская надежда никак не хотела сдаваться? Поэтому для себя я закрыла эту тему раз и навсегда. Вернувшись в лагерь после госпиталя, я перетрясла всех, с кем хоть как-то общался капитан Кудо. Называть его по имени я себе запретила. Даром усилия не прошли. В лагере пошли чистки. С спецобъекта сорок пять многие попали в списки на перевоз в Токио на международный трибунал.
В результате, на память о знакомстве с капитаном Кудо, мне остались погоны, звание, шрам на шее и табличка с новогодней ёлки с символом "любовь".

Время кружилось осенними листопадами, уносилось с зимними вихрями и бежало, обгоняя весенние ручьи. Иногда я словно поднимала голову и не сразу могла понять, что происходит вокруг. Весна сейчас, лето или уже осень? Я загнала себя в работу, и людей на фото анфас и профиль видела чаще, чем живых. Даже приказы на командировки воспринимались буднично, и по факту ничего не меняли. Так мимо меня проскользнули почти десять лет. Как-то в стороне осталось поступление нашей младшей в Саратовский педагогический институт, и его успешное окончание. И внезапная свадьба с последующим отъездом вместе с мужем на Дальний Восток к месту его службы. Как и такой же внезапный отъезд на Кубань.

- Да уж, шикарная иллюстрация фразы "на одно поле по нужде не сяду".- Хмыкнула я, стоя возле карты и мысленно проводя линию от Дальнего Востока, где остался брошенный муж, до Кубани, куда сбежала наша младшая.

Как окажется позднее, сбежала она чуть ли не за пару месяцев до родов. Так что первый племянник родился у меня среди кубанских казаков.

А потом была ничем не отличающаяся от многих других командировка на Маломорский рыбный завод. Иркутск, куда я прибыла из Хабаровска, мало сем отличался от того, каким я его запомнила летом сорок пятого. Отличалась я, и изменения эти были не в лучшую сторону. Тогда, в сорок пятом, я была лишь каплей, но среди огромных волн, стремящихся к одной цели. Каждый мой день был наполнен достижением этой цели. Мира и покоя. Артиллерия давно умолкла, и гул турбин самолётов гражданской авиации уверенно вытеснил из памяти глухой рокот бомбардировщиков.

А я всё никак не могла окончить эту войну. Уже всё меньше становилось военнопленных в лагерях. Но бараки не пустовали. Среди тех, ради жизни которых гибли лучшие, было достаточно гнили. И мы, так и не снявшие военных шинелей и погон, отделяли эту накипь от нормальных людей. Именно поэтому назрела реформа и наше ведомство разделилось на два. Внешняя безопасность и внутренний порядок. И те, кто стоял в управлении лагерей должны были либо уйти в отставку, как военные офицеры, либо перейти под руку министерства внутренних дел.

И хотя многие верещали на всех углах и с высоких трибун, что наконец-то, мы перешли от карательно-репрессивной системы, амнистию апреля пятьдесят третьего мы восприняли как катастрофу. И те, кто хотел отгородиться от предыдущих руководителей, во многом трусливо очернив их дела, быстро поняли, что без крайне жёстких мер, они не удержат ситуацию и страна захлебнëтся в бандитском терроре.

Лагерь на Ольхоне, куда лежал мой путь в начале пятьдесят третьего, официально начали расформировывать ещё в пятьдесят втором. Я собственно и должна была проконтролировать перевод оставшихся узников. Здесь содержались не только те, кто попал за решётку за мелкое хулиганство и кражи, но и те, кто был отправлен сюда из немецких лагерей для военнопленных. Те, кто сдались в плен.

И были те, кто сюда попал из Прибалтики и Польши. В своё время, сами заключённые и строили и бараки, и забор. Да и охрана здесь была из красноармейцев. В Хужир, где мне предлагали разместиться изначально, я не поехала. И похоже сильно напугала местных.

- Не надо бледнеть и падать в обморок. Я под каждой вашей бумажкой свою подпись ставить буду, поэтому хочу видеть реальное положение дел, а не ваши пузыри и шарики. - Без всяких эмоций поставила точку я в уговорах и переглядываниях за моей спиной.

На попытки жаловаться на суровые условия жизни и труда, я отвечала резко и бескомпромиссно. Что всей стране нелегко, что тысячи людей, просто потому, что их дома разбомбили, тоже сами строили времянки бараки, или ещё лучше, в землянках жили. А за ними никакой вины не было.

- Мой дом разбомбили, когда пришёл Советский Союз. - С акцентом произнесла невысокая женщина с заметно огрубевшими руками и постоянно кашляющая.

- Да? Это где ж такая несправедливость случилась? - уточнила у неё я.

- В Польше, - не отвела взгляда она. - А потом, объявили нашу страну обязанной подчиняться законам Советского Союза.

- А немцы не бомбили. - Развернулась и сделала несколько шагов к ней я, так, чтобы стоять вплотную и смотреть прямо в глаза. - Немцы строили. Много чего. Концлагеря, правда... Но какая мелочь, правда? Ты была в Освенциме? Я была. Мы его освобождали. Рассказать? Чем ты занималась во время войны?

- Я музыкант, играю на фортепиано. - Произнесла она, стараясь не отвести взгляд.

- Человек искусства. Исполняла, наверное, концерты для фортепиано с оркестром для господ из вермахта. Не для советских солдат. Потому что советские войска разбомбили твой дом. - Ломала взглядом я её волю. - А хочешь, я тебе скажу, что чувствовала я, обходя Освенцим в поисках тех, кто сам не мог выйти? Я надеялась, что нарвусь на кого-то из тех, кто не успел сбежать и ждал момента, чтобы напасть, прорываясь на свободу. И я ненавидела. Люто ненавидела. И не только солдат и офицеров Рейха. Но и обычных мирных жителей ближайших окрестностей. Которые тихо и мирно жили, лишь изредка морщась, когда ветер доносил до них вонь от сотен сжигаемых трупов. А иногда и живых. Эти мирные и обычные люди, среди которых наверняка были и подобные тебе люди искусства, просто приспособились. И даже нашли нечто правильное в политике Гитлера. А многие пошли прислуживать. Поэтому я искренне возмущена до сих пор тем, что советское командование приняло решение рисковать нашими солдатами и офицерами, разминируя и Польшу, и Прибалтику... Ведь ваши немецкие хозяева не поскупились, иногда чуть ли не целый склад отдавали, лишь бы увеличить площадь взрыва и соответственно поражения. Вот и надо было отводить войска на безопасную территорию и взрывать всё к чëртовой матери. Ведь в рейхе почему-то не переживали за ваши жизни, так почему советские солдаты должны были их спасать? Ответишь?

Толпа рядом с этой пианисткой поредела. Нарываться на последствия этого разговора никто не хотел. Тем более столкнувшись со столь явной агрессией с моей стороны.

Но и для меня этот разговор не прошёл бесследно. До конца дня что-то внутри мешало. Что-то лишнее, словно давно омертвевшее...

Вечером я вышла на берег, буквально в нескольких метрах за моей спиной стоял забор лагеря и дом, из окон которого лилась музыка. Что-то тревожное и гнетущее, как неровное сердцебиение. Ветер налетал стеной. Озеро было неспокойно, взбесившиеся волны иной раз и вовсе скрывали причал. Но нечто необъяснимое царило кругом, заставляя сердце и дыхание подстраиваться под свой, не признающий никаких границ, ритм.

И как будто этот ветер крушил что-то внутри. Стены, в которые я сама себя загнала, страх, который я сама запихнула как можно глубже и не давала ему выхода все эти годы. И бесконечные сомнения... Имела ли я право, должна ли была... Всё смывалось бушующими волнами Байкала, чьи воды говорят настолько чисты, что растворяют любую грязь. И настолько древние, что всё остальное рядом с ними мелочь.

- Иди к костру, начальница. - Услышала я.

Одна из тех, кто оставался на заводе и уезжать не собирался, а наоборот, обживался здесь, баба Катя сидела чуть в стороне, прячась за почти наполовину врытом в песок деревянным щитом.

- Не ветрено для костра-то? - подошла я и села на торчащую корягу.

- Самое оно, - протянула она мне пиалу с горячим чаем. - Это с нашими местными травами. Чувствуешь, какой аромат? Больше нигде такого нет. А ветер, это Сарма. Как каждая женщина побушует и утихнет. Бригадным только в радость, в такую погоду лова нет, и рыбу не везут на разборку.

- Вкусно, - сделала я пару глотков. - Что за музыка?

- Как его... Рахманинов. Она часто его играет, рассказывала, что он написал это перед революцией. Один из начальников пытался здесь что-то вроде уголка отдыха организовать. Еще до войны. Вот от него пианино и осталось. Ну, вон, пригодилось. - Махнула рукой баба Катя. - А не такая ты и бешеная. А то ужо говорят, что всех обещала к стенке поставить.

- Нет, не обещала я такого. - Против воли, сама собой растянула губы улыбка.

И наверное только тогда я поняла, что уже очень давно не улыбалась.

С того вечера я влюбилась в эти места, хотя они и не были мне родными. Сюда я рвалась при первой возможности, останавливаясь всегда у бабы Кати. Сюда вызвала сестёр, заставив приехать. И похоже, каждой из нас было что оставить в водах Байкала. Сюда же уже в пятьдесят седьмом я вытащила мужа сестры, нашего соседа Генку, пошедшего следом за всеми мужчинами своей семьи на военную службу.

Уезжал он отсюда уже с женой. И как оказалось позднее с младшим моим племянником, которого Дина потом так и звала, байкальский сувенир.

Здесь же однажды я и швырнула как можно дальше на глубину металлическую самодельную новогоднюю игрушку. Словно сбрасывая последние цепи. Как случилось, так и случилось. По иному уже не будет.

- Может баню затопить? У Анны Тимофеевны она хорошая и ухоженная. Сам как на праздник просился, - предложил Олег, заметив, что Константин пытается кулаками что-то продавить в пояснице.

- Да было бы неплохо. Надо пойти, заняться. - Согласился племянник.

- Идите-идите. Я потом разотру. - Бросила взгляд в сторону отца Алька.

- Точно? - приподнял бровь он.

- Если говорю, то точно, - ответила она ему совершенно таким же жестом.

Травму позвоночника Костя получил на лесоповале, куда попал в семьдесят шестом. Следом за старшим братом он пошёл в академическую греблю и добился уже значимых успехов. Оба высокие, широкоплечие, рослые. Впрочем, и сам Генка был за метр девяносто, и братья его. Динка, когда отнекивалась от бабушкиных шуток насчёт Генкиного жениховства, всегда говорила, что сосед вымахал с оглоблю и чтобы с ним разговаривать всё время голову нужно задирать. Да и наш отец был высоким. Так что племянникам не в кого было быть низкорослыми. А регулярные и тяжёлые тренировки с самого раннего возраста ещё и сил добавили не по возрасту. О таких, как Игорь и Костя, выступавших за сборную союза, у нас в Лопатино говорили, что быка ударом зашибëт.

На одной из дискотек, какой-то полупьяный идиот полез к бывшей однокласснице младшего племянника, уверенно толкая её за клуб. Костя мимо не прошёл. Но идиот успокаиваться не хотел, перешёл на угрозы и оскорбления. И племянничек его угомонил. Одним ударом в переносицу. Приехавшая через полчаса скорая констатировала смерть и вызвали милицию.

Пьяный идиот оказался едва вышедшим на свободу постоянным обитателем всевозможных ИК, начиная с малолетки. Здоровья там давно не было, а обильные возлияния были.

- Не лезьте, - предупредили меня. - Парень с отличной характеристикой, скорую сам вызвал, не скрывался, свидетельские показания и личность пострадавшего в его пользу. Дадут по низшей планке. А там уже по своим каналам вывезешь на удо или амнистию. А полезете, парень пойдёт под показательную порку, мол и дети, племянники высокопоставленных лиц у нас равны перед законом.

На суде однако появилась беременная сожительница погибшего с показаниями, что она пришла за мужем, а девушка её толкнула и оскорбила, поэтому к ней начались вопросы. И друзья, которые свидетельствовали, что ещё в начале вечера Костя и погибший перекинулись грубостями и оскорблениями. После долгих прений сторон, где прокурор действительно требовал мизер от возможного, племянник получил приговор в семь лет.

А вот дальше начались приключения. По этапу он отправился в зону в Красноярск. И когда он был в карантине, начальство зоны решило, что молодой и тихий мальчик из обеспеченной семьи наверняка будет рад сотрудничать с руководством зоны. Мальчик не согласился. Тогда были применены более серьёзные методы давления. До такой степени, что понадобилась больница.

Я приехала в зону только через четыре дня.

На начальника было страшно смотреть.

- Племянник у меня парень упёртый, это у него наследственное и не лечится. Жалобу он вряд ли согласится подписать. Но мы ведь с тобой знаем, что за инфекция такая с ним приключилась. - Предупредила мужика я.

Но знала не только я. О том, что пацанёнок из вновь прибывших не сломался и не скурвился, неведомым образом к моменту заселения из карантина в жилой блок, знали все. Племянник не бунтовал, на лесоповал ходил без вопросов и свою работу выполнял. Положенную часть отдавал в общак, носам никогда ничего из этого общака не брал. Хмурый и молчаливый он быстро заслужил определённую репутацию. И занял позицию своеобразного третейского судьи.

От удо он наотрез отказался. Но незадолго до освобождения произошло событие, которое и сделало его тем, кого Лесоруб знал, как Князя.

Подготовленные стволы деревьев, без верхушки и веток, собирали на специальные прицепы, а потом перетягивали тросами. Один из таких лопнул, и здоровенные стволы покатились вниз, на людей, что были внизу. Костя заметивший это, сорвался с места и подбежав, схватил одно из брёвен, удерживая над людьми. Соответсвенно, остальные брёвна попадали, но уже отскакивая от удерживаемого племянником бревна, как от трамплина.

Вот только самостоятельно он уже не смог не отпустить это бревно, ни согнуться. И конечно, вновь оказался в больнице, где провёл полгода.

За это время я смогла, при активнейшей поддержке руководства зоны, вывести племянника под амнистирование. К моменту выхода из больницы он оказался уже два года вольнонаёмным сотрудником. А чего стоило Генке, чтобы в нужных местах "не заметили" сведений о судимости и почти сразу после выписки и медкомиссии сына отправили в Новосибирск в часть его старого друга ещё по Саратовскому военному училищу, мне и представить сложно.

Но у меня перед самым его отъездом состоялся очень не простой разговор с племянником.

- Не надо было этого делать, - буркнул он вместо приветствия.

- Тебе может и не надо. А о родителях ты подумал? О брате? Да и сам женишься, дети пойдут. Им такая строчка в твоей биографии сколько аукаться будет? - не стала сюсюкаться и юлить я. - Или ты у нас теперь коронованный ферзь? Семья не по понятиям?

- Нет, тёть Тось, ты сама знаешь, что нет. Я не собираюсь связывать свою жизнь с теневой стороной общества. - Прищурившись смотрел на меня племянник.

- Это же надо было так назвать криминал, теневая сторона общества! - усмехнулась я. - Где хоть слов таких понабрался!

- Читал много, - хмыкнул Костя. - У меня мать учитель русского языка и литературы.

И поначалу, я очень внимательно наблюдала за его жизнью, ища признаки прошлых связей. Но видно племянник был верен своему намерению не оборачиваться на эту часть своей биографии. И только когда в разгар перестройки племянник затеял строительство дома, который путали с детским садом, стоящим рядом, я поняла, что нет, все связи он не порвал.

Окончательно я в этом убедилась, когда в девяносто пятом он резко уволился с завода, где работал эксковаторщиком, и открыл первую автозаправку. Да и вот такие знакомые, как Лесоруб, нет-нет да мелькали в его окружении. Прошлым он особо не гордился, но и не скрывал. И даже в соседнем посёлке, где он поселился после возвращения с зоны и армии, для многих было удивительным открытием, что у тихого, уравновешенного и вежливого Константина за плечами судимость по серьёзной статье.

Ну и вот такие боли в спине напоминали об этом. А Алька ещё в четырнадцать лет пошла на полугодовые курсы массажа при медучилище. Как бы она не фыркала, но это была семья. А теперь ещё и Курико её натаскала, обучив своим умениям.

В семьдесят пятом году мне передали дело о закрытии одного из объектов. Тюрьма, а потом и вовсе карцер для содержания инфекционных заключённых. По факту, большая часть зданий была уже признана аварийной. Система охраны вообще не могла считаться таковой, а что заключённых, что охранников осталось с десяток всех вместе. Да и те скорее дружно сторожили то, что ещё осталось, от диких зверей случайно зашедших на территорию объекта.

Когда я приехала, меня встретил УАЗик-буханка. Настолько старый, что пока мы доехали, я замирала на каждой кочке, боясь, что вот сейчас он развалится. От пункта встречи, куда два раза в день ходил автобус из ближайшего городка покрупнее, мы ехали часа четыре. То есть впечатлений от поездки по просёлочной лесной дороге мне хватило за глаза. А когда мы вышли и я смогла осмотреться по сторонам...

- Это что, храм? - не поняла я.

- Один из. То, что вы видите, это парадные врата монастырского кремля. Сам монастырь построен на месте деревянной часовни. Она сгорела с большой частью острога. И был выстроен каменный храм. Сейчас это старейшее здание всего комплекса. Судя по датировкам, он лет на двести старше Спасской церкви в Иркутске! То есть является одним из первых каменных храмов в Сибири. - С удивительным интересом и живостью начал рассказывать мне старичок-водитель. - Со временем значение острога начало снижаться. Ведь в первую очередь это был важный пункт обороны, а поддерживающей торговой функции не было. Торговые пути лежали далеко отсюда. А вот каменное здание храма привлекало многих послушников и монахов, ищущих уединения и духовного подвига. Постепенно храм начинает расширяться. Выстраиваются три малых храма. Камень везут из каменоломен, расположенных в сорока километрах отсюда. Каменоломни, как таковые, возникли из-за необходимости добывать камень для строительства главного, центрального, храма. Знаете, как интересно строили? Осень, зиму и начало весны камень добывали, тесали и на подводах и санях везли к храму. А за короткое лето поднимали кладку. Позднее были выстроены четыре общих жилых крыла, и пятое здание, замыкавшее своеобразное кольцо, это большая трапезная на первом этаже и палаты настоятеля. Примечательно, что большая часть этих палат была открыта для посещения братией, так как там располагалась библиотека. И!!! Художественная мастерская! Иконы и фрески, частично сохранившиеся, и вы сможете их увидеть, были созданы именно здесь и руками местных мастеров. Три церковных престола были освещены в честь главных событий в жизни Девы Марии. Введение во храм, это вон та церковь со снесённым куполом. Вон та, напротив с ржавым шатром, это церковь Благовещения. Наиболее сохранившаяся это Рождества Христова. А центральный храм изначально был в честь Покрова Богородицы. Таким образом весь ансамбль отражает путь женщины, её силу и предназначение, и великую значимость материнской защиты, покрова. Да, монастырь был как вы понимаете мужским.

- Мужской монастырь, а все церкви в честь женщины? - усмехнулась я.

- Помилуйте, барышня! - всплеснул руками мой добровольный экскурсовод. - Понимание ценности женщины это врождённый мужской рефлекс! Поклонение этому удивительному созданию у нас, мужчин, в крови!

- Да неужели? - улыбнулась я.

- Конечно! Это верный признак для определения мужчины. Относится с уважением и заботой, не путать с угождением и баловством, мужчина. Остальное шлак, выбраковка породы! - уверенно заявил старичок. - Ну, продолжим. Местным камнем выложили внутреннюю площадь и дороги к хозяйственным постройкам. И только потом, лет сто пятьдесят спустя, возможно даже чуть позднее, началось строительство монастырского кремля. Мы с вами у парадных ворот, а вот с той стороны, речные ворота. Сам комплекс стоит на высоком каменистом холме, но с этой стороны это не заметно. А вот от реки она здесь небольшая, видно, насколько выше общей местности стоит монастырь. Во времена Екатерины Второй и её сына, Павла, в монастыре снова начинаются работы. Дикий спуск к реке превращают в регулярный каскадный парк. И на месте небольшого внутреннего выпаса для скота, даже появляется фруктовый сад. Из всех деревьев здесь прижилась только яблоня, да и то не все сорта. Но в монастыря была своя винокурня, где готовился очень высоко ценимый местными яблочный сидр из красных яблок и антоновки. В шестидесятых его пытались возродить. Сад в смысле. Но думаю и от производства сидра не отказались бы.

- А ворота? - обернулась я.

- А чего их туда-сюда вихлять? С утра открываем, вечером закрываем. - Удивился мой экскурсовод.

- Ну, да. Но это всё числится как зона. Больше скажу, особого назначения. А у вас центральные ворота весь день настежь. - Остановилась я.

- Барышня, ворота закрывают, чтоб значит никто не сбëг. А у нас из всех бегунов, только Михалыч. Он у нас самый молодой, шестьдесят три недавно отмечали. Но он здесь зам начальника по режиму. Куда ж ему бежать? Начальник, Павел Петрович, умер полтора года назад и нового всё не шлют. - Поделился темой нехватки кадров старичок.

- А вы? - спросила я.

- Нестор Кузьмич, прибыл по этапу в феврале двадцать четвёртого, после замены смертного приговора на пожизненное заключение в лагере. - Представился он.

- Простите, а по какой статье приговор? - пыталась я быстро прикинуть возраст водителя-экскурсовода.

- Так нет никакой статьи. Я из эсеров. Политический заключённый. - Прозвучало в ответ.

- Так уже столько амнистий... - начала я.

- Ээ, нет, барышня! Вот уеду я и кто сохранит память об этом месте? Оно же скоро исчезнет! А так вот, всем рассказываю! Вы уедете, а про наш монастырь будете помнить. - Не стал слушать Нестор Кузьмич.

Забыть об этом монастыре я действительно не смогла. Первым делом по возвращению позвонила Дине с пересказом того, что рассказал старый эсер. Хотя для этого и пришлось задержаться на телеграфе и несколько раз продлевать разговор.

- Попробую поговорить со знакомой. Она в историческом музее работает, может подскажет что и как. И возможно ли вообще что-то сделать. - Не стала отказываться Дина.

Посчитав, что необходимое я сделала, до следующей встречи на Байкале я решила сестру не беспокоить по этому поводу. Тем более, что вскоре мне поступил странный вызов. Некая Курико Такинава, прибыв из Маньчжурии, разыскивала свою дальнюю родственницу, то ли она была роднёй мужа родственницы, то ли наоборот, искала родню мужа, было запутанно и непонятно. Но искала она Сдобнову Антонину Тимофеевну.

- Да я вроде никогда замужем не была. Да и братьев вроде нет, - удивилась я. - Посмотрим, что там за родня такая нарисовалась.

Встреча с "родственницей" происходила на досмотровом пункте на границе с Маньчжурией. Я пересекать государственную границу Советского Союза не могла. Должность и погоны не позволяли. На встречу я явилась по форме и с удостоверением. К счастью, начальника погранпоста я знала лично. За тридцать лет службы с кем только не пересекалась. А тут и вовсе ещё из волны фронтовиков. Уже не молодой мальчик лейтенант, каким был в сорок пятом, многие из тех, кто знал как отстаивались наши границы уже уходили на пенсию или начинали готовить себе замену.
Но встретили меня с улыбкой и объятиями. И неизменным чаем со сладкими сухарями с изюмом и сахарной посыпкой. Почему-то именно такой комплект был в большинстве наших кабинетских тумбочек.
Небольшая комната, мало чем отличающаяся от допросной в любом отделении. Стандартные полтора метра от пола выкрашенные зелёной краской и под побелкой со следами протëков всё, что выше.
Широкий лакированный стол, напоминающий школьную парту, стул и скамья у стены с другой стороны стола.
Зашедшая в сопровождении двух пограничников имела ярко выраженные азиатские черты, но поздоровалась на русском чисто, почти без акцента. Прямая юбка до середины икры, строгий глухой пиджак под горло и полностью прикрывающий бёдра. Серый цвет. Забавно. Серый цвет чисто психологически смазывает картину нашего восприятия. Наш мозг знает опасность уныния и упадка сил, а потому взгляд соскальзывает с обычного серого цвета. А такой крой одежды полностью скрывает фигуру. Но самое интересное, что юбка такой длины режет рост. И спроси любого из тех, кто видел сегодня эту женщину, все скажут, что невысокого роста и расплывчато ответят о фигуре.
Она не улыбалась, держалась обычно. Не дружелюбно, и не высокомерно. А просто... Никак.
После приветствия она сложила руки спереди на животе, прикрывая одну ладонь второй. Яркая искра бросилась в глаза. Женский перстень-печатка с бирюзой. И хотя это не было какой-то уникальной вещью, но я узнала это кольцо сразу.
- Ну, здравствуй, дорогая! - заулыбалась я, просчитывая кем её представить. - Очень похожа на фотографию! Очень! А мы уже и не думали, что кто-то остался, в войну искать было некогда. Да и стольких тогда потеряли.
- Узнали, Антонина Тимофеевна? - спросил очень доброжелательный товарищ в скромном звании капитана. - Родня?
- Да как сказать, товарищ капитан. Дядя мой, брат моей матери, после бунта на "Потёмкине" в этих местах каторгу отбывал. Ну и вроде как... Перед войной мы ещё на старый адрес получали пару писем с фотографиями. Имя помню. А почему Такинава? - обратилась я уже к гостье.
- Потому что "вроде как", а не как положено. - Прозрачно намекнула гостья, заодно дав мне понять, что она совсем не дура.
- Ну, это несущественно, - понимающе улыбался капитан. - А что ж так долго тянули с розыском родни, раз и имя, и отчество, и фамилию знаете?
- Письма перестали приходить, после войны и вовсе без ответа были. Да и не хотелось навязываться, быть обузой. Всё оставляла на крайний случай. - Да, Курико действительно дурой не была.
А ещё видно кое-кто ей весьма подробно передал наши разговоры и мои рассказы о себе и семье.
- В сороковом мы переехали в Лопатино, года не прожили, война начилась. А старый дом, ещё маминых родителей, где жил дядька, сгорел. Алкоголь. - Поморщившись ответила я, словно не желая особенно вдаваться в нелицеприятные подробности биографии родственников.
Даже если будут проверять, все подтвердится. К счастью, я на личном опыте знала, и многократно убеждалась в том, насколько тяжело, порой просто невозможно проверить что-то произошедшее до войны. Отечественная война просто бороной расчертила всё на до и после. И не только жизни людей.
- А документов никаких нет? - прекрасно это понимал и товарищ капитан.
- Да какие документы! - махнула рукой я, мол, прекрасно его понимаю. - Если только бабушкино фото предоставить. Она как раз это кольцо очень долго носила.
- Ну хоть что-то, - кивнул в ответ капитан.
Потом были долгие "разговоры" о тяжелой жизни в империалистической и капиталистической Японии, о сложности пути в Советский Союз и страхе за своё будущее, если ничего не выйдет, а уже все будут знать, что у неё в Союзе родственники.
Уже поздним вечером капитан подошёл ко мне на улице.
- Не будете против, если я закурю? - спросил он.
- Нет, конечно. - Улыбнулась я. - Я хоть сама не курю, но кажется столько времени этим дымом дышу, что пора в заядлые курильщики записывать.
- Антонина Тимофеевна, вы же понимаете, что родня эта... Геморрой одним словом. - Прямо сказал капитан. - Что не будь ей там тяжело, она бы и не вспомнила о вас. Одно нытьё. Работа тяжёлая, да по десять часов, жильё маленькое, плитка электрическая стоит на тумбочке рядом с койкой. И ни помощи, ни поддержки, и очень тяжело. Перспектив видите ли никаких. А на вопрос, чем планирует заниматься у нас, замечательный ответ. Не знаю. Прилетела стрекоза.
- Так вот и хорошо. У нас и рабочий день короче, и отпуск есть, и жильё за работу дают, и даже за вредность платят. И работы столько, что на любую группу здоровья найдётся. Я ведь тоже всей воздушности не понимаю, я больше к муравьям. А нет, так и слуг у нас нет. - Ответила я.
- А статья за тунеядство есть, - засмеялся капитан. - Ну, смотрите. Под вашу ответственность.
Ещё с месяц мы разговаривали о несуществующих родственных связях. Начали ещё в приграничном городке, в небольшом домике, который нам рекомендовали, чтобы остановиться.
И только потом, гуляя вдоль реки в один из вечеров, я задала вопрос давно рвущийся с языка.
- Как он? - спросила я глядя на речную гладь.
- Кто его знает. Участвовал в попытке военного переворота с целью сбросить патронат американской администрации. Еле выжил. Последняя весть от него была десять лет назад. - Тихо ответила она. - Я должна вернуть тебе это. Его носил он, говорил, что это наследственная вещь в твоей семье. На моей руке он оказался только для того, чтобы быть узнанной. Он говорил, что рассказывал обо мне.
Она достала из кожаного мешочка с какой-то то ли пылью, то ли золой, что носила на верёвке на шее, моё кольцо.
- Надо же, впору. А было когда-то сильно велико. - Усмехнулась я, разглядывая кольцо на своём безымянном пальце. - Ты из-за него бежала из страны? Почему ко мне?
- Нет. Меня ищут, считая, что я могла оказывать влияние на высокопоставленных чиновников и знать их секреты. - Посмотрела она прямо мне в глаза. - В моей комнате кто-то был в моё отсутствие. И за мной следили в последние несколько дней. Я еле унесла хвост. Немного помогли сами преследователи. В моей комнате неожиданно случился пожар, когда я должна была в ней спать.
- А ты в ней не спала? - уточнила я.
- Конечно. Кто спит там, куда пробрался чужак? Наше общежитие это бывший мукомольный завод. Там очень большие воздуховоды. И забравшись в люк можно отползти на несколько этажей. А в сутолоке и панике легко потеряться. - Рассказала Курико. - И выбора не было. Труда и скромности быта я не боюсь. Но петлять как заяц по всей стране, постоянно меняя маски... Я долго не смогу, я не он. Другого пути, как просить защиты у женщины своего брата, я не видела.
- Да с чего ты решила, что я вообще узнаю кто ты такая? - провела я по шраму на шее.
- Он говорил о тебе не просто как о жене. Он говорил с восхищением. А значит, я думаю ты знаешь, что он мог бы тебя просто убить. Или даже просто сбежать. Убили бы тебя свои. За связь с ним. - Озвучила она мои давние выводы. - И знаешь, если связь такова, что мужчина помнит о ней всю жизнь, и бережёт, как нечто ценное... То женщина тем более не забудет. У тебя нет мужчины. А ты красива.
- С моей должностью даже макака имела бы на свою руку пару кандидатов. Внешность здесь не главное. - Фыркнула я.
- Так чем же тебя кандидаты не устроили? - еле заметно улыбнулась Курико.
- Разрез глаз не тот, - скривилась я.
Сёстрам я появление Курико не объяснила, представила на русский манер Кирой. Аня и Дина были достаточно мудры, чтобы не удивляться и не задавать лишних вопросов. Тем более, что сначала закипела работа над монастырём. Я старалась добиться признания в полуразрушенном комплексе важного свидетельства прошлого. Статус памятника истории давался очень сложно.
- Антонина Тимофеевна, вы не понимаете! Дадим статус, признаем памятником и надо реставрировать! Вы представляете себе затраты? И на что? Кому он нужен посреди тайги? - не выдержал однажды один из высокопоставленных чиновников министерства.
- То есть, дело в финансировании? - уточнила я.
На тот момент казалось, что я упёрлась в стену. Тем более как раз случилась та судьбоносная драка племянника. Но ответ и помощь пришла откуда не ждала. На работы в монастырь предложил отправлять заключённых начальник одной из близлежащих колоний. А у Нестора Кузьмича появился приятель. Отец одного из участников казанской "тяп-ляп". Тот должен был отбывать тринадцать лет, а отец уже был в возрасте, и боялся сына не дождаться. Поэтому и переехал поближе к колонии. А так как был он не просто строителем, а реставратором, участвовавшим даже в восстановлении Екатерининского дворца в Царском селе, то это был просто подарок судьбы!
Но главное, появились деньги. Сначала совсем немного. А потом и всё ощутимее. С конца восьмидесятых и вовсе картина, когда появлялись крупные ребята в спортивных костюмах и задерживались на несколько дней, а то и на пару недель. При этом не только работая, но и помогая деньгами.
- Нестор Кузьмич, ОБХСС придёт. - Предупреждала я.
- Пусть приходят, мы и им работу найдём. Столько дел, столько дел. - Осматривал оживающие развалины словно помолодевший эсер.
Были здесь и другие ребята. Те, что не могли найти покоя после Афганистана. Их я понимала, и они это чувствовали.
А потом случилась новая беда. В восемьдесят третьем у младшего племянника родилась дочь. Дина, которая год пыталась принять выбор сына, сначала очень скептически отнеслась к новости о беременности снохи.
- Дина Тимофеевна, а вы кого хотите, чтобы вам родили? Внука или внучку? - спросила её в недобрую минуту соседка по части, работавшая акушеркой.
- Да пусть хоть урода родит, меня это не касается, - в сердцах произнесла сестра, о чём потом никак не могла забыть.
Девочка родилась точной копией Дины. Но с врождённым пороком сердца. Незрелые кожные покровы и ещё целый перечень того, что было не так. Врачи в роддоме уговорили, что даже оформлять рождение не стоит. Мол девочка не жилец, с таким сердцем ей даже плакать нельзя. Не успеют оформить документы о рождении, как придётся хоронить. Едва узнав об этом, сестра с мужем использовали все связи, чтобы аннулировать отказ, и забрали девочку себе. Так у нас появилась общая внучка.

Однажды, в жизни каждого настаёт такой момент, когда подходишь к зеркалу, и неожиданно понимаешь, что жизнь уже почти прошла. И начинаешь оглядываться, пытаешься сообразить, а на что ты истратила... Годы.

Для меня таким годом стал восемьдесят пятый. Десять лет ушли выкупом у времени за монастырь. Я так увязла во всём этом, что даже торжественные проводы на пенсию почти и не заметила. Выныривала на поверхность ради встреч с сёстрами, да поездок к Дине.

Наша мать, уже в весьма почтенном возрасте, переехала к сестре.

- Это ж разве дело? Девка в казарме растёт! С мужских рук с младенчества не слезает, - вздыхала она, заплетая непослушные детские кудри в сложные косы и заново начиная рассказывать, уже правнучке, о травах, о помощи которую они могут оказать, как той помощи просить, какую траву где и когда собирать.

- По-моему, Алька это всё слушает как сказку, - кивала я на мать с лисëнком.

- Она хитрая, всё запоминает! Мы уже при ней за языком следим, - смеялась словно помолодевшая с появлением внучки сестра.

Мамы не стало в восемьдесят шестом, и сложнее всего было не принять её уход, всё-таки возраст у неё был уже более чем почтенный, а объяснить трёхлетней малышке, что её ба больше не придёт. Дина рассказывала, что лисёнок ещё очень долго по утрам хватала гребень, расчёсок наша мама не признавала, и бежала в комнату, отданную сестрой маме. И стояла, прижавшись к косяку. Таких кос, как плела наша мама, никто из нас заплетать не умел.

Когда я вернулась после маминых сорока дней, меня ждало странное письмо. Меня приглашали на торжественное освящение Покровского монастыря. Основные работы были закончены ещё год назад. Некоторая оттепель руководства партии в отношении священнослужителей позволила закончить реставрацию именно как церковно-монастырского комплекса. Да и приходили на "служение" тихие и даже незаметные люди. Кто в рясах, а кто и в обычной одежде. Помогать по мере сил.

Навсегда запомнилась встреча в восемьдесят первом году. Я приехала в конце лета, в самый разгар работ. И пожилой, но крепкий мужчина, с совершенно седыми волосами, но удивительно живыми и даже по юношески любопытными тёмными глазами, бодро так перетаскивал в двух вëдрах песок для штукатурки во внутрь зданий.

Работая вместе, мы слово за слово начали разговаривать. И дошли до веры. Он спросил, почему я столько сил трачу на восстановление монастыря.

- Да не знаю я, зачем. Наверное, просто потому, что могу. - Честно ответила я.

Я и сама терялась в догадках, что такого в этих развалинах меня так зацепило.

- А на войне люди подвиги совершали, потому что могли. Кто-то танки останавливал, кто-то жизнь спасал, а кто-то свою фляжку с водой на всех делил. А глоток воды, он иногда обладает невероятной ценностью. - Улыбался работник. - Мир он ведь не у каждого просит, но всегда ровно столько, сколько человек может отдать. А вот захочет ли?

- Это очень странное место, - почему-то искренне призналась я. - Бывшая тюрьма, инфекционка... А здесь даже сейчас чисто и светло, голову поднимешь, и кажется небо рядом. Оно здесь даже в дождь не грозное, а как пуховый платок.

- Благословите, отче! - подошёл к нам Нестор Кузьмич.

Ходить он уже стал не так резво, при ходьбе опирался на палочку. Но умудрялся быть везде, и до всего-то ему было дело и интерес.

- Отче? - удивилась я.

- Патриарх Московский и всея Руси Пимен, - представился мой собеседник.

- Батюшка? А что же вы не в рясе? - хмыкнула в ответ.

- Да на тройке так сподручнее, - не заметил моего ехидства Пимен. - Прослышал вот, что дело здесь делается трудное, но богоугодное. Решил приобщиться.

- Ооо! Это не ко мне, - улыбнулась я, не сковывая скептического отношения. - Я в бога не верю.

- А во что ты тогда веришь? - присел рядом Пимен.

- В справедливость верю, в неотвратимость заслуженного наказания, в труд человеческий, в талант. В родную кровь верю, в единство, что может спасти в самый страшный час. - Прямо смотрела я в глаза мужчины. - А вот это ваше рай, ад, бог, чëрт... Простите, но бред сумасшедшего.

- Вот видишь, а говоришь не веришь, - улыбнулся Пимен. - Я ведь в то, что Бог это добрый дедушка на облачке не верю. Бог он не где-то, он внутри каждого человека. Как и дьявол. Творение, созидание, стремление вперёд, вера во внутренний нравственный закон... То, что ты зовёшь справедливостью. Вера, что все твои поступки будут известны и рассмотрены. И что воздастся. Это Бог. Твой, внутренний, истинный. Суровый он у тебя, строгий. Но много спрашивают с тех, кому и дано многое.

Монастырь встретил распахнутыми воротами и ярким солнцем, словно нарочно подсвечивающим белые стены трех малых и центрального храмов. Я отстояла благодарственный молебен, Нестор Кузьмич чуть ли не силком потащил меня на крестный ход. Молитв я не знала, поэтому слова для меня были фоном происходящего. А вот на воду, которую щедро разбрызгивал священник я смотрела с удовольствием. На солнце мелкие капли буквально на секунду вспыхивали радугой. И от этого вроде как простого и хорошо известного явления, словно светлело где-то внутри. В той самой пресловутой душе.

- Ну вот, - присел рядом на небольшую лавочку на пригорке у реки Нестор Кузьмич. - Теперь и уходить можно. На душе легко так, радостно.

- Далеко собрались, Нестор Кузьмич? - улыбнулась я старому эсеру.

- Так куда заслужил, туда и определят. По делам, - глубоко вздохнул Нестор Кузьмич. - А я по молодости-то бедовый был, покуролесил знатно!

- А это всё? Не зачтётся? - очертила я рукой монастырь.

- Это не для зачёта, это для души. И знаете, Тосенька, бог он сам всех нужных людей в нужных местах соберёт! И пока мы можем вот так, всем миром, ради чего-то общего, а не для себя... Никогда ни одна беда нас не переборет. - Довольно улыбался Нестор Кузьмич. - Эх, к старости всё тянет поразмышлять, пофилософствовать... В юности размышлять некогда, там действовать надо!

- Я это учту! - засмеялась я.

- А я чего сюда пришёл, настоятельница нас обоих приглашает на беседу, если мы не против, - поднялся эсер.

- Настоятельница? - удивилась я, так как после окончания ремонта немного выпала из дел монастыря.

- Да, монастырь здесь уже полгода действует. Женский. Потому что эта земля видела много зла, ей лечение надобно. А лучше женской заботы и внимания лекарства не существует! - сам никогда не состоявший в браке или даже отношениях, Нестор Кузьмич женское начало всегда превозносил.

По его мнению именно существование женщины лежит в основе всех цивилизаций. Женщину он называл квинтэссенцией разнополярных сил. И такое немного оторванное от действительности восприятие всегда вызывало удивление и добродушную улыбку.

Настоятельницей оказалась молодая женщина, лет сорок не больше. Игуменья Ксения угостила нас удивительно вкусным вареньем из мелких яблок, мы такие называли "китайкой". Особенно это варенье понравилось Курико. Она с удивительным изяществом брала яблочко за плодоножку и отправляла в рот, даже чуть прикрывая глаза от удовольствия.

- Я думаю, что вы можете и не знать, поэтому решила напомнить или сообщить, что есть распоряжение патриарха о предоставлении вам права бессрочного проживания на территории обители, как благоустроителей и радетелей. - Ошарашила меня новостью настоятельница. - Это не означает, что вам надо отрекаться от мира и не налагает на вас дополнительных обязательств.

- Немного неожиданно, - призналась я. - И мне точно нужно время, чтобы это обдумать.

Решение переехать жить в монастырь далось как-то легко и обыденно. Никакого внутреннего выбора я не ощутила. Тем более, что на территории монастыря оставался дом начальника колонии, построен он был в стороне от основного комплекса и гораздо позднее. И как водится, висел на балансе.
Вот только место не престижное, находится посреди тайги, отопление печное, вода из скважины или колодца, канализация, пожалуйста, выгребная яма. Да и земли там с гулькин нос и вообще не возделанная. Стоял домик среди берёзок, да забор, выкрашенный зелёной краской, начинался в трёх шагах от забора.
- Но домик-то хороший, - объясняла я в бывшем своём управлении. - Каменный фундамент, полы залитые, стены в два кирпича и деревом с двух сторон обшитые. Крыша под железом стоит.
- Антонина Тимофеевна, не хочу вас обижать, я же у вас учился, но домик этот рухлядь, которая никому не нужна даже с приплатой! - вздохнул бывший мой зам, а теперь начальник управления края. - А числится на балансе управления, как жильё. Его сносить дороже, чем он стоит, и волокиты по бумагам будет на пять лет.
- Послушай, а если его из жилья в дачные участки перевести. Мне ж лет десять подряд предлагают дачу, вот этот домик и заберу, - предложила я после недолгого раздумья.
- Антонина Тимофеевна, и всё управление будет говорить, что я на вас за что-то зло затаил и сплавил вам, то что по идее давно снести нужно. Я ж потом не отмоюсь! - не соглашался Володя.
- Так всё управление знает, что я и так почти жила в том монастыре. Будешь говорить, что из благодарности злоупотребил служебным положением, чтобы угодить старухе, - засмеялась я.
Собственно, моим советом Владимир воспользовался буквально. Так и сказал, что мол раз меня так туда тянет, то хочет мне там условия создать. И как бы это сделать, если жильё у меня есть. Квартиру в ведомственном доме я получила уже очень давно, ещё когда в майорах бегала.
Но домик прежде чем вручать мне заметно обновили. Заменили рамы и деревянную обшивку, перекрыли крышу, отливы и водостоки радовали новизной. Бело-голубой домик среди зелени радовал глаз.
Сам переезд был несложным. Вещей у нас с Курико было не много да и ставить в домике особо было некуда. Внутри большую часть первого этажа занимала комната-терасса с большими окнами. На каждой из трёх уличных стен умещалось по пять высоких окон. А в углах стояло целых две печи, ещё из тех, что покрывали резной плиткой.
Удивляло сразу и то, что печи сохранились, и то, что ещё были люди, что знали и умели как такие печи оживлять.
- Прослужит ещё столько же, только от сажи чистить, да за дымоходом следить. - Объяснил мне приезжий из деревни неподалёку мужчина лет сорока. - Ничего мудрëного здесь нет, обращение простое. А если что забеспокоит, то обращайтесь.
- А вы печник? - улыбнулась я уже ставшей редкостью профессии.
- Нет, что вы! Я в гараже автопарка, слесарем работаю. А вот отец у меня да, печник был. И дед до него, и говорят прадед. И клали сами, и наладить могли. Я-то так, нахватался, - улыбался печник-автослесарь.
На втором этаже было две небольшие комнатки с низкими потолками. Их мы определили под спальни. А внизу была объединённая с туалетом ванна, кухонька с окнами на берёзки и небольшая угловая комната. К моему удивлению, во всём доме я обнаружила чистенькие, явно недавно установленные и покрашенные батареи. Даже запах краски ещё не до конца выветрился.
- Это у нас осовременивание, Антонина Тимофеевна, - ответила на мой вопрос откуда это взялось игуменья Ксения. - У нас тут приехала женщина, покоя искала. Муж и старший сын оба были военными, оба погибли в один день. А она уже много лет покоя найти не может. Сюда приехала к дальним родственникам мужа, а те её на службу к нам и привели. Она и осталась, сказала, что здесь дышать может, а за ворота ноги не несут. Попросилась к нам.
- Приняли? - спросила я.
- А как не принять, - ответила Ксения. - Видно же, что горе её почти сожгло. Она ведь как узнала, так и петь перестала. Тоже память, муж у неё любил слушать, как она поёт. Я попросила её что-нибудь спеть. Голос у неё... Редкой красоты. И видно, что петь она любила. Вот я ей и предложила на богослужениях, в храме петь. А младший её сын всё переживал, как мама здесь будет, да после Москвы. И как это просто так её жить примут, и без денег. Ну вот, видимо, чтобы себя успокоить устроил нам на весь монастырь котельную на угле. А я и про ваш домик вспомнила. Дорожку всё равно перекладывали, вот и тепло подвели.
- Надо же, как оно бывает! - улыбнулась я. - Теперь-то это не дом, а целые хоромы!
Вот и обживались мы в наших хоромах. С каким-то даже азартом шили из ткани с набивными розами занавески с кисточками по краям. К ним в комплект наволочки на самодельные маленькие подушки на диван.
Перевезла я сюда и то немногое из мебели, что со временем перевезла из Лопатино. Так уж вышло, что в доме, который строил для семьи наш отец, никто из нас и не жил. Наездами только. В основном приглядывала за домом и помогала нашей маме Рая, младшая сестра Гены. Её сыну мы дружным решением дом и отдали, парень из деревни уезжать не собирался, а мы не хотели думать, что наш дом стоит неухоженный и заброшенный.
А вот кое-что из мебели мы забрали. И сейчас стоял у стены шкаф-буфет, сделанный папой. Я помнила, как он вырезал все эти ромбики, завитушки, небольшие балясины для украшения края шкафа. Полировал на крыльце, поднимая целые тучи деревянной пыли.
И привёз тогда ручки для дверок. Настоящие. Не просто кругляшок из дерева. А железные, резные. Царские, как сказала тогда наша бабушка. И посуда, которую мама покупала. Скромные белые тарелки и чашки с обычным синим узором. А мне они казались необыкновенно красивыми. И я их берегла. За столько лет, ни одной тарелки не разбила.
Последним в наш дом заселился Лекс. Найденный во время одной из последних поездок на Байкал котëнок. Его братьев забрали Аня и Дина. Одного, со слепым глазом, выбрала для себя Аня и назвала Лихом. Второго за громкое мурчание Дина назвала Баюн. А этого, уставшего и обессиленного, но упрямо стоявшего на дрожащих лапках, я забрала себе. И назвала Закон. На латыни, которой всех своих дочерей обучила наша мама, это звучало как Лекс.
Свои порядки наш кот очень быстро навёл и в нашем домике, и по всему монастырю. Утро у него начиналось с обязательного завершающего ночь обхода. Лекс оказался охотником, и свою добычу всегда демонстративно выкладывал у вольера старого крупного пса, нашего монастырского сторожа Тумана.
- Отчитался, - смеялись монахини, - всех нарушителей переловил!
А однажды на территорию монастыря пробралась рысь. Дикий зверь метался и был сам больше напуган, чем стремился напасть. Но Лекс молнией кинулся к противнику в несколько раз крупнее. Кот явно собирался принять неравный бой, но спуску лесному родственнику не давать. Лекс чуть опустил голову с прижатыми ушами и отвёл назад лапу, словно замахнулся.
В этот момент к рыси проскользнула Курико и молниеносно ткнула куда-то в холку одной из своих длинных шпилек-спиц. Рысь недолго постояла, встряхивая время от времени головой. А потом просто упала.
- Не пугайтесь, - сразу всех успокоила Курико. - Рысь просто спит, её нужно отнести за ворота. Очнётся, сам, судя по некоторым признакам, убежит.
К нашему удивлению, Лекс пошёл провожать несостоявшегося противника. Я отжалела курицу, хотя и сомневалась, будет ли рысь есть уже убитую птицу. А Лекс уселся чуть выше по склону холма и наблюдал за диким зверем. Рысь очнулся только пару часов спустя и его заметно покачивало. Но курицу мужественно потащил в лес.
Потом монахини часто говорили, что видели рысь у стен. Мы с Курико порой оставляли в одном и том же месте еду. То что это был тот самый зверь, что пробрался как-то в монастырь, подтверждала и странная дружба рыси с Лексом. Они могли часами сидеть друг на против друга. Или вовсе спать. Но расстояние между ними всегда сохранялось.
Перестройка докатилась до нас с огромным опозданием. Нет, сëстры много рассказывали о том, что творится в нашей стране. Поездки на Байкал стали мечтой. Некоторые новости повергали в шок.
Что-то возмущало, например, как создание отдельных зон для бывших сотрудников. Преступник по моему глубокому убеждению не имел ни национальности, ни должности, ни положения! По полу понятно, но какое-то особое положение за то, что особь не просто преступила закон, а ещё и нарушив собственную присягу?
Но на общем фоне дикости происходящего это казалось мелочью. Этого никто не заметил. Как не заметили и огромного, непростительного предательства. Страна, за которую заплатили жизнями тысячи людей, перестала существовать просто на основании чей-то подписи. И народ, те кто воевал, восстанавливал из руин, работал на износ, совершал удивительные открытия, был брошен на произвол судьбы. Как собака, которую выгнали из дома, сделав в один момент бродячей.
И порой против воли просыпались мысли, что не там мы искали врага. Не там распутывали хитрые криминальные схемы. И к стенке ставили не тех.
Стен монастыря я почти не покидала, иногда выезжала за пенсией, да чтобы оплатить счета. С обязательным визитом на телеграф. В бывшей квартире я как-то прожила неделю, перед тем как её продать. И окончательно поняла, что решение уехать в монастырь было верным. Эти стены были мне совершенно чужими, хотя и я прожила здесь очень долго.
Квартиру я продавала не просто так. Наш монастырь онемел, большой колокол, который сохранился чудом, треснул и замолчал. А малая звонница без главного своего голоса не справлялась.
Я сидела на любимой скамейке на склоне у реки. Наблюдая за тем, как из осеннего тумана выскакивают на время то ветка, то птица, то ветер чуть разгонит марево, показывая ненадолго и реку, и лес. Уже лет восемь, если не больше, я предпочитала носить рясу, хоть и не принимала пострига. И даже в том, что вообще была крещена была не уверена. Перетягивала её на талии ремнём с ажурной пряжкой. Да носила тяжёлое, ещё бабушкино, золотое ожерелье. Тройная цепь сложного плетения, лежала на груди ярусами, один ниже другого. На нижнем крепились три небольших медальона-монетки. На оборотной стороне которых были выбиты три даты. Дни рождения её внучек, мой и сестёр. Вот так и получилось, что в свои семьдесят я носила бабушкино ожерелье и подаренное ей же кольцо с бирюзой. Только она цепь носила под одеждой, а я не боялась.
Накинутое на плечи пальто с каракулевым воротником хорошо согревало и позволяло подолгу сидеть у реки. Игуменья, спускавшаяся по каменной лестнице к реке выглядела мистически и нереально.
- А я вас ищу, машина пришла. Вы в город поедете? - спросила она меня.
- Да, - с усилием, пока ещё мало заметным, поднялась я. - Дело у меня важное в городе.
- Что-то случилось? - с тревогой посмотрела на меня настоятельница.
- Да давно уже. В такое время наш монастырь стоит, как немой. - Покачала головой я. - А скоро покров.
- Мы собираем, года за три наберём. - Улыбнулась мне Ксения.
Когда я принесла ей деньги и попросила заказать большую звонницу, настоятельница удивилась и деньги брать не спешила.
- Берите, не бойтесь. Это деньги с продажи квартиры. Мой последний дар монастырю. Большего уже не смогу, не по силам. - Объяснила я.
- Антонина Тимофеевна... - растерялась игуменья.
- Голос у монастыря должен быть. Громкий и решительный. Может хоть так до мира докричимся, добудемся. - Чуть улыбнулась я.
- Антонина Тимофеевна, а написать на колоколе что? - удивила меня вопросом настоятельница.
- Не поняла, - нахмурилась я.
- Когда колокол звонит, говорят, что это живая молитва. Раньше пожертвовать на колокол было очень почётно, и на внутренней стороне, внизу, выбивали имена жертвователей с молитвой о здравии, или наоборот, об упокоении кого-то, - объяснила мне Ксения. - Смотря кто о чём молился.
- Знаете, однажды, в молодости я увидела вот этот знак. Это японский иероглиф обозначающий любовь. Пусть моя молитва будет о любви, - попросила я тщательно срисовывая из памяти иероглиф.