Тридцать сребреников в наследство

август 2003 года

- Ну приспичило же твоей бабке родиться именно в тот день, когда «Зенит» играет! – брезгливо скривился Алексей.

Он развалился на тахте - в одних трусах, с банкой пива – и смотрел по телевизору обзор спортивных новостей, предоставив жене возможность самой убирать со стола и мыть посуду после ужина.

- Ты слышала, что я сказал?

- Да, слышала, - в дверях появилась Марина, вытирая мокрые руки о замызганный ситцевый фартук. – Я думаю, если бы она знала, что так получится, выбрала бы для своего появления на свет другой день.

- Ха-ха! – скептически отозвался Алексей. – Я думаю, она как раз знала.

Бросив пустую банку на ковер, он принялся щелкать пультом, бесцельно переключая каналы телевизора, а другой рукой почесывая свою буйно волосатую грудь, словно рассчитывал найти в зарослях какие-нибудь сокровища.

- Ты еще здесь? – приподнявшись на локте, Алексей с удивлением посмотрел на Марину, которая все так же стояла в дверях, словно ожидая чего-то. Может, приказаний: «Чего изволите, господин?» – Принеси еще пива!

«Пожалуйста», - мысленно то ли добавила за него, то ли ответила ему Марина и поплелась в кухню, привычно недоумевая, почему, в конце концов, она беспрекословно подчиняется этому волосатому вонючему хаму и позволяет собой помыкать.

Ладно бы он еще ее бил или что-нибудь в этом роде. Так нет, все происходило с ее молчаливого согласия, будто так и надо. Она даже и не пробовала ни разу возмущаться или протестовать.

И ладно была бы еще Марина Бессонова мазохисткой, получающей от подобного обращения удовольствие. Так нет, в душе всякий раз сжималась в комочек и горько плакала. Впрочем, плакала она и на самом деле, но чтобы муж ни в коем случае не заметил – женских слез он просто-напросто не выносил.

Крепко закусив губу, Марина заглянула в холодильник и оцепенела: пива не было.

Господи, что делать-то? Ведь она была уверена, абсолютно уверена, что в холодильнике не меньше трех банок, поэтому и не купила, уж больно тяжелые сумки пришлось нести. И делать крюк специально за любимым Лешкиным «Будвайзером» просто не было сил. Тем более после двенадцати часов на ногах.

Марина работала дамским мастером в самой рядовой дешевой парикмахерской. День через день. Вонь средств для «химии» и укладки, надсадный рев фенов, клацанье ножниц, тупая болтовня коллег и клиенток. Крохотные чаевые – в лучшем случае. Работу свою Марина ненавидела. А впереди – еще одна смена: поход по магазинам, ужин, стирка, уборка, ублажение в постели господина Бессонова с его бесконечными насмешками и придирками…

Наверно, Лешка уговорил все пиво днем, обреченно подумала Марина. Супруг работал охранником в банке – сутки через трое, и сегодня у него как раз был очередной выходной. Вот сейчас она вернется в комнату и скажет виновато: «Леш, пива нет больше». Лешка заорет, в красках разъяснит ей, какая она идиотка, в результате придется одеваться и идти за пивом.

Мелькнула вдруг мысль: а может, наконец, взбунтоваться? Сказать: иди сам?

Марина испуганно обернулась, словно Алексей мог услышать эту крамолу. Вздохнув глубоко, хотела уже закрыть холодильник и отправиться на эшафот, но с облегчением заметила притаившуюся за пакетом кефира банку.

- А подольше не могла? – свирепо поинтересовался Алексей. – Тебя только за смертью посылать, – он озабоченно ощупал свое главное богатство, словно боялся, что оно могло вдруг нечаянно исчезнуть или уменьшиться в размерах. – Так вот, я говорю, что если бы не твоя дурацкая бабка с ее юбилеем, лежал бы я себе в субботу перед ящиком и смотрел бы себе футбол, пивко попивая. А вместо этого придется тащиться за тридевять земель и целый вечер дохнуть с тоски. Может, ты одна съездишь, а?

- Лешенька, ну мы же договорились, - чтобы не заплакать, Марина впилась ногтями в ладони. – Я бы съездила одна, но ведь это же юбилей, бабушка пригласила всех. А футбол можно посмотреть и там.

- Совсем дура, да? – Алексей так и подскочил, отшвырнув пульт. – Ты думаешь, твои идиотские родственники дадут посмотреть? Если бы твоя бабка не была такая богатая и такая старая, фиг бы я куда поехал.

«Да и фиг бы на тебе женился», - по привычке мысленно закончила вместо него Марина.

Мысль об изрядном состоянии престарелой родственницы Алексея слегка успокоила или хотя бы примирила с действительностью. Продолжая почесывать свое выпирающее бугром сокровище, он снова развалился на тахте.

- Твои родственники – идиоты! – глубокомысленно заключил он, уже гораздо более мирным тоном. – Все. Если я с тобой разведусь и женюсь снова, то исключительно на сироте. Как ты думаешь?

Чтобы увидеть реакцию Марины, которая робко присела на краешек кресла, словно пришедшая по объявлению горничная, ему снова пришлось приподняться на локте. Сдерживаясь из последних сил, Марина натянула резиновую улыбку: мол, оценила твою шутку, очень даже ничего.

- Бабка твоя – просто старая жаба! – продолжал развивать мысль Алексей. – А уж эти все твои дядьки-тетьки, кузины-кузены – и вовсе цирк уродов. Про тещеньку с тестюшкой подавно молчу.

«Вот и молчи. Я твою мамашу, крысу жирную, и сестричку-истеричку тоже ненавижу!»

Вот бы сказать ему это и посмотреть, как перекосится его смазливая, заросшая синеватой щетиной физиономия. А потом собрать чемодан и отправиться к тещеньке. К маме, то есть. Без права возвращения.

- Большую часть моих родственников ты всего один раз видел, - вместо этого спокойно сказала Марина. – На свадьбе.

- Одного раза – больше чем достаточно. Это не свадьба была, а кунсткамера. Куча твоей родни, а с моей стороны – только мама и Лариска.

- Разве я виновата, что у тебя больше никого нет?

«Между прочим, с моей стороны были всего две подруги, а с твоей – куча отмороженных кретинских дружков и размалеванных девок».

- А самый главный мудак – твой сраный братец Дима. И эта его… Вероника. Стерва крашеная.

- Подожди, разве ты знаешь Веронику? – удивилась Марина. – Они же поженились уже после нашей свадьбы, и я у них была одна, тебе тогда как раз аппендицит вырезали.

- На нашей свадьбе она была! Иначе откуда я могу ее знать? Они ведь тогда уже встречались? Вот он ее и притащил.

Пожав плечами, Марина ушла в спальню. Не спорить же из-за такой ерунды. Хотя она была уверена, что Веронику впервые увидела на свадьбе двоюродного брата.

Порывшись в тумбочке, Марина вытащила свадебный альбомчик в красном псевдобархате. Позолота на вытесненных сплетенных кольцах и дате «2001» слегка осыпалась. Неужели прошло всего чуть больше двух лет?

Фотография на первой странице – просто кошмар. Нет, Бессонов на ней чудо как хорош. Смокинг, бабочка – все идеально. Черная шевелюра – волосок к волоску. Огромные синие глаза, дерзкий взгляд, гладко выбритые щеки, твердый мужественный подбородок, немного хищный рот.

«Типичный мачо, - сказала тогда подруга Оксана. – Брутальный тип. Интересно, есть ли у него еще какие-нибудь достоинства, кроме одного?»

Зато она, Марина, рядом – просто недоразумение, а не невеста. Кстати, примерно так на нее и смотрели все эти раскрашенные, расфуфыренные «подруги детства»: «И что он только в ней нашел?!» Платье взяли напрокат. В салоне нормально сидело, зато на свадьбе – просто как мешок из-под картошки. Может, другое подсунули, не то, которое мерила? А прическа! Как девчонки ни старались соорудить из ее прямых тускло-русых волос пружинистые локоны, все равно из-под фаты повисли беспомощные развившиеся сосульки.

В школе ее дразнили мышью. Мышь и есть – серая мышь. Маленькие серые глазки, серые волосы. Маленький носик, маленький ротик. И сама маленькая и тощенькая. Не за что глазу зацепиться. И правда, что Лешка в ней нашел?

Они познакомились в ночном клубе, куда ее затащила Оксана – отметить Маринино восемнадцатилетие. Клуб был дорогой, но у Оксаны еще с первого курса училища водились денежки, потому что кавалеров она, яркая высокая брюнетка с глазами Бэмби, выбирала исключительно денежных. Алексей гулял с компанией, подошел, бесцеремонно потащил танцевать. Марина хотела было возмутиться, но ей все же польстило, что он выбрал ее, а не красавицу Оксану, которая посматривала на этого парня с нескрываемым интересом. А на Марину – с возмущением и где-то даже с завистью.

Алексей, который был на семь лет старше, говорил интересно, танцевал, как бог, смотрел на нее… Насквозь смотрел. Без лишних слов привел к себе и уложил в постель.

Он был у Марины первым. И хотя близость показалась ей чем-то отвратительным, совсем не тем, что грезилось в восторженных девичьих мечтах, она влюбилась по уши. Сознавая при этом вполне трезво, что такой парень скорее всего ее бросит. Может, даже завтра.

Вопреки ожиданиям, Алексей Марину не бросил. Правда, встречались они редко. Появлялся Алексей только тогда, когда сам этого хотел, а потом исчезал до следующего раза. Она не смела позвонить, напомнить о себе. И каждый раз думала: он ушел совсем. Марина не сомневалась, что у Алексея есть и другие женщины, потому что видела, как они смотрят на него, где бы он ни появился. И как он отвечает на эти взгляды. Женщины чувствовали в нем самца, грубого и напористого, и бессознательно делали охотничью стойку. Не все, конечно, но Марине казалось, что все. Она безумно ревновала, хотя и старалась не подавать виду.

Однажды Алексей пропал надолго. Ровно на два месяца и двенадцать дней. А потом появился и снисходительно так предложил пожениться. Марина даже не поверила сначала. Думала, шутит.

Познакомившись с будущим зятем, мама грустно спросила: «Ты уверена, что именно это тебе надо?» Папа не сказал ничего. Родители уже десять лет как развелись, у него давно была другая семья, поэтому его мнения никто и не спрашивал. На свадьбу, правда, пригласили.

Мамаше и сестрице Алексея Марина, разумеется, не понравилась – какая-то там парикмахерша! – но, похоже, он тоже их мнением не особо интересовался: заработок и квартира у него были свои собственные. Квартира, правда, осталась после развода с первой женой, с которой Алексей прожил всего полгода, однако на размене четырехкомнатной «сталинки» настоял. Расходы на свадьбу оплатила бабушка Фира. Но Алексей все равно остался недоволен, особенно ее подарком: напольной вазой с инкрустацией.

«Лучше бы машину подарила!» – орал он.

Не успел еще закончиться медовый месяц, как Марина поняла: мужа она ненавидит. Глубоко и прочно. И больше всего ненавидит в нем то, что совсем недавно любила: грубую маскулинность, напористость и самоуверенность. У нее словно глаза открылись, и она увидела все: и хамство его бесконечное, и неряшливость, и полное безразличие к ее чувствам.

Его, например, нисколько не интересовало, испытывает ли Марина хоть что-то в постели. Он молча делал свое дело, отворачивался и начинал храпеть. А она лежала в темноте, морщась от боли и глотая слезы. Мылся Алексей только в сауне, куда ходил с друзьями раз в неделю, а уж от его манеры чесать у себя в интимных местах Марину просто в дрожь бросало. Однако, ненавидя мужа, она не могла представить себя без него. Никак. И поэтому готова была терпеть что угодно, лишь бы с ним не расставаться.

Перевернув несколько страниц альбома, Марина стала внимательно рассматривать групповую фотографию. Они с Алексеем и со свидетелями: Оксаной и мрачным лохматым парнем Витей - стояли у подножья покрытой ковром мраморной лестницы, на которой сгрудились гости. Поискав, Марина нашла своего двоюродного брата Диму Зименкова. Да, он был один, без своей будущей женушки, наглой и вульгарной Вероники. Или, может, она пришла позже, в ресторан?

- Марина, черт подери, где программка? – заорал Алексей.

Вздохнув, она закрыла альбом, положила его обратно в тумбочку.

Евгения Григорьевна вошла в квартиру, закрыла дверь и без сил рухнула на банкетку. Ну и жара! Лето в этом году просто сумасшедшее. Природа взбесилась. Полтора месяца бесконечных дождей и холодина зверская, а потом вдруг – извольте радоваться, тридцать градусов жары, духота такая, что в глазах темнеет и в ушах звенит. А на работе дресс-код: деловой костюм и туфли. Сейчас бы шортики, маечку, шлепки – и на дачу. Сидеть в тенечке, попивать холодное молочко от соседской коровы. А вечером сесть на велосипед и поехать на речку купаться.

Месяц назад Евгении Григорьевне исполнилось пятьдесят девять, но никто в это не верил. Внешне она прочно застряла на «сорок пять – баба ягодка опять». Хотя какая там баба, так, женщинка. Маленькая, сухонькая евреечка неопределенного возраста. Начальство и то забыло, что ей на пенсию давно пора. Правда, кем ее заменить-то? Девчонки в отделе молодые и глупые. А она на этом месте уже тридцать девять лет сидит.

Сначала инспектор по кадрам крохотного НИИ, бумажки да трудовые книжки, клерк, одним словом. Потом институт стал разрастаться, у нее появились подчиненные. В начале девяностых балансировали на грани закрытия, кому нужна фундаментальная физика, если она слабо связана с практической выгодой. Но потом пришел новый директор и живо начал эту самую практическую выгоду извлекать. Создал на базе института коммерческую фирму, пошли заказы. Она, Евгения Григорьевна, стала называться «заместитель директора по персоналу». Третье, так сказать, лицо в государстве. С соответствующей зарплатой. Не миллионы, конечно, но на жизнь вполне хватает, грех жаловаться.

Жить бы да радоваться. Квартира хорошая, дача неплохая, машина. Здоровьем бог тоже не обидел. В личной жизни вот только… Ну, нельзя же иметь все сразу.

Евгения Григорьевна стряхнула с ног туфли, блаженно пошевелила пальцами. Надо встать, отнести на кухню сумки, заняться ужином, а сил нет. Посидеть еще минутку?

Да, с замужеством ей явно не повезло. И вообще… Так уж вышло, в классе она одна была еврейской национальности, и ребята, с молчаливого попустительства учительницы, в глаза звали ее жидовкой. Травить не травили, и на том спасибо. Но она всегда была сама по себе, ни с кем близко не дружила. И училась средненько. Мальчишки, разумеется, в ее сторону даже не смотрели. В отличие от сестры Насти, которая уродилась в мать – беленькая, курносая и голубоглазая, - Женя была стопроцентной копией отца. Нос рулем, темно-карие выпуклые глаза, черные курчавые волосы. Да еще и неистребимая картавина: «таки здгаствуйте».

В институт удалось поступить только на заочное отделение. Там-то она своего Ваню и встретила. Ваня Васильев и Женя Шлиманович. Просто сладкая парочка. Разумеется, все думали, что он планирует уехать в Израиль. Прикалывались, сделал ли обрезание. Даже мама удивилась. Хотя Настя тоже вышла замуж за русского. Но Настя – другое дело, ее и за еврейку-то никто не принимал.

Ваня после окончания института – а учились они на филфаке педагогического – работать по специальности не стал. Как и Женя. Тут их цели совпадали: просто иметь диплом о высшем образовании, неважно какой. Потому что это надо для карьеры. Но если Женя благополучно получила пять рублей прибавки к зарплате, то Ваня вообще не знал, что со своим синекожим сокровищем делать. Только если в сундучок положить. Работал он каким-то ассистентом на радио, и повышать в должности после окончания института его никто не спешил.

Ваня обиделся, ушел и с тех пор мыкался в поисках «настоящего дела своей жизни», нигде дольше года не задерживаясь. Уволившись с очередного места, он какое-то время хандрил и валялся на диване, обвиняя весь свет в крайней к нему несправедливости. До тех пор, пока не появлялся участковый с грозным напоминанием о необходимости немедленного трудоустройства, иначе… Ваня тяжело вздыхал и куда-нибудь пристраивался. То завхозом в школу, то подсобником на почту.

Самое удивительное, что при таких взглядах на жизнь Ваня и капли в рот не брал. Но Женя думала, что лучше бы уж он пил. Потому что у него была другая «специализация»: он философствовал. После школы Иван поступал на соответствующий факультет университета, но благополучно провалился. Отслужив в армии, повторять попытку не стал, перейдя в разряд любителей.

Он витийствовал всегда и везде, по поводу и без повода. На диване и в ванне, на улице и в транспорте. Если во время учебы в институте Женя, слушая его, млела и считала невероятно умным, то вскоре после замужества стала звать про себя пустозвоном. А еще через какое-то время первая часть этого эпитета сменилась другой, не совсем приличной. Он начал ее активно раздражать. Даже под свои неудачи на супружеском ложе, кстати, довольно частые, Иван умудрялся подвести прочную теоретико-философскую платформу.

Евгения Григорьевна прыснула, вспомнив, как ее Ванька, рыхлый, белокожий, ерошил свои похожие на одуванчиковый пух волосы, подтягивал повыше подушку и заводил высоким, немного гнусавым голосом: «Женюра, не все так просто в отношении мужчины и женщины в наше непростое время»…

Она от природы была спокойной и терпеливой. К тому же очень хотела родить ребенка. Но ничего не получалось. Один выкидыш, второй, третий… К тридцати пяти совсем уже отчаялась и махнула рукой. Живут же люди и без детей. И вдруг совершенно неожиданно забеременела. Пролежав на сохранении ровно четыре месяца, родила здоровенького мальчика, точную копию мужа.

Но муж, похоже, не слишком был рад этому событию. Орущий и пачкающий пеленки Костик мешал ему решать мировые проблемы, да еще в придачу отвлекал на себя внимание единственного слушателя – жены. К тому же ему все труднее было находить очередное «рабочее» пристанище. Все чаще он стал намекать Евгении, что, может быть, и правда стоит подумать о земле предков? Но тут она была незыблема, как скала: ни за что и никогда!

Начались скандалы. Масла в огонь подливали мамаши с обеих сторон. Ее мать, активно не любившая зятя, торжествовала: «Вот, я же тебе говорила!» Свекровь, точно так же не терпевшая Евгению («Что, не мог себе русскую найти?!»), вдруг резко полюбила всех евреев скопом и встала на сторону сыночка, категорически осуждая невестку: как же это она не хочет на историческую родину!

В конце концов ее терпение лопнуло, и она подала на развод. Иван в суде требовал разделить имущество на идеально равные части, сражаясь за каждую чайную ложку. Однако квартиру Евгения получила от института, муж даже не был в ней прописан. Полученный ею же дачный участок тоже удалось отстоять.

Больше Евгения Григорьевна замуж не вышла, хотя кое-какие кавалеры иногда и появлялись. Не хотела для сына отчима. Утешала себя, что и другие члены их семьи несчастливы в браке. Братья Валера и Кирилл развелись, двоюродный брат Андрей тоже. А те, кто еще не проделали это, вели, мягко говоря, не самую приятную жизнь. А младшее поколение! Галя, видимо, останется старой девой, Света в разводе, Марина вышла замуж за какого-то дикого кобеля. Дима, Настин сын, в тридцать четыре года женился на такой оторве, что даже видавшая виды баба Фира опешила. Ее Костик не торопился, все выбирал.

Да… Галка говорит, что семья их проклята. Иудино племя. Что ж, может быть, и так. Единственные, у кого, вроде бы, все хорошо, - Зоя и Илья. Только вот детей нет и быть не может. Взяли из детдома девочку, Катеньку, хорошенькую, здоровенькую, не могли нарадоваться. А через год трехлетняя Катюша заболела свинкой. Обычная детская хворь осложнилась менингитом, и девочки не стало.

Иудино племя… Как мать орала, когда они с Иваном назвали сына Костиком. Тогда Ваня настоял на своем, и мать два года с ними не разговаривала, даже внука видеть не хотела. Из завещания вычеркнула. Женя ничего понять не могла, пока дядя Изя не объяснил, в чем дело. Она была потрясена. И какая злость тогда у нее поднялась – и на мать, и на бабку. Да и сейчас – нет-нет, да и всколыхнет. Мать живет себе, как червяк в яблоке, ни забот, ни хлопот. Никого не любит, ничем не беспокоится. Вот и юбилей этот – ничего хорошего от него Евгения Григорьевна не ждала.

- Мамуля, все в порядке?

Из комнаты выглянул Костик – высокий, чуть сутуловатый. Светлые пушистые волосы, немного впалые щеки, круглые очочки под Джона Леннона. И вечно смущенная улыбка.

- Да, Костик. Просто устала. Жара невозможная.

- А-а. А то слышу, дверь хлопнула, и тишина.

- Ужинать будешь?

- Да нет, - отказался он. – Перекусил уже.

- Ну тогда и я не буду, - с облегчением вздохнула Евгения Григорьевна. – Так устала сегодня, пойду лягу. Потом чаю попью. Ты не забыл, завтра к бабушке ехать.

- Ой! – страдальчески сморщился Костик. – Мам, может, ты сама съездишь? У меня зуб болит. Кажется, даже щеку раздуло.

Его левая щека действительно припухла.

- Это же флюс начинается! – испугалась Евгения Григорьевна. – Надо к зубному. Срочно!

- Ну уж нет, к первому попавшемуся не пойду! – уперся сын. – А Любовь Петровна будет только в понедельник. Потерплю. Сделай мне коры дубовой пополоскать.

- Ладно, полежу немного и заварю, - она встала с банкетки, надела тапки. – А может, все-таки?.. Бабушка так тебя любит. К тому же она за твою учебу платит.

- Мамулик, - Костя сморщился еще сильнее. – То, что баба Фира платит за мою учебу, - это одно. А вот то, что она меня якобы любит, - извините-подвиньтесь. Ты прекрасно знаешь, что она никого не любит, кроме себя. «Никто меня не любит так, как я» - это про нее.

- Костя, она же все-таки моя мать! – нахмурилась Евгения Григорьевна.

- Сочувствую. Ладно, так уж и быть, поеду. Иначе она тебя потом сожрет. Но имей в виду, я делаю это, глубоко страдая.

Отвесив шутовской поклон, Костик ушел в свою комнату. Евгения Григорьевна – в гостиную. Сняла костюм, нырнула в прохладный шелковый халат, со стоном вытянулась на диване. От жары слегка мутило, мысли о еде вызывали отвращение. Попить бы, да надо идти на кухню. Беспокоить сына не хотелось.

Господи, только бы у мальчишки все хорошо сложилось. После школы сам, без всякого блата, поступил в Военмех, год проучился и ушел. Почему, так толком и не объяснил. Как она с ним носилась, лишь бы в армию не попал. Через знакомых справку достала о несуществующем энурезе. Костик справку порвал и отправился служить. Во внутренние войска, на Урал. А потом мать сама предложила оплатить его учебу в приличном вузе. Костя выбрал Балтийский институт туризма. На четвертый курс перешел. Вроде, все хорошо пока. С ним вообще проблем особых никогда не было. Дай бог, закончит институт, найдет работу, женится, дети пойдут…

В приятных мечтах о будущем Евгения Григорьевна незаметно для себя заснула.

- Ника, ты вещи собрала?

- Да, - Вероника продолжала листать «Космо».

На самом деле она и не думала собираться. Но если сказать об этом Димке, он будет долго нудеть, дергая себя за бороденку. Только не это!

Цокая когтями по паркету, подошел Иннокентий – огромный мышастый дог, весь гибкий, нервный, с ногами, похожими на вишневые ветки. Подошел, положил морду на страницы, вздохнул тяжело.

- Не вздыхай, лошадь! – отпихнула его Вероника. – У тебя хозяин есть, пусть он тебя и выгуливает.

Дог, обидевшись, ушел. Вероника, отшвырнув журнал, перевернулась на живот. Безумно хотелось курить. Но Димка, узнав о ее беременности, наложил на курение табу. И если вне дома она еще и могла посмолить украдкой, то в квартире – все, ни за какие коврижки.

И как ее только угораздило, а? От таблеток начала полнеть, а резинки они оба не признавали. «Ах, Ника, я буду так осторожен». Вот и доосторожничался. И что теперь? Аборт Димка категорически запретил делать. Проснулись, видите ли, отцовские чувства. Не надо было ему вообще ничего говорить, пошла бы и сделала. Так нет, наивно подумала, что он тоже детей не хочет, поэтому одобрит и денежек на дорожку даст.

Из агентства выгонят, как пить дать. Не она первая. Эта стерва Илона, старший менеджер, приглядывается уже. «Что это у тебя, Барсукова, за фингалы под глазами? Не залетела часом?» Понятное дело, в прошлом хозяйка подпольного борделя, мадам, так сказать, опытная по этой части. Есть, говорят, агентства, где беременных моделей холят и лелеют, приглашают демонстрировать наряды для будущих мам, а потом фотографируют с прелестными младенцами. Но как туда попасть, вот вопрос. Особенно если учесть, что окончила она третьеразрядную модельную школу при таком же низкопробном агентстве, где чаще всего приходится не рекламой заниматься, а ложиться под кого скажут.

В школе общеобразовательной она считалась первой красавицей, будущей если не актрисой, то уж фотомоделью точно. Пятьдесят килограммов при росте метр восемьдесят, девяносто - шестьдесят - девяносто, что еще надо. Оказалось, все-таки что-то надо, потому что ни один театральный вуз не заинтересовался ею даже «через диван».

В модели Вероника в конце концов попала, но оказалось, что Наоми Кэмпбелл, Синди Кроуфорд и прочие Клавы Шиффер живут в каком-то совершенно ином модельном раю. Она-то мечтала о роскошных нарядах и драгоценностях, поездках по всему миру, богатых любовниках – как и любая другая глупая девчонка. А оказалось? Каторжный труд, грошовая зарплата и наглые братки, которые запросто заваливались после показов в раздевалку и тыкали пальцами в приглянувшихся девиц, выбирая развлечение на ночь. Ей было всего восемнадцать, а она уже чувствовала себя неким гибридом матраса и вешалки. Чем, впрочем, и была на самом деле.

С Димой Зименковым Вероника познакомилась на каком-то скучном то ли фуршете, то ли банкете. Мало того, что он был почти вдвое ее старше, так еще и ростом чуть выше плеча. Воинственно торчащая бороденка, скрипучий голосок – натуральный гном. И богатый – тоже как гном.

Дуня, примечай, сказал внутренний голос.

Жил гном в огромной четырехкомнатной квартире недалеко от зоопарка. Не сравнить с их конурой в Медвежьем стане, дальнем пограничье между городом и областью. Все стены были густо увешаны картинами, полки – заставлены разными… штучками.

Дима некогда окончил «Муху», на его визитке скромно красовалось: «коллекционер». Там что-то купит, там продаст, где-то посредником поработает, где-то экспертом. О себе он говорил так: «Я убежденный, даже можно сказать, прирожденный холостяк». Это Веронику раззадорило, и она, как ей казалось, одержала над Димой легкую победу. На самом деле, легкую победу одержал он, но Вероника поняла это слишком поздно.

Как-то вечером, недели через три после свадьбы, когда они только вернулись из Франции, раздался телефонный звонок.

«Ко мне сейчас зайдут мои старые приятельницы, - обрадовал ее Дима. – Будь добра, веди себя прилично».

Через полчаса три приятельницы действительно появились. Что называется, в полсвиста. Из разговора выяснилось, что они где-то что-то праздновали, но недопраздновали и по старой памяти завернули к Диме, не зная, что в его жизни произошли некоторые перемены.

- Так вам что, девушки, водки надо? – взорвалась Вероника.

Девицы не смутились. Наоборот, глумливо заулыбались. Одна из них, мелкая и рыжая, сказала, выпустив дым сигареты Веронике в лицо:

- Водка нужна алкоголикам. А мы в гости пришли. К старому знакомому. А вот тебе, девушка, поскромнее надо быть. Уж если вышла замуж за бабки, так сиди себе и молчи в тряпочку.

Вероника от такой наглости просто опешила. А Дима, вместо того, чтобы защитить ее, стоял и ухмылялся в бороду. Опомнившись, Вероника схватила рыжую за блузку, но та больно ударила ее по руке и повернулась к Диме:

- Вот что, Димуля, нам здесь не рады. Лучше уж ты к нам приходи. Накормим, напоим и спать уложим.

- Как раньше, - с явным намеком добавила другая, высокая плотная блондинка.

Когда они ушли, Вероника попыталась было закатить скандал, но Дима схватил ее за волосы и пригнул головой к столу.

- Наташа права, - спокойно сказал он. – Тебе действительно надо быть поскромнее. Попробуй только рот открыть. Поганой метлой да под жопу. Позабочусь, чтобы ты в подворотне жила и сухою корочкой питалась.

Даже Иннокентий посмотрел на нее с неодобрением. За что боролась, говорил его взгляд.

И Вероника смирилась. Ссориться с этой мелкой вонючкой, в друзьях у которого ходила целая свора опасного народу, от ментов до бандосов, она больше не рисковала. Ну, по-крупному ссориться. Она брала у него деньги и безропотно укладывалась в постель, терпела всех его богемных приятелей и приятельниц, но тайно мстила. Единственно возможным способом. Дима о ее бесчисленных изменах ничего не знал. А может, и знал, но делал вид, будто не догадывается. Потому что и сам ей не уступал.

Как бы там ни было, каждый раз с новым любовником Вероника злорадно думала: «Вот тебе! Вот тебе!» Она победно прошлась по Диминым друзьям и деловым партнерам, не обошла вниманием и мужскую половину его многочисленной родни.

И все бы хорошо, но вдруг Вероника влюбилась. Впервые в жизни, если не считать школьного увлечения в седьмом классе. Влюбилась глупо и бесперспективно. Но… в него нельзя было не влюбиться. И вот пожалуйста, результат. Она злилась на него, на себя, на мужа, но от этого ничего не менялось.

- Ника, ты мои шорты положила?

- Да!!!

- Серые или зеленые?

- Серые, - наугад ответила Вероника, лишь бы отвязаться.

- А надо зеленые.

В комнату вошел ненавистный супруг, одетый по случаю жары в спортивные трусы с лампасами и распахнутую гавайскую рубаху.

- Я сам положу, - он повернулся в сторону шкафа и увидел лежащую на полу пустую сумку. – Ты что, еще и не начинала собираться? Какого черта врешь-то?

- Меня тошнит, - захныкала Вероника. – Не хочу я никуда ехать.

- Ничего, потерпишь, - отрезал Дима, доставая из шкафа какие-то вещи. – Гулять надо на свежем воздухе, а не торчать целый день в духоте. Собаку и то вывести не можешь. Собирайся, я сказал! – рявкнул он так, что она подскочила от неожиданности и нехотя встала.

Черт бы побрал его бабку вместе с ее юбилеем! Она вспомнила, как на их с Димой свадьбе эта противная старуха в голубом бархате, глядя на нее снизу вверх, ляпнула: «Да, внучек, выбрал ты себе женушку. Оплеуху отвесить – так на табуретку придется забираться». Подарила им картину. Димка, разумеется, был счастлив, а ей-то что? Вот приедут на дачу – и начнется. Тетки его ненормальные будут кудахтать, вспоминать все свои беременности, давать советы, имена младенцу придумывать.

Конечно, она могла бы сделать вид, что ей так плохо, дальше ехать некуда. Но тогда Димка повезет ее к этому мерзкому Павлу Степановичу, гинекологу. А ей надо поговорить с ним. Еще раз поговорить. Поэтому хочешь не хочешь, а ехать придется.

Она-то ему быстро надоела. Побаловались и будя, так он сказал. Вероника тогда сутки проревела в подушку, благо Дима уехал куда-то в область, картину смотреть. А на следующий день купила тест и узнала, что беременна.

«Ну и что?» - пожав плечами, сказал он.

«Как что, это ведь твой ребенок», - удивилась она.

«Ну и что? – повторил он. – И потом, с чего ты взяла, что мой? Почему не Димкин?»

Тогда она проревела еще сутки. Но не смирилась. Надо просто с ним снова поговорить. Он же не понимает, что для нее это все серьезно, думает, мимолетная блажь, интрижка. А она за ним – хоть на край света, голая и босая.

Впрочем, зачем же голая и босая? Ведь если хорошо подумать и сделать по умному, все Димкино будет у нее. У них… Вот если бы он это понял. Родственные чувства? Только не в этой гадючьей семейке. Сколько она от Димки всяких гадостей наслушалась о его родственничках. В том числе и о бабуле, между прочим.

- Кирилла Федорыча заберем? – спросил Никита, закидывая сумку в багажник.

- Нет, он с тетей Зоей поедет – Света подняла голову от косметички, в которой что-то искала, да так и не нашла. Вместо этого она вытащила зеркальце и принялась разглядывать себя, то поправляя прядь коротких каштановых волос, то исследуя воображаемый прыщ на вздернутом носу.

Наконец город остался позади. Невозможно яркое солнце мелькало за деревьями, слепя глаза. Несмотря на открытые окна и сквозняк, в машине было душно. Хотелось поскорее доехать и спрятаться куда-нибудь в тень.

- Я все хотел тебя спросить, да как-то неловко было, - Никита выжидательно замолчал.

- Что? – Света пришла ему на помощь.

Она сидела, откинув голову на подголовник, полуприкрыв глаза, и посматривала в его сторону. Никита постукивал пальцами по рулю в такт музыке и улыбался каким-то своим мыслям. Ей нравилось смотреть, как он ведет машину – ловко, уверенно. И вообще нравилось на него смотреть.

- Твоя бабушка совсем не похожа на еврейку. Глаза голубые, нос курносый. Наверно, ее мать была русская?

- Она не еврейка, - лениво усмехнулась Света.

- Эсфирь Ароновна? – не поверил Никита.

- Да никакая она не Эсфирь Ароновна.

- А кто?

- На самом-то деле она Глафира Константиновна. И не Зильберштейн, а Захарьина. Древнющий боярский род. Любимая жена Ивана Грозного была из Захарьиных-Юрьевых, от них, кстати, и Романовы произошли. А наш прадед Константин был из Захарьиных-Кошкиных, другой ветви.

- Так, значит, вы царские родственники? – усмехнулся Никита. – Здорово. А мы все больше из крепостных.

- Ну очень дальние. Просто предок был общий. Боярин Андрей Кобыла. Да и какое это имеет значение?

- Ну, для кого-то, наверно, имеет. Кстати, у меня был один знакомый, Натан Моисеевич его звали, так он представлялся обычно Анатолием Михайловичем. Но вот чтобы наоборот – такого не припоминаю. Или это антибольшевистская маскировка?

- Долгая история, - Света зевнула, прикрыв рот рукой. – Я сама недавно только узнала. Тетя Женя рассказала. А ей – дедушка Изя.

- А дедушку Изю как на самом деле зовут?

- Дедушку Изю зовут Израиль Аронович Зильберштейн. На самом деле. Так рассказывать или нет?

- Я весь внимание.

И Света начала рассказывать, забавно морща нос с едва заметными веснушками.

* * *

Константин Сергеевич Захарьин родился в Петербурге в 1895 году. Его отец был потомственным дворянином, военным, получившим блестящее образование. Мать умерла в родах. Когда отец погиб в результате несчастного случая на маневрах, Костя остался круглым сиротой. Дальние родственники, особы весьма влиятельные, решили, что мальчик непременно должен пойти по стопам отца, и определили в кадетский корпус. Окончив его, он хотел продолжить военное образование, но тут началась Первая мировая война. Константин мечтал о подвигах и славе, однако в первом же бою был тяжело ранен и, подлечившись, получил необременительный пост при Главном штабе.

Должность эта была настолько скромной, что после революции он никого своей особой не заинтересовал. Жил себе спокойно, работая каким-то мелким почтовым чиновником. Казалось, о его контрреволюционном происхождении напрочь забыли. Вот только квартирой пришлось поделиться. Оставшиеся от отца пятикомнатные хоромы на Невском превратились в коммуналку. Константину оставили всего одну комнату, правда, угловую.

Среди получивших ордера был и сотрудник ЧК Арон Зильберштейн. Несмотря на свою страшную должность, он был человеком вполне мирным и даже приятным в обхождении. С соседями ладил, при случае старался помочь, а к Константину питал особые симпатии. Тот к «товарищу» отвращения тоже не испытывал, не отказывался и от приглашений попить вместе морковного чая с сахарином, поболтать по-соседски. И все же тесной дружбы не выходило: Константин вежливо, но твердо дал понять, что есть определенная грань, за которую заходить нельзя. Это было смело, если не сказать, опасно, но Арон и виду не подавал, что обижен.

Впрочем, смелость тут была не при чем. Просто Константин был человеком глубоко верующим. Мир рушился, кругом царили кровь, грязь и смерть, но он, как истинный христианин, благодарил бога за ниспосланные испытания и молил вразумить тех, которые, как водится, не ведают, что творят. Именно поэтому он не хотел видеть в Ароне врага и не испытывал к нему ненависти. Но именно поэтому же не мог воспринимать его и как друга.

Дело в том, что, не приемля национализма, православная церковь тем не менее предостерегает своих чад от слишком тесного общения с иудеями – последователями иудейской веры. Арон же как раз оказался не только евреем, но и иудеем – его отец был раввином. И хотя сам отвергал всякую веру вообще, воспитан был в самых ортодоксальных иудейских традициях и преподанную ему в детстве мораль в глубине души чтил. Будучи человеком весьма неглупым, Арон скоро догадался об истинных причинах сдержанности соседа, но все же по-прежнему приглашал «на чаек».

Арон был еще достаточно молод, всего на пять лет старше Константина, однако быстро продвигался по служебной лестнице. Очень скоро по утрам за ним начал приезжать автомобиль с шофером, потом он занял освободившуюся комнату умершей соседки, затем еще одну – таинственно исчезнувшего соседа. И это при том, что многие в те времена жили, как говорится, друг у друга на голове. Видимо, сосед занимал высокий пост, но Константин не спрашивал, какой именно.

- Разве тебе не могут дать отдельную квартиру? – вместо этого простодушно удивлялся он.

- Зачем? – точно так же удивлялся в ответ Арон. – Мне и здесь неплохо. Вот если женюсь…

Надо сказать, что и тот, и другой были весьма привлекательными молодыми людьми. Причем мужская красота обоих была того сорта, который исключает национальные пристрастия. Одни объясняют это природной целесообразностью, другие – породой. Так или иначе, приходящие к Арону еврейки считали Константина «невероятным душкой», а русские соседки говорили примерно так же об Ароне. Причем самой замечательной деталью облика у обоих были глаза – огромные, глубокие, темно-серые у одного и карие у другого.

Жениться оба не спешили. К Арону нередко заходили приятельницы и оставались ночевать. Отношения полов у людей, отменивших бога и целомудрие, в те годы были более чем вольными. Константин соблюдал себя по-монашески.

Однажды, в начале 1922 года, во время вечерней службы он обратил внимание на одну из певших на клиросе девушек. В Знаменскую церковь рядом с бывшим Николаевским вокзалом Константин ходил каждое воскресенье уже много лет, знал всех постоянных прихожан, но эту девушку никогда раньше не видел.

- Вы не знаете, кто это? – шепотом спросил он у стоявшего рядом церковного старосты.

- Родственница дьякона, - ответил тот. – Сирота. Приехала из-под Пензы. Кажется, Еленой зовут.

Впервые Константин не мог сосредоточиться на словах молитвы, крестился невпопад и все посматривал на клирос. Елена пела чистым искрящимся сопрано, почти не глядя в ноты. Скоро она почувствовала его интерес и засмущалась: то нахмурит тонкие бровки, то поправит выбивающийся из-под платка светлый локон.

После службы он дождался Елену на паперти и сказал – как в воду нырнул:

- Уже поздно. Можно вас проводить?

Через два месяца Арон, встретив Константина на кухне, спросил слегка обиженно:

- На свадьбу-то пригласишь?

- Да мы уже расписались, - смутился тот.

- А почему вместе не живете?

- Сейчас пост. После Пасхи венчание, но…

- Я понял, - отрезал Арон и ушел к себе, прихватив чайник.

С появлением в квартире Елены их отношения резко изменились. Возвращаясь со службы, Арон сухо здоровался и скрывался у себя. Три его комнаты были соединены анфиладой, поэтому он мог попасть на кухню или в туалет, даже не проходя мимо двери Захарьиных. Впрочем, на кухне он все равно появлялся редко, предпочитая есть на службе.

- Странный он какой-то, - говорила Елена. – Честно говоря, я его немного побаиваюсь. Как посмотрит своими глазищами черными, просто мурашки по спине бегут.

Впрочем, и время-то было страшное – тогда еще не знали, что ждет впереди. Только-только закончилась гражданская война, и стало ясно: обратной дороги нет. Но то и дело вспыхивали в разных местах мятежи, и в Петрограде не прекращались чистки. Люди исчезали. В основном те, о которых говорили: «из бывших». Но были еще и шпионы, заговорщики, контрреволюционеры. Настоящие? Никто не знал точно, но на всякий случай верили.

В 1923 году Елена родила дочь. Назвали девочку Глафирой. Константин был счастлив. Арон сухо поздравил, но на «родины» не пришел. Он вообще стал приходить домой нечасто. Елену это обстоятельство только радовало.

На следующий день после Глафириных крестин в дверь комнаты постучали. Константин был на почте, Елена укладывала дочку спать. Вошел Арон – в защитном френче, туго подпоясанном ремнем, и галифе, заправленных в сапоги. Подарив для младенца серебряную ложечку, он перешел к делу:

- Послушай, Лена, я хочу сделать тебе достаточно щекотливое предложение. Только не отказывайся сразу, подумай.

Елена насторожилась, маленькая Фира, словно почувствовав неладное, захныкала.

- Я предлагаю тебе выйти за меня замуж.

- Вы что, с ума сошли? – Елена опешила.

- Я же просил, не отказывайся сразу, сначала послушай. Все бумаги на арест твоего мужа подписаны. Я своей властью могу придержать их на пару недель. Думаю, этого времени хватит, чтобы развестись с ним и зарегистрировать брак со мной. Девочку вашу я удочерю.

- Но…

- Никаких «но» быть не может. Твой муж участвует в заговоре церковников против советской власти. Результат один – расстрел. Ты, если откажешься, отправишься за ним. Муж и жена – одна сатана. Ты верующая, в церкви поешь, племянница дьякона. Вполне достаточно.

- Убирайтесь вон! – опомнилась Елена.

Арон усмехнулся, встал и пошел было к двери, но вдруг резко повернулся, схватил Елену за плечи и прижал к стене. Его черные, горящие неведомым пламенем глаза оказались радом с ее глазами, прозрачно-голубыми.

- Дура! – прорычал он и впился губами в ее губы. Она пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравными. – Вы все обречены. И ты, и твой муж, и твоя дочь. Я хочу тебя спасти. Я тебя полюбил, как только увидел. И мне плевать на твоего бога, на твою церковь, на все. Я знаю, вы, христиане, хотите быть мучениками. Но, может, твоя дочь не хочет быть мученицей. Подумай о ней. Подумай! И соглашайся. Ты ничего не можешь изменить. Если скажешь мужу хоть слово и он попытается скрыться, его все равно найдут, но тебя расстреляют первой.

И он снова стал целовать ее, все крепче и крепче прижимая к себе.

- Скажи «да»! – настаивал он.

И Елена сдалась.

Вечером, когда Константин вернулся с работы, она, не глядя ему в глаза, сказала, что уходит от него. К соседу. Что они давно друг друга любят. И что Глафира – его дочь.

Елена ожидала чего угодно: упреков, криков – но только не ледяного молчания. Константин сел на кровать, сложил руки на груди и тяжелым неподвижным взглядом следил, как она собирает вещи.

«Я делаю это ради Фирочки», - твердила про себя Елена.

Через несколько дней ее брак с Константином остался в прошлом. Она стала Еленой Михайловной Зильберштейн. Арон официально удочерил Глафиру, девочку записали еврейкой и дали ей другое имя – Эсфирь, чтобы не нужно было привыкать к новому сокращению.

Константин с Еленой не разговаривал. Старался уходить пораньше и приходить попозже. Сталкиваясь с кем-нибудь из них в коридоре или на кухне, молча отворачивался.

«Ничего, потерпи еще несколько дней», - успокаивал Елену Арон.

Сжав зубы, она терпела, хотя и с большим трудом. «Скорей бы!» – стучало в голове, когда Константин встречался ей в коридоре. Невыносимо было смотреть на него - любимого, которого она предала. Невыносимо было знать, что ему осталось жить совсем немного, - знать и молчать. Ведь он мог хотя бы по-христиански подготовиться к смерти, если не оставалось ничего другого. Но страх, липкий, животный страх, был сильнее любви и совести. Страх за себя – чего там скрывать! – и потом уже за дочь. Арон был ей неприятен, но страх побеждал и это чувство.

Константина забрали ночью, через две недели. Арон участвовал в аресте, Елена сидела на постели, накинув шаль поверх сорочки, и тихо плакала. Выйти в прихожую и увидеть бывшего мужа в последний раз она не решилась.

Они заняли четвертую освободившуюся комнату. Единственная оставшаяся соседка, пожилая уборщица Катя, демонстративно не замечала Елену, хотя всегда была к ней очень приветлива. А потом исчезла и она. Целыми днями Елена неподвижно сидела в одной из комнат – той, которая раньше принадлежала Константину. И даже плач дочки не сразу мог вывести ее из оцепенения.

Однажды к ней заглянула подружка по клиросу и сказала, что дядя просит ее зайти. За те месяцы, которые прошли со страшного дня, безжалостно перечеркнувшего ее жизнь, Елена ни разу не была в церкви, словно считая себя нечистой.

Дядя был болен, лежал в постели. Елена робко присела на шаткий табурет.

- Там, на столе, письмо от Кости, - заходясь кашлем, сказал старый дьякон. – Возьми, прочти.

- Что?! – прошептала Елена, едва не теряя сознание.

Оказалось, что Константина, не обвиняя ни в чем серьезном, просто выслали как «потенциальный контрреволюционный элемент». Местом жительства ему определили село Терса под Саратовом, запретив выезжать оттуда. Он писал, что устроился вполне сносно, нашел работу, спрашивал, не слышно ли чего о Елене и дочке.

Захлебываясь слезами, она рассказала дяде о том, как все произошло.

- Не зря Костя ему не доверял, - твердила она. – Ведь он…

- Подлость и предательство, Лена, вне профессии, народности и вероисповедания, - резко перебил ее дядя. – Думаю, ты поняла, что я имею в виду. Но Господь милостив, все можно исправить.

Ничего исправлять Елена не стала. Страх оказался сильнее. А еще – комфорт и достаток, которые затягивали, как тина – теплая, вязкая и дремотная…

* * *

Света замолчала, глядя в окно.

- И что было дальше? – не вытерпел Никита.

- Дальше? Смотри, уже почти приехали. Сейчас направо. Дальше у них родился дедушка Изя. Он с рождения очень тяжело болен. Какая-то редкая нервная болезнь. Ничего-ничего, а потом вдруг ни с того ни с сего страшные боли и судороги во всем теле. Жена его умерла молодой, всего тридцать шесть лет было. У них двое детей – Андрей и Анна. У дяди Андрея сын Вадим, он учится в Англии, но должен, вроде, приехать. А у тети Ани дочь Галя. Так, теперь сразу за мостом направо и вдоль речки.

- А твоя бабушка знала обо всей этой истории?

- Уже взрослой узнала, когда Арон Моисеевич умер. Ей тогда около тридцати было. Дед Изя узнал гораздо раньше, мать ему рассказала по секрету. А потом от него тетя Женя. И все остальные. Бабушка очень тяжело все пережила, она-то Арона Моисеевича любила, считала родным отцом. А прабабушка так его и не простила, хотя прожила с ним столько лет. Говорят, когда тетя Женя назвала сына Костей, с бабой Фирой просто истерика приключилась, она с ними даже разговаривать не хотела. Вон там видишь часовню на пригорке? От нее до дома ровно полкилометра. И знаешь, Кит, что самое интересное?

- Что? – Никита покосился на Свету и тут же перевел взгляд обратно на узкую пыльную дорогу, бегущую по-над речкой, пересохшей до размеров ручья.

- Баба Фира в чем-то повторила судьбу матери. Ее первый муж, кстати, родственник Арона Моисеевича, был очень крупной торговой шишкой, вроде, замминистра или наркома – как там это раньше называлось? Они тогда в Москве жили, у них было две дочки – тетя Женя и тетя Настя, она уже умерла. Так вот муж этот ее нахапал столько, что даже завели уголовное дело. И что ты думаешь, баба Фира как-то уговорила его фиктивно развестись. Мол, если посадят, то хоть имущество не конфискуют. А может, он ее уговорил, точно не знаю. А когда его посадили на пятнадцать лет, она ему даже не написала ни разу. И через год выскочила замуж за деда Федю. Очень богатого и на пять лет моложе ее. И у них было еще трое детей – дядя Валера, тетя Зоя и папа. А когда дедушку после инсульта парализовало, бабушка спихнула его в интернат для хроников. И даже не навещала. Ему, конечно, сиделка требовалась, уход постоянный, но при ее-то деньжищах это и дома можно было организовать. Тетя Зоя и папа предлагали его к себе забрать, но она уперлась, как баран.

- Да-а, приятная у тебя бабушка, нечего сказать, - покачал головой Никита, притормаживая, чтобы не влететь в огромную яму на месте высохшей лужи. – Ты уж извини, но она мне еще тогда, на свадьбе, не слишком понравилась.

- Можешь не извиняться, - жестко усмехнулась Света. – Ты думаешь, ее хоть кто-нибудь любит? У нас в семейке вообще никто никого не любит, за редким исключением. Родители грызутся с детьми, мужья с женами, братья с сестрами. А баба Фира – что-то вроде катализатора, везде лезет и маслица в огонь подливает. Например, мне она без конца зудела, что Генка – просто мерзавец. Мало того, что пьет, так еще и по бабам бегает. Я уже потом узнала, что примерно в том же духе она говорила и ему. Сочувствовала.

- Зачем?

- Ну не нравился он ей. Понимаешь, ей никто не нравится. Так она ведь прямо не скажет, начнет исподтишка пакостить. Раз словечко, два словечко – будет песенка. Ко всем разводам в нашей семье баба Фира свою птичью лапу приложила. А кто еще не развелся, тех она к этому пихает. Мы для нее просто марионетки. Она дергает за веревочки и смеется. А мы плачем. Ты подожди, она еще и к тебе подъедет. Кто ты такой, подумаешь, отставной полковник.

- И все терпят ее, потому что надеются на богатое наследство? – ехидно уточнил Никита.

- Вроде того, - нехотя согласилась Света.

- А с чего она вдруг такая богатая?

- С мужа по нитке – бабушке рубашка. Впрочем, что-то еще от Арона Моисеевича осталось. Про первого мужа я уже говорила, а дед Федя известный ювелир был, международного класса. Потом удачно деньги вложила, бизнес наладила. Деловая вумэн. Сейчас только сидит и деньги лопатой гребет, ни черта не делая.

- И что у нее за бизнес?

- Ну, во-первых, каких у нее только акций нет. А во-вторых, своя фирма. Я толком не знаю, как это называется. Короче, суть в том, что она подобрала самых крутых бизнес-ангелов…

- Кого-кого? – удивился Никита.

- Ну, это сленг такой. Есть венчурные компании, которые скупают малоизвестные разработки и раскручивают. А бизнес-ангелы – это обычно одиночки, которые сильно рискуют – подбирают на первый взгляд бредовые идеи или разработки на стадии опытного образца. Четыре из пяти приносят только убытки, зато пятая эти убытки покрывает и дает прибыль. Вот она таких ангелов и собрала вместе. Разработки покупают, чаще всего за символическую сумму, потому что авторы и этим счастливы. А патенты либо сами держат, либо продают за бугор за бешеные бабки. Ну все. Вот он, дом. Машины мы ставим «на выгоне», видишь, площадка огороженная. Кажется, мы первые. А вон и баба Фира на крылечке. Господи, что это на ней за спасательный жилет напялен?

Эсфирь Ароновна, одетая в длинное ярко-оранжевое платье с разрезами по бокам, сидела на крыльце в шезлонге и всматривалась вдаль. Никого. Cлишком рано. Сбор назначен на три часа, к позднему обеду, а еще только два. Августовская жара давила, не позволяя вздохнуть полной грудью. Надрывно и тревожно стрекотали кузнечики, удушливо пахло цветами и скошенной травой. Побежденная зноем зелень поблекла, уступив яркостью всем оттенкам синего и голубого – искрящейся речки, бездонного неба и главкам часовни, построенной по завещанию покойного мужа Эсфири Ароновны.

В гостиной работал кондиционер, но она предпочла душноватую тень веранды. Кто знает, сколько еще осталось смотреть на мир. Сегодня ей исполнилось восемьдесят. Никто из родных столько не прожил, только брату скоро исполнится семьдесят восемь. Но Изя инвалид, а она по-прежнему до неприличия здорова. Разве что сердце иногда покалывает, если случится сильно понервничать. Но такое редко бывает. Ничего-то ее уже по-настоящему не волнует.

Эсфирь Ароновна встала, потянулась, расправила складки платья, с удовольствием подумала, что такой фасон не каждая молодая девчонка осмелится надеть. Со спины или издали ее все еще принимали за девушку: прямая, стройная, все, что нужно, по-прежнему на месте. Конечно, кое-где поработал скальпель пластика, да какая разница. Вот с лицом сложнее. Тут уж что можно было подтянуть или выровнять, давно подтянуто и выровнено. Но и время на месте не стоит. Как ни старайся, молодость не вернешь. Сколько раз она видела гладкие холеные мордашки на расплывшихся дряблых телесах. А у нее наоборот – на стройной молодой фигуре лицо ухоженной старушки. Ну и ладно, переживать еще из-за этого!

- Эсфирь Ароновна, красное вино уже доставать? – неслышно подошла домработница Полина, высокая полная женщина лет сорока, одетая в тесноватое зеленое платье.

- Попозже, - не поворачиваясь, ответила она. – А то слишком согреется. Наверно, градусов двадцать восемь, не меньше.

- Тридцать! И ни облачка. Правда, к ночи грозу обещали. Парит сильно, может, и натянет.

Эсфирь Ароновна с удовольствием представила, как ее разлюбезные детки, внуки и племянники потеют в своих консервных банках, которые они гордо именуют автомобилями, и во все корки кроют дорогую бабулю вместе с ее юбилеем. И никто ведь не посмел отказаться, сославшись на неотложные дела или болезни. Вадик даже из Англии приехал, где, впрочем, учится на ее денежки.

Она даже и не пыталась сделать вид, что любит кого-то из дорогих наследничков. Может быть, потому, что и мужей своих не любила. Первого, Гришу, ей буквально навязала мать. Ей тогда нравился одноклассник Валера. Ничего у них такого не было, гуляли, целовались украдкой. Он погиб в декабре сорок первого под Ленинградом. Она и поплакать-то толком не успела, а мать ее уже с Григорием познакомила. Ей восемнадцать, ему – тридцать шесть, а на вид все сорок.

«Что ты себе думаешь, дура, - орала мать. – Ты же за ним будешь как за каменной стеной. Война идет. Даже если и победим, мужиков будет по одному на сто баб. За первого встречного безногого пьяницу выскочишь, а то и вовсе в девках останешься вековать. А тут такой человек за тебя сватается. И не чужой нам».

Григорий Шлиманович действительно был каким-то родственником отца. Отчима… Она так и не смогла думать об Ароне Моисеевиче как об отчиме. И мать не простила – за то, что рассказала ей все. Уж лучше бы не знать ничего. Ни о настоящем отце, ни об… отчиме.

Тогда они уже жили в Москве – перебрались перед самой войной. Отец шел в гору – к грозно сияющим вершинам НКВД. Возможно, шел по трупам – они об этом не думали.

Эсфирь Ароновна вспомнила их квартиру в знаменитом «доме на набережной» – три огромные комнаты с высоченными потолками, стрельчатые арки дверных проемов, обилие тяжелых бархатных драпировок с кистями. И Григорий – на фоне всего этого великолепия. Буйно кудрявая смоляная шевелюра, влажно блестящие глаза за прямоугольными стеклами очков, крупный, словно живущий своей собственной, самостоятельной жизнью нос. Он носил защитного цвета тужурки и зеркально сверкающие сапоги. Эсфирь чувствовала себя рядом с ним неуютно, ежилась под его пристальным, жестким взглядом, как на холодном ветру.

Родители давили на нее, Григорий приезжал почти каждый день с роскошными подарками. Она сопротивлялась, сколько могла, потом устала. Свадьбы по военному времени не было, просто расписались и устроили праздничный ужин. Григорий поселился в их квартире.

Он часто летал в блокадный Ленинград – его должность была связана с продовольственным снабжением.

- Это тебе, - вернувшись из очередной поездки, Григорий достал из портфеля сафьяновый футляр.

На черной бархатной подкладке лежали золотые серьги с каплевидными искрящимися бриллиантами и такая же брошь.

- Какая красота! – восхищенно ахнула Фира. – Откуда это?

- Оттуда! – цинично усмехнулся Григорий. – И всего-то две буханки хлеба.

Бриллианты словно потускнели.

- Но ведь это же… Как ты можешь?

- А что такого? И мне выгодно, и бабе той тоже. В Ленинграде две буханки хлеба без карточек – просто манна небесная.

Он продолжал привозить драгоценные украшения, безделушки, свернутые в трубки картины. Квартира все больше и больше становилась похожей на музей. Фира задыхалась среди этих вещей, казавшихся ей мертвыми, как и их хозяева. Почему-то она не сомневалась, что люди, у которых ее муж за жалкую цену скупал их сокровища, уже погибли от голода или бомбежки. Она возненавидела Григория – его сытое, самодовольное лицо, циничную усмешку, его жадные руки с длинными и тонкими, какими-то хищными пальцами.

Однажды Фира ехала куда-то вместе с мужем и неожиданно для себя заметила, как смотрит на нее персональный шофер Григория, молоденький парнишка по имени Кирилл - жадно и восхищенно. Она присмотрелась и увидела, как подрагивают его руки, как алеют из-под пилотки уши. В самой глубине живота вдруг разлилось преступное тепло.

Через некоторое время Кирилл повез ее к матери, жившей с Изей на казенной подмосковной даче. На обратном пути их застала гроза, остановились переждать… Фира отдалась ему легко, без малейших угрызений совести, на заднем сидении автомобиля, где всего несколько часов назад сидел ее важный государственный муж.

Их с Кириллом тайные встречи продолжались три месяца, а потом, несмотря на всевозможные предосторожности, Григорий обо всем узнал. Жену избил – сильно, но аккуратно, чтобы не осталось синяков. А шофера отправил на фронт – на передовую.

Фира решила, что непременно уйдет от мужа. Но только тогда, когда будет готов запасной аэродром. И надо же такому было случиться – не успел появиться на горизонте подходящий объект, как она поняла, что беременна. Нежеланная дочь словно знала, что мать не рада ее появлению на свет, росла хилой, болезненной и капризной. И отчаянно некрасивой, что тоже раздражало Фиру. Впрочем, гораздо больше раздражала отсрочка в планах, не говоря уж об их осложнении. А когда родилась вторая дочь, она и вовсе пала духом.

Однако не надолго. Оставив дочерей на попечение няньки, Фира с головой ушла в омут светских удовольствий. Война кончилась. Кто-то жил трудно – но только не она. Григорий менял посты, как перчатки, - один важнее другого. Они становились все богаче и богаче.

Как-то раз, рассказывая о сослуживце, от которого ушла жена, Григорий заметил, что, на его месте, не дал бы этой гадине ни копейки. Фира сделала вид, что ее это абсолютно не касается. И в тот же день поехала к отцу на Лубянку. Он и присоветовал ей хитрый план, рьяно приступив к его выполнению. Разумеется, не сразу, а лишь после того, как Фира намекнула, что супруг имеет любовника и тайком нюхает кокаин. Ничего этого, разумеется, Григорий не делал, у него и любовниц-то отродясь не было, но Фира что угодно придумала бы, лишь бы избавиться от надоевшего до смерти мужа, а Арон Моисеевич поверил каждому слову ненаглядной доченьки.

Дальнейшее было делом техники. Когда Григорий понял, что попал в опалу и вряд ли избежит тюрьмы, если не хуже, одного-двух тонких намеков хватило, чтобы он сам заговорил о разводе – фиктивном, разумеется! – не догадываясь, что жена только об этом и мечтает.

Деньги, облигации, драгоценности, роскошная квартира – все осталось ей. Можно было и замуж-то не выходить, так нет, понесла же нелегкая в Питер – погулять, развеяться. И познакомилась в театре с Федором Пастуховым. Ей двадцать семь, ему – двадцать два. Щенок сопливый, с наивными серо-голубыми глазами и розовой кожей, просвечивающей сквозь коротко подстриженные светлые волосы.

Федор пригласил ее в дорогой ресторан, потом они гуляли по ночному городу. Фира не слишком-то прислушивалась к его восторженной, похожей на горный поток болтовне, но все же сумела вычленить, что Федор – сын известного ювелира и сам учится ремеслу. Поэтому и согласилась встретиться еще раз.

А потом Федор вместе с отцом, нестарым еще вдовцом с породистым лицом и удивительно красивыми руками, приехал в Москву – знакомиться с ее родителями и свататься. Фира просто онемела от изумления – ни о чем таком у них с Федором в Ленинграде и речи не шло, всего-то два дня скромного платонического знакомства. Она, разумеется, хотела отказаться, тем более Федор ей не слишком понравился, только слова подбирала, чтобы сделать это повежливее, но Иван Алексеевич отозвал ее в другую комнату.

- Выходи за Федьку, Фирочка, - сказал он, прикрыв дверь. – Совсем парень голову потерял. Не ест, не спит, только о тебе и говорит. А ты и впрямь… красавица.

От его оценивающего, очень мужского взгляда Фира покраснела. Она действительно всегда была красива, в мать, но после рождения Насти расцвела настоящей зрелой красотой: стройная фигура с мягкими округлыми формами, сияющая прозрачная кожа, водопад пшеничных волос, с которыми никак не могли справиться шпильки. Глаза с легкой раскосинкой отливали бирюзовой эмалью, нежно-розовые губы всегда чуть приоткрыты, словно готовые к поцелую, а носик пикантно вздернут, и тонкие ноздри подрагивают, как у чистокровной лошадки.

- Но я… - неожиданно робко пробормотала она, отводя глаза.

- Соглашайся! – жарко зашептал Иван Алексеевич прямо ей в ухо, щекоча щеку мягкой светлой бородой. – Будешь жить, как королева. Ну?

Не желая соглашаться, Фира, тем не менее, почему-то никак не могла сказать «нет». От него исходила такая сила, что она задрожала. Колени стали ватно-слабыми, чтобы не упасть, пришлось прислониться к стене.

- Дай руку! – властно приказал он, и Фира безвольно подчинилась.

Иван Алексеевич достал из кармана пиджака и надел ей на палец золотое кольцо с искусно ограненным в виде цветка сапфиром.

- Это я сделал для помолвки, - все так же жарко прошептал он ей в ухо. – Но если бы я знал… Черт подери, если бы не Федька, я бы сам на тебе женился. Пошла бы за меня?

Продолжая мелко дрожать, она молчала не в силах сказать ни слова. Отец Федора смотрел на нее с дерзкой усмешкой. Он был похож на сына – вернее, сын на него, - но только ярче и сильнее. И глаза – пасмурно-серые, с тяжелым, холодным взглядом. Смотреть в них было трудно, а не смотреть, отвернуться – еще труднее.

- Вышла бы! – уверенно сказал Иван Алексеевич и провел пальцем по ее щеке, от чего у Фиры зазвенело в ушах. – Но не могу. Сын есть сын, ничего не попишешь. Но мы эту проблему, думаю, решим как-нибудь. Так что, пойдем порадуем жениха?

Облизнув пересохшие губы, Фира неуверенно кивнула.

Потом была свадьба – бестолковая, с каким-то купеческим размахом. Шампанское рекой, две ее дочки в длинных платьях, с букетиками розовых бутонов. Федор – краснеющий и потеющий. И взгляд Ивана Алексеевича, которые преследовал ее везде, каждую минуту – пристальный, чуть насмешливый, сквозь легкий прищур. От этого взгляда внутри все обмирало и наливалось тяжелым теплом.

Оставив Женю и Настю на попечении матери, молодые уехали в Ленинград. И в первую же ночь, когда Федор заснул, Фира пришла в комнату Ивана Алексеевича.

Эсфирь Ароновна зябко передернула плечами, словно перенеслась вдруг в тот длинный темный коридор, по которому кралась в одной прозрачной ночной сорочке, ступая на цыпочки, к тонкой полоске света, пробивающейся из-под дальней двери.

Свекор нисколько не удивился – как будто ждал ее.

«Что, слабоват Федька? – усмехнулся он, кладя на тумбочку книгу, которую читал. – Да уж, куда ему с такой бабой сладить. Ну, иди сюда».

Зажмурившись, Фира нырнула под одеяло, зная уже, что будет ненавидеть этого человека всю свою жизнь – за власть над собой. Да, будет ненавидеть – и подчиняться. Подчиняться и ненавидеть.

Федор напоминал серенький летний дождь: ровный, монотонный, привычно-раздражающий. Да, он был добр и заботлив, умен и талантлив – Фира не спорила. Но она ни капли, ни капельки его не любила. А при таком раскладе мужчина может быть сплавом Аристотеля, Шекспира и Аполлона, но вызовет лишь глухую досаду. К тому же покойная мать Федора была женщиной верующей, в вере воспитала и сына. К ужасу Фиры, которая, согласно общепринятому мнению, считала, что в бога верят исключительно старые и убогие, муж захотел венчаться. И даже спросил у приехавшей с девочками тещи, как по ее мнению, не согласится ли Фирочка принять крещение.

Вот тут-то все и открылось. Арон Моисеевич умер за несколько месяцев до свадьбы, поэтому мать и решила обо всем рассказать.

Фира рыдала, орала и падала в обморок. Федор метался по квартире с нашатырем и сердечными каплями. Мать сычом сидела в углу с видом оскорбленной добродетели. И только Иван Алексеевич хладнокровно наблюдал за скандалом, пряча в бороду усмешку.

К счастью, вопрос о венчании как-то отпал сам собой. Федор по воскресеньям и праздникам исправно ходил в храм, смиренно терпел ее насмешки, молился и соблюдал посты.

- Прости, - говорил он Фире, целомудренно отодвигаясь на край супружеского ложа. – Сейчас нельзя.

- Да-да, я понимаю, - фыркнув, кивала она.

А дождавшись, когда он заснет, уходила к Ивану Алексеевичу. Быть пойманной на месте преступления Фира не боялась: Федор спал так крепко, что вряд ли его разбудил бы даже выстрел из гаубицы.

Через год родился Валера. Кто был его отцом, Фира точно не знала, но подозревала, что не муж. А уж близнецы Зоя и Кирилл и вовсе были копией «деда». С каким-то темным злорадством она думала о том, что Федор считает своими детьми единокровных братьев и сестру.

Иван Алексеевич умер от сердечного приступа в шестидесятом, когда близнецам исполнилось всего пять лет, совсем еще нестарым. Федор оказался единственным наследником изрядного состояния, а талантом он намного обогнал отца. За украшения, выходившие из-под его тонких, легких пальцев, платили очень большие деньги, богатые дамы записывались в очередь и на все были готовы, лишь бы получить колечко или серьги «от Пастухова». Он и для жены делал украшения, но та редко носила их, равнодушно пряча в шкатулку.

Деньги к деньгам – они богатели, и никакие экономические катаклизмы не могли этому помешать. Федор вкладывал деньги с умом, и они неизменно возвращались к нему с прибылью. Даже в те годы, когда понятие «частный капитал» было исключительно ругательным. А уж с началом «перестройки» - и говорить нечего.

Раздражало – особенно! – Фиру то обстоятельство, что Федор огромные суммы тратил на благотворительность. С годами его религиозность стала еще сильнее, и это ее просто бесило. Федор крестил детей, а потом и внуков, пытался водить их в церковь, рассказывать о боге, но Фирины ядовитые насмешки сделали свое дело, ничего у него не вышло. Только из внучатой племянницы Галины неожиданно получилась отвратительная святоша.

Умирал Федор долго и мучительно, после инсульта его разбил паралич. Фире действовали на нервы капризы, вонь от испачканных простыней – и, хотя дети были против, она сдала мужа в больницу для хроников. Как досадную помеху. Как старую, ненужную больше вещь. Он действительно давно был ей не нужен. Все дела уже несколько лет она вела сама.

Завещание Федора буквально вывело ее из себя. Нет, он все оставил ей, но только с одним условием: истратить определенную – очень даже немаленькую! – сумму на постройку недалеко от их нового загородного дома часовни во имя его святого – великомученика Феодора Стратилата. И вот теперь она должна терпеть соседство этой уродливой деревянной постройки, где по праздникам приезжий священник служит обедню и поминает «благоустроителей храма сего» - Федора и ее, рабу Божию Глафиру.

Эсфирь Ароновна встала, одернула платье, купленное на прошлой неделе в Стокгольме. От платья – не помялась ли юбка? – мысли плавно перетекли к делам. Самой ей уже не было особой нужды проверять ежеминутно всех и вся. Механизм отлажен, работает прекрасно. Но все равно хозяйский догляд необходим.

А ведь достанется все это одному человеку. Единственному.

Эсфирь Ароновна давно уже решила, что будет так – и только так. Такой вот она приготовила своим дорогим наследничкам сюрприз. Эх, жаль, что не увидит она их вытянувшиеся физиономии, не услышит гневно-разочарованных воплей, когда откроют ее завещание.

Ну, допустим, кое-что они все-таки получат. Вся ее недвижимость, антиквариат, драгоценности по завещанию должны быть проданы, а деньги, вместе с теми, которые лежат на ее личных счетах, поровну разделены между пятнадцатью наследниками. А это, честно говоря, такая мелочь! Недвижимости у нее – только этот дом да квартира на Мытнинской, некогда принадлежавшая Ивану Алексеевичу. Мебель, картины, драгоценности – конечно, все это немало стоит, но по сравнению с активами холдинга «Серебряная гора» и компании «Эс-девелопмент» - капля в море. Все ее пакеты акций, офисные здания, заводы, лаборатории достанутся… Достанутся тому, кто лучше других сможет со всем этим управиться.

Впрочем, она не была уверена, что сделала верный выбор. Завещание за последние пять лет переписывала раз пятнадцать. Это уже стало своего рода игрой. Дети, внуки, племянники – все знали об этом ее хобби, старались подлизаться, войти в милость, разнюхать о содержании завещания. Подозревали друг друга: а не преуспел ли кто-то в этом занятии больше, не стал ли фаворитом. Старались выставить других перед ней в неприглядном свете. Взаимная неприязнь, интриги, склоки…

Она как могла поддерживала их в этой всеобщей нелюбви – то вдруг выделит кого-то, приблизит к себе, то наоборот оттолкнет. Она вмешивалась в их жизнь – жизнь нелюбимых детей от нелюбимых мужей или любовников, находя в этом странное, извращенное удовольствие, особенно когда они терпели неудачи в семье, страдали, винили во всем ее.

Почему, собственно, вы должны быть счастливы, когда у меня этого счастья никогда не было, усмехалась про себя Эсфирь Ароновна.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы она совсем ничего не делала для своих родных. Делала, но только то, что необходимо. Давала деньги на лечение, оплачивала расходы на учебу, свадьбы, похороны. На свадьбы, рождение детей даже подарки дарила. Но на жизнь не давала никому ни копейки.

«Ничего, - говорила, - подождите уж как-нибудь немного. Вот умру – все ваше будет».

Они ждали. С нетерпением. С плохо скрываемым нетерпением. Пусть ждут. Она еще поскрипит – назло врагам.

В монотонную песню кузнечиков ворвался новый звук – далекий шум мотора. Эсфирь Ароновна привстала на цыпочки, но увидела только тучу пыли. Вот звук приблизился, и она смогла рассмотреть незнакомую машину, темно-зеленый «опель». Ни у кого из ее родных такой не было. Может, не к ней, может, в деревню?

Но «опель» свернул к «выгону» - огороженному лужку, где в дни редких семейных сборищ парковали машины. Ее собственная, вернее, принадлежащая холдингу, черная «ауди» стояла в гараже. Сама Эсфирь Ароновна машину не водила, для этого имелся шофер Миша.

«Опель» пристроился в углу «выгона», из него вышли мужчина и женщина. Приглядевшись, Эсфирь Ароновна поняла, кто это. Внучка Светка, дочь Кирилла. Тощая, вечно растрепанная, в дурно сидящем голубом платье. И ее новый муженек Никита, отставной солдафон с алюминиевым крестом на шее и такой же алюминиевой сединой на висках.

Дорогие читатели!

Благодарю всех, кто присоединился к чтению. Большое вам спасибо за ваши звездочки, награды и комментарии. Напоминаю, что дальше проды будут через день. Встречаемся во вторник в 17.00

Никита неприкаянно бродил по саду, не зная, куда пристроиться. Света в доме разговаривала с отцом. Без нее он чувствовал себя здесь потерявшимся маленьким мальчиком – он, полковник в отставке, бывший командир погранотряда, в каких только переделках не побывавший.

Родственников жены, кроме тестя и бабки-юбилярши, Никита увидел сегодня впервые. Свадьба у них со Светой была более чем скромная, просто расписались в загсе, а вечером отметили дома со свидетелями, Светиным отцом и дочкой от первого брака Машей. Тогда в дверь неожиданно позвонили, и появилась высокая костлявая старуха в совершенно не старушечьем замшевом костюме цвета терракоты.

- Ну что, празднуем? – пронзительным, как напильник по стеклу, голосом спросила она, кидая голубую норку на руки Кириллу Федоровичу. – Не пригласили бабку с новым внучком познакомиться, а она сама приперлась, вот незадача-то!

- Так ведь, бабушка, и свадьбы-то никакой нет, просто… вот… - как-то жалко начала оправдываться Света. – Мы собирались…

- Ну, вы собирались, а я тоже вот собираюсь по делам дальше ехать. Не бойтесь, не буду вам компанию портить. Впрочем, и хорошо, что свадьбы нет. Расходов меньше. Я, как вам известно, второй дубль не оплачиваю. Вот с Генкой у вас царская свадьба была, да, Светочка? – Света сцепила зубы и покраснела. – Но подарок не могу не подарить. Завтра привезут. Надо ведь так, чтобы о прошлом ничего не напоминало, да?

Она обвела присутствующих тяжелым взглядом выцветших голубых глаз. Повисло не менее тяжелое молчание. Тесть, глядя в тарелку, постукивал пальцем по зубцам вилки. Маша спряталась за деда. Свидетели, его петрозаводский друг детства Лешка Погодин и Светина подруга Инна, как-то съежились, словно пытаясь стать незаметнее.

- Ну, иди-ка сюда, внучек, - приказала Эсфирь Ароновна. – Дай хоть посмотрю на тебя.

Удивляясь себе, Никита послушно встал и подошел к старухе. Она приблизилась к нему почти вплотную – сквозь аромат духов пробивался легкий старческий запашок, неистребимый никаким мытьем и косметическими средствами. Подошла и подняла руку. Ему вдруг показалось, что она начнет ощупывать его лицо, как это делают слепые. Но Эсфирь Ароновна быстрым движением подцепила из-под воротника рубашки цепочку с крестиком.

- Еще одни богомол на нашу голову! – презрительно фыркнула она, наморщив нос. – Тебе бы не на Светке жениться, а на Галке. Вот была бы сладкая парочка. Лет-то тебе сколько?

- Сорок один, - буркнул Никита.

- Совсем большой мальчик. Настоящий полковник.

Никита вспыхнул, но все же удержался, чтобы не ответить чем-нибудь колким. Не хватало только на собственной свадьбе ругаться с бабкой жены, даже если она натуральная старая хамка. Это потом он уже узнал, что старая хамка вполне так олигарх и что перед ней все ползают на брюхе в надежде на сладкий кусочек наследства.

Сделав еще пару подобных «комплиментов», Эсфирь Ароновна царственно удалилась. Веселье скисло, и очень скоро все разошлись. А на следующий день привезли огромный «дабл» - двуспальную кровать. Только тогда Никита понял вчерашний бабкин намек о прошлом. Жили-то они у Светы и спали на той самой кровати, на которой она спала с первым мужем.

Подъезжая к белому дому с колоннами, - настоящая дворянская усадьба! – он внутренне готовил себя к тому, что старая ведьма опять начнет говорить всякие гадости, но на этот раз она взялась за Свету. Не успели они еще толком поздороваться, Эсфирь Ароновна выкатила претензию, что та не взяла с собой Машу. «Она моя единственная правнучка, - скрежетала мегера, - а я не могу ее видеть, когда хочу. Вот оставлю все ей, да так, чтобы вы ни копейки не могли тронуть до ее совершеннолетия».

Напрасно Света пыталась объяснить, что Маша в санатории, который, между прочим, сама Эсфирь Ароновна и оплачивает. Бабка вопила, что Вадик даже из Англии на ее юбилей прилетел, а они не могли девчонку на день из Сестрорецка привезти. Никита уже хотел вмешаться, но тут подъехали на вишневом «форде» Кирилл Федорович и его сестра Зоя с мужем Ильей. Эсфирь Ароновна переключилась на них, а Света, коротко кивнув родне, потащила Никиту в дом, в отведенную для них комнату на втором этаже.

Обед прошел достаточно тягостно. Внешне, впрочем, все было пристойно: цветы, парадные туалеты и изысканный стол. Но в воздухе отчетливо пахло грозой. Не той, дальней, которая вызревала где-то на западе, а совсем другой. Никита подумал, что будь в комнате темно, можно было бы видеть проскакивающие между сидящими за столом злые лиловые искры. Фальшивые улыбки, вежливые фразы, напряженное ожидание: кого еще зацепит бабушка – лишь бы не меня! И еще какое-то другое ожидание, Никите пока не понятное.

Он был в этой компании чужим и практически ничего не знал о местных подводных течениях. И все же чувствовал: здесь что-то происходит. Постоянно, ежесекундно. Эти переглядывания, перешептывания, шутки с намеком. Хотя, как он догадался, тут были и другие такие же чужаки: Вероника и Алексей. Алексей, впрочем, довольно оживленно беседовал с соседями по столу о футболе, а вот Вероника, брезгливо оттопырив губу, ковыряла вилкой салат и ни с кем не разговаривала.

Сам Никита отвечал на вопросы, пил со всеми, ел, но словно посматривал со стороны. Что-то тайное, наверно, ангел-хранитель, подсказывало: будь настороже.

Он и был. Наблюдал, запоминал, благо, память хорошая, а «наблюдаловка» - профессиональная, пограничная.

За столом двадцать человек. Старую каргу пропустим, себя и любезную супругу тоже. Итого остается семнадцать. Семнадцать негритят пошли купаться в море, семнадцать негритят резвились на просторе… Нет, это ни к чему, это лишнее. И вдруг входят они, человек… человеков семнадцать, и ковбоям они предложили убраться. Уже лучше.

Напротив, увлеченно расправляясь с судаком-орли, сидел тесть. Он Никите, в общем-то, нравился. Невысокий, худощавый, с густой гривой абсолютно седых волос, несмотря на то, что ему не исполнилось еще и пятидесяти. Кирилл Федорович, начальник строительно-монтажного управления, при своей шумно-нервной должности был человеком на удивление спокойным, даже флегматичным. Казалось, ему просто лень возмущаться, кричать. С запойно пьющей женой он развелся, когда дочери исполнилось четыре года, в упорной борьбе добился через суд, чтобы ее лишили родительских прав, и сам воспитал дочь. Хотя и был тогда еще совсем молодым, но так и остался один, не желая, чтобы у Светы была мачеха.

Рядом его сестра Зоя. И не подумаешь, что близнецы – настолько не похожи. Она – полная, подвижная и говорливая, волосы выкрашены в темно-каштановый цвет. Серые глаза перебегают с предмета на предмета, ни на чем не задерживаясь надолго, губы постоянно шевелятся, будто ведут нескончаемый разговор, руки все время что-то вертят, теребят, мнут. Зоя – главный бухгалтер крупной торговой фирмы, ее благосостояние говорит о себе каждой мелочью, от вишневого лака для ногтей какой-то особой гладкости и блеска до черненых рубиновых сережек редкой работы.

Зоин муж Илья – вот кто больше похож на ее брата-близнеца. Такой же полный, темноволосый и живой. Воспринималась эта пара как единое целое, на первый взгляд достаточно симпатичное. Было в них обоих что-то такое обаятельно-притягательное. Но… вроде как с душком. Как будто все в них самую капельку слишком.

Остальные новоявленные родственники вызывали у Никиты гораздо более сложную гамму чувств: от равнодушия и недоумения до неприязни, если не сказать хуже.

Рядом со Светой не сидел, а восседал похожий на библейского патриарха дедушка Изя. Тот самый, который Израиль Аронович Зильберштейн. Длинные седые волосы желтоватого оттенка, орлиный нос и угольно сверкающие из-под неожиданно черных нависших бровей глаза. Особенно опасные молнии он метал в сторону своей единоутробной сестрицы, когда та начинала язвить. Тут же устроились и его дети: Андрей, ровесник Кирилла и Зои, и Анна, чуть помладше. Причем оба совершенно русской внешности – то ли материнские гены победили, то ли бабушка Елена проснулась. Да и супруги у обоих, как сказала Света, были русские. Андрей давно развелся, а Анна была вдовой. Из мимолетного разговора при знакомстве Никита понял, что Андрей как-то связан с книгоиздательством, а Анна – врач-венеролог.

С другой стороны стола, в опасной близости от сидящей во главе юбилярши, оказались ее дочь Евгения и внук Константин. В Евгении Никите виделось что-то жалкое, хотя он никак не мог понять, что именно. К евреям он относился нейтрально, никогда антисемитизмом не страдал, но на нее почему-то не хотелось смотреть – как на старую больную кошку. В Косте раздражали очки под Гарри Поттера и рассеянная ухмылка. И то, с каким страдальческим в видом он дотрагивался до своего флюса.

Справа от Никиты расположился старший брат тестя Валерий, режиссер третьеразрядного театрика, мнящий себя буревестником андеграунда. Он манерно тянул в нос гласные и теребил красный шейный платочек – это в такую-то жару! Его вторая жена, знойная горянка Виктория, блистала слишком большими, чтобы быть настоящими, бриллиантами в ушах, на руках и в смелом декольте алого платья. Никита в который раз удивился, почему вульгарные женщины, неважно, брюнетки или блондинки, - почему они так любят пылающе красный цвет.

Между Валерием и Викторией крутился их семилетний сынок Артур, мастью пошедший в мать. Впрочем, и повадками он тоже был настоящее дитя гор, даже говорил с легким акцентом – видимо, дома Виктория общалась с ним по-грузински.

Рядом с Викторией, на самом уголке, примостился Вадик. Маленький, щупленький, он выглядел подростком, хотя ему пошел двадцать второй год. В торце стола, напротив бабки, хмурой вороной нахохлилась Галина, дочь Анны. Длинное серое платье унылого покроя, бесцветные жидкие волосы так туго стянуты в пучок, что тащат за собой к вискам и глаза. Ни намека на косметику, тонкие, злобно поджатые губы.

И еще две пары: дочь Валерия от первого брака Марина с мужем Алексеем и сын умершей дочери Эсфири Ароновны Дмитрий с женой Вероникой. Очень странные, надо сказать, парочки.

Вот и вся семейка. Клан.

Никита вспомнил рассказ Лешки. Его жене Ольге, помешанной на генеалогии, как-то взбрендилось собрать вместе всех живущих в Питере родственников. Ее прадед когда-то приехал из-под Тамбова, а за ним – его братья и сестры, семь или восемь человек. Сначала жили дружно, а после войны из-за чего-то рассорились и перестали общаться. Так вот Ольга из-под себя выпрыгнула, но собрала всех. Тоска получилась смертная. Если старшее поколение, дети тех самых тамбовских переселенцев, еще нашли какие-то общие темы для разговора, то их дети и внуки откровенно скучали. После чего Ольга пришла к выводу, что незнакомые дальние родственники интересны только в качестве генеалогических единиц родословного древа.

У самого Никиты родни не было вообще. Бабушки-дедушки умерли задолго до его рождения, мать – в прошлом году, а отец погиб на китайской границе в шестьдесят девятом.

Наконец-то Никита нашел себе местечко. В огромном саду, похожем на изысканный французский парк, хватало уголков, уютных закоулков, скамеечек, беседочек. Но, как назло, везде кто-то уже был. Родственники вывалились из дома, переодевшись после обеда в «цивильное», и разбрелись по саду в ожидании «суаре» - второй серии юбилейного торжества. То ли ужин, то ли чай с закуской и выпивкой – поди разбери. Никита и так был сыт всем по горло. Взял бы да уехал. Но ради Светки приходится терпеть. Даже не ради Светки, а ради Машки. Послать бабку подальше – кто тогда будет девчонке-инвалиду оплачивать лечение? Он, начинающий – это в сорок-то с хвостиком! – риэлтор? Или Светка-переводчик?

За розовыми кустами притаилась скамеечка. Видимо, для любителей помечтать среди парфюмерных ароматов. Разогретые солнцем розы в ожидании ночной грозы пахли так одуряюще, что у Никиты закружилась голова. Он уже хотел встать и уйти, как из-за кустов послышались голоса.

- Ты разве меня не помнишь? – с игривой ноткой спросила женщина.

- Честно говоря, не очень, - ответил юношеский тенорок.

- Ну как же, еще на старой даче, в Сосново. Ровно десять лет назад. Бабушке тогда семьдесят исполнилось. Мне было десять, а тебе одиннадцать. Ты меня качал на качелях и спрашивал таким светским тоном: «Скажи, тебе нравится Луис-Альберто?»

- Какой еще Луис-Альберто?

- Ну, сериал такой был. «Богатые тоже плачут».

- Не помню я никакого Луиса-Альберта. И тебя не помню. Дачу помню, собаку помню, а тебя нет.

- Печально, - вздохнула женщина. – А я о тебе вспоминала.

Никите стало неловко, но выйти из-за кустов – значит, пройти мимо них, а это еще хуже. Оставалось сидеть и слушать, морщась от назойливого запаха.

- Скажи, а почему ты больше к бабке не приезжал ни разу? – продолжала женщина все более кокетливо.

- Да потому что родители развелись, я остался с матерью. А она была против, чтобы я ездил к бабушке. Считала, что это из-за нее они с отцом развелись, что если бы она не лезла… Да она мне и не бабушка, если хорошо разобраться. Бабушка-то еще до моего рождения умерла.

- Ну, двоюродная бабушка.

Наконец-то Никита сообразил, кто этот юноша с нежным певучим голоском. Вадик, сын Андрея Израилевича. Тот самый, который за бабкин счет учится в Англии на финансового аналитика.

- Ага, полудвоюродная бабушка, - фыркнул Вадик.

- Не принципиально. Скажи, Вадик, ты знаешь, о чем твой отец с моим после обеда шептался?

- Глупый вопрос! Разумеется, о бабкином завещании.

- И что?

- Да ничего. Просто Зоя спелась с Анной. А у Анны имеются знакомые психиатры.

- Вот оно что! Значит, они…

- Тихо! Идет кто-то.

Сначала Никита подумал, что Вадик разговаривает с Галиной, но сообразил, что та старше, к тому же Андрей никак не мог разговаривать с ее отцом по той простой причине, что тот уже умер. Значит, это могла быть только… как там ее? А, Марина.

Он осторожно раздвинул густо сплетенный колючие ветки и действительно увидел Маринин желтый сарафанчик. Она шла в одну сторону, к дому, а Вадик, в зеленовато-серых шортах, майке и бейсболке, - к теннисному корту, где вяло стучал о землю мячик.

Никита зазевался и не успел выйти – по ту сторону кустов, где тоже стояла полускрытая листвой скамеечка, снова раздались голоса.

- Ты можешь выслушать меня спокойно, без истерики? – мужской голос едва сдерживал ярость.

- Какого черта?!

Ага, знойная горская женщина Виктория. Интересно, с кем? Никите почему-то уже не было неловко, скорее, любопытно. Он снова попытался осторожно раздвинуть ветки, но это мало что дало: мужчина сидел к нему спиной.

- Я не собираюсь с ней разводиться, поняла? Я тебе с самого начала это сказал. Ты что, совсем тупая?

- Но ведь я…

- Не ори! Если ты разведешься с Валеркой, а я с Зоей, мы оба останемся с носом. Так что засунь свой идиотский южный темперамент в задницу и жди. Тем более что недолго осталось.

- Как? – нисколько не обидевшись, удивилась Виктория.

- Я сказал, не ори! Старая она уже, вот как.

- А-а,... А я-то думала…

Илья засмеялся, словно дверь несмазанная заскрипела.

- Вико, не обо всем надо говорить вслух, да? – передразнил он ее акцент. – А вот и наша будущая мамочка! – завопил он совсем другим тоном, сладким и липким, как гематоген. – Садись, посиди с нами.

Так, пришла Вероника. Она что, вместе с ними? Словно в ответ на его мысли, Виктория встала со скамейки.

- Пойдем, Илюша, пусть Ника отдохнет в тенечке. Где-то мой Артурчик запропал.

Сейчас они отойдут подальше, и я выйду, подумал Никита. Но шаги по мелкому хрусткому гравию не стихали. Наоборот, приближались.

- Ну, вот и я, - кто-то сел на скамейку рядом с Вероникой.

Черт! Никита зажмурился и сказал про себя длинную таджикскую фразу с добавлением китайских слов. Это уже было не смешно. Совсем не смешно. Он что, Арлекин, вечно подслушивающий под окном Коломбины? Вот возьмет сейчас и выйдет. И плевать, что они там подумают.

Но тут раздался такой сочный звук поцелуя, что Никита так и сел обратно.

- С ума сошла? Увидят же!

Ага, еще одна подпольная парочка. У них в семейке настоящий промискуитет. Кто на этот раз? Алексей, Валерий? Андрей? В отличие от лиц, голоса Никита запоминал плохо.

- Послушай, я подумал… Это действительно мой ребенок, ты уверена?

- Абсолютно. Димка, он…

- Что, не пашет? Старый конь борозды не портит, он в ней спит. Так?

- Ну, примерно…

Никита вспомнил Диму Зименкова. Натуральный гном с жидкой бороденкой и маленькими глазками в красноватых, почти безресничных веках. А в бороденке – крошки. И рядом с ним Вероника, высоченная и красиво-глупая. От кого же это у нее ребеночек, скажите, пожалуйста?

- Кит, пошли купаться!

За кустами настороженно стихли.

Света стояла у ворот, помахивая пляжной сумкой. Она сменила шелковые брюки и блузку на коротко обрезанные джинсовые шорты и белый топик, в которых выглядела совсем девчонкой.

Сообразив, что рассекречен, Никита встал и пошел к воротам. Не все ли, собственно, равно, с кем Вероника изменяет мужу.

- Я твои плавки взяла. Пойдем скорее, пока кто-нибудь не увязался, - тараторила Света, волоча его за руку к реке. – Достали меня родственники. Прикинь, тетя Зоя папе намекает, что бабку можно выдать за сумасшедшую и через суд признать недееспособной.

- Ага, через знакомых психиатров Анны, - рассеянно кивнул Никита, прикидывая, где же здесь можно купаться: воды в речке воробью по колено. Семейные интриги его не слишком волновали.

- А ты откуда знаешь? – Света так и встала на месте.

- Да, услышал тут кое-чего. Кто это сказал, что, подслушивая, можно узнать немало интересного? Правда, я не специально, так уж вышло. Слишком уж тут много секретов на единицу площади.

- А что ты еще случайно услышал?

- Да так, по мелочам.

- Вообще-то у нас такие коалиции были: тетя Зоя, Илья, тетя Аня и дядя Андрей – раз, дядя Валера, Виктория и Дима – два, Марина и Галя – три. Если, конечно, Галя может быть с кем-нибудь вместе.

- А ты с кем?

- Я ни с кем. Разве что с папой. И остальные тоже сами по себе.

- Похоже, Марина подбивает клинья к Вадику, а Андрей кучкуется с Валерой, - Никита в двух словах пересказал услышанное.

- Веселое кино! – хмыкнула Света. – Это уже передислокация. Дядя Андрей с дядей Валерой всегда на ножах был. А Илья… Это уже вообще ни в какие лямки не лезет. Илья и Виктория – с ума сойти! Бедная тетя Зоя. А может, и не бедная. Так, значит, бабку решили в дурку посадить? Не слишком оригинально. И не завидую тому, кто это затеет. Точно ведь без наследства останется.

- Тебе виднее, - пожал плечами Никита. – Скажи лучше, где купаться будем, в луже?

- Не в луже, а в яме, - поправила Света. – Ниже по течению есть запруда. В прошлом году мне по шею было.

А вот обещанное родословное древо. Уж как получилось

- Черт, они нас видели! – побледнела Вероника, прижав руку к губам. От быстрого шага она слегка задыхалась.

- Не ссы! Светка шла от дома и видеть нас не могла. А мужик ее за кустами сидел. Разве что по голосам узнал, но это вряд ли. Он нас сегодня первый раз видел. И слышал. Как он тебе, кстати?

- Кто, Никита? – скривилась Вероника. – Да ужас! Тупой, как пробка. Типичный солдафон. «Есть, никак нет, так точно». Сидит, глазами хлопает, бродит везде, как привидение. Не знаю, что там у Светки за первый муж был, но вряд ли этот лучше. Хотя какой еще болван на нее позарится, такое пугало.

- Первый муж, если не изменяет память, был ее одноклассником. Пил все, что горит, и трахал все, что шевелится. Большим спросом у женского пола пользовался. По пьяни чуть дочку на машине не угробил. Она теперь инвалид, на костылях. И машина всмятку. А ему – хоть хрен, ни царапины.

- Ужас! – поежилась Вероника. – Ну да ладно, все это фигня. Так что насчет нас?

- А что насчет нас? Все будет путем.

- А как же Димка?

- Ну… тут два варианта. Либо мы оставляем все как есть и ждем естественного развития событий…

- Это как? – не поняла Вероника.

- Ну и глупая же ты бываешь, Ника! Ждем, пока бабка не скопытится. Все получат свою долю. Либо…

- Либо… - Вероникин голос изменился, она замурлыкала, как сытая кошка. – Либо мы решаем вопрос с Димулей, а ты ждешь это самое драгоценное наследство.

- Что, так невмоготу с Зименковым спать? – смех был сочным, как антоновское яблоко.

- Не говори! – Вероника всхлипнула, отбрасывая со лба упавшие пряди.

- Но тогда ведь ты от бабки ничего не получишь.

- Ну и хрен с ней. Мне хватит Димкиных бабок. И…

- Моих? Ну-ка, глянь, нет ли еще какого шпиона в кустах.

Вероника послушно заглянула за кусты с обеих сторон дорожки.

- Никого.

- Тогда слушай. Слушай внимательно. Я много думал после того нашего разговора. И понял, что был не прав. Прости меня.

- Ну что ты, - еще раз всхлипнув, Вероника уткнулась лицом в пахнущее табаком, потом и скошенным сеном плечо.

- У тебя карманы есть?

- Есть.

- На, держи.

- Что это? – Вероника взяла в руки маленький пузырек из-под пенициллина с бесцветной прозрачной жидкостью и, приподняв, посмотрела сквозь него на свет.

- Убери скорей! Ты знаешь, что у Димки язва желудка?

- Разумеется. Он просто плешь переел с этой язвой. То ему есть нельзя, это тоже нельзя, лекарство такое, лекарство сякое, котлеты эти паровые проклятущие, видеть их не могу.

- Ничего, больше не увидишь.

- Так это?… - она во всю ширь распахнула глаза.

- Пардон, дорогая, а ты имела в виду что-то другое, когда говорила, что надо… как это? А-а, «решить вопрос с Димулей»?

- Н-нет, - слегка запнулась она. – Но я не думала, что ты… Я думала, что…

- Что меня придется уговаривать? Видишь, Ника, мы с тобой одной крови – ты и я. За ужином выльешь это Димке в вино.

- Но как?

- Элементарно, Ватсон. Я тут посмотрел мимоходом распределительный щит. Там кое-что можно сделать. Свет погаснет, буквально на несколько секунд. Думаю, этого будет вполне достаточно.

- Это яд?

- Ну, не совсем так. Эта штука… Как бы тебе объяснить, чтобы попонятней? Она понижает свертываемость крови, стенки сосудов становятся ломкими. Если в сочетании с алкоголем, то резко повышается кровяное давление. Если у человека, к примеру, туберкулез, гемофилия или цирроз печени, гарантировано сильнейшее кровотечение. С летальным исходом. И если язва – тоже. Может спасти только немедленная операция. А здесь до ближайшей больницы – три лаптя по карте. Естественная смерть, комар носа не подточит.

- А это никак нельзя обнаружить? – Вероника напряженно покусывала губу. – Ну там, анализы какие-нибудь?

- Теоретически можно. Но нужно специальное оборудование, редкие реактивы, которых в волховской больнице нет и быть не может. Да и в голову никому не придет какие-то анализы делать. Прободная язва – вот она. Алкоголь, жирная пища, что еще надо.

- Ты ничего не слышишь? – насторожилась Вероника.

- Нет. А что?

- Да нет, показалось, - она перевела дух. – Шорох какой-то за кустами.

- Но ты же смотрела. Кто там может быть еще. Ладно, брильянтовая вдовушка, удачи тебе.

- Ой, сглазишь! – хихикнула Вероника.

* * *

Сыграв с теткой Женей партию в теннис, Дима вернулся в свою комнату. Фыркая, как морской лев, он принял душ, натянул свежую майку и упал на кровать. Играть в теннис в такую жару – на это способна только тетка. Вот ведь старая перечница! Другие в ее годы держатся за все места и еле ползают. Мать вон в сорок девять от инфаркта умерла, а эта скачет, как молоденькая. Да и сам он на двадцать три года моложе, а после трех сетов еле дышит. Продул, разумеется, в сухую, позорище. Хорошо хоть Ника не видела, сказала, что пойдет посидит где-нибудь в беседке, в тенечке. А то засмеяла бы.

Ника, Ника, ох и капризная же стерва! И сдалась же она ему? Что же было такое в этой наглой и глупой суке, если он, как мальчишка, пустил слюни до земли? Как мальчишка – или как похотливый старикашка? Он, убежденный холостяк! Несмотря на неказистую внешность, ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие женского внимания. И карман не пустой, и язык хорошо подвешен, и в постели умеет… много всякого. Отец, такой же мелкий и страшненький, умудрился жениться на матери – невероятной красавице. Он всегда говорил, что мужчине для успеха нужно быть чуть-чуть красивее обезьяны. И что мышь копны не боится. Дима не боялся, и девки к нему липли вовсю. Так зачем же ему понадобилась эта бессовестная дрянь, которая даже не дает себе труда притвориться, что ей от него нужны не только деньги?

А собственно, почему она должна притворяться? Ведь он сам тоже не притворяется, что любит ее. Ника – просто один из экспонатов его коллекции. Красивый экспонат, который захотелось иметь всегда под рукой. И в какой-то момент это желание пересилило здравый смысл и трезвый расчет.

Вот, например, здорово иметь огромного говорящего попугая. Забавно. Особенно когда он начинает ругаться матом при гостях. Но ведь его надо кормить, поить, чистить клетку, лечить, если заболеет. Вот так и с этой куклой, назвать которую женой можно только номинально. Кроме удовольствия выйти в свет с красивой дамой (да и то все вокруг шепчутся, что купил), пользы, как от молотка из говна. Хозяйка никакая, в постели – мореный дуб, нервы треплет, а денег на нее уходит… К тому же потаскуха страшенная, разве что под паровозом еще не лежала. Только и следи, чтобы заразу домой не притащила, благо хоть, что в семье есть свой венеролог.

Короче, терпение у Димы стало уже подходить к концу, но тут Ника заявила, что ждет ребенка. Вернее, не ждет и ждать не желает, а поэтому просит материальной помощи на аборт. Он сначала опешил, а потом наложил на аборт вето.

Еще чего! Убить его ребенка!

Или не его?

Нет, так думать не хотелось.

С тех пор он обращался с Никой не как с женой, а как с живым инкубатором. Она чего-то там хочет? Перебьется! Будет делать только то, что полезно для ребенка. Она его за это ненавидит? Плевать! Пусть родит и выкормит, а там уж он найдет способ ребенка этого самого у нее отобрать. Дядя Кирилл точно так же отсудил у своей жены Светку, а он чем хуже?

Под окном раздался шорох, что-то мягко стукнуло и покатилось по ковру. Дима приподнялся на локте, посмотрел. Под тумбочку закатился какой-то маленький светлый предмет. Прежде чем поднять его, Дима выглянул наружу. Их с Никой комната, расположенная на первом этаже в задней части дома, выходила единственным окном в сад, прямо в заросли сирени. Плотные листья закрывали его сплошным занавесом, создавая в комнате прохладный узорчатый полумрак.

Никого. Да и попробуй еще продерись сквозь густо растущие кусты.

Пожав плечами, Дима нагнулся и достал из-под тумбочки что-то маленькое, завернутое в бумагу. Развернул листок и увидел самый обыкновенный кусочек гравия, из тех, что покрывали садовые дорожки. Хмыкнув сердито, Дима уже хотел выбросить камень обратно за окно и тут заметил на скомканном листке буквы. Крупные печатные буквы, написанные черной гелевой ручкой.

«Будь осторожен! Смотри по сторонам!»

Никита со Светой шли по берегу, держась за руки. Купание освежило мало. Даже у запруды глубина обмелевшей речки была примерно по пояс. Только в одном месте, «в яме» под камнем можно было окунуться по шею. На мелководье дрызгались ребятишки, у «ямы» толпились солидные матроны средних лет, поторапливая друг друга: «Искупались? Дайте и другим».

Жара немного спала, но духота стала еще сильнее. На горизонте неподвижно стояли страшноватого вида тучи, похожие на манный пудинг с черникой. Густой, вязкий воздух сочился изматывающим ароматом травы и цветов. Сердце билось мелко и часто, словно подпевая стрекоту кузнечиков.

Никиту так и манила часовня на горке. Он по-другому пробовал на вкус навязшие в зубах слова «господствующая высота». Вот она – по-настоящему Господствующая Высота. Над всем. Он смотрел на часовню, и почему-то так сладко щемило сердце, что хотелось плакать.

Такие церковки, похожие на рубленные древнерусские терема, он часто видел, когда служил на севере. Узорные венцы деревянных срубов, шатровые скаты вместо привычного округлого купола, окошки в резных рамах. Только эта часовня в отличие от своих северных сестер еще не успела почернеть от дождей и морозов, она была как юная послушница среди суровых монахинь, и необычной яростной синью пылали две крохотные главки под золочеными крестами.

- А часовня открыта? – спросил Никита.

- Обычно нет. Но рядом в избушке живет сторож Петрович. Кто попросит, тому и откроет. И свечи продаст. Там и службы бывают, правда, редко. Раньше каждое воскресенье священник приезжал из Волхова. Но народу почти не было, да и петь некому. Так что теперь только по большим праздникам служит.

- Давай зайдем?

- Давай, если хочешь, - пожала плечами Света.

- А ты не хочешь?

Она только улыбнулась, чуть растерянно и беспомощно. Света всегда улыбалась так, когда он уходил в церковь, а она оставалась дома. Пытался поговорить с ней об этом, но Света каждый раз уходила от разговора, а настаивать не хотел. Да и сейчас, наверно, не стоило, но не удержался:

- Скажи, Свет… Ты совсем в бога не веришь?

Ее лицо порозовело, глаза странно заблестели. Помолчав, Света тихо сказала, почти прошептала:

- Ну почему же… Скорее, хотела бы поверить. Особенно когда Маша в реанимации лежала. Только… не знаю, как объяснить. Словно не дает что-то, не пускает, – она как будто переступила некую запретную черту, и слова вдруг полились свободно: – Нас всех крестили. Дедушка настоял. Он верующий был. Это ведь его часовня, по завещанию. Его святого – Феодора Стратилата. Он, дедушка, у всех своих внуков крестным был. Только вот бабушка… Она… как ведьма из сказки, до чего не дотронется, все отравит. Так все высмеивала… Даже не знаю, почему она так ненавидит церковь.

- Может, все дело в ее отце? То есть отчиме? – предположил Никита. – Все-таки сотрудник госбезопасности. Да и первый муж – ответственный работник.

- Может быть. Но мне кажется, все дело в прабабушке.

- Почему? – удивился Никита.

- Она ведь не только мужа предала, но и веру. Они же венчаны были. А человек больше всех ненавидит тех, кого предает.

- Ты хочешь сказать, ненавидит, поэтому и предает? Но ведь твоя прабабушка…

- Ты не понял! Все наоборот. Предает, поэтому и ненавидит. Не может простить другому свой собственный грех. Ведь он, другой этот, - как вечное напоминание. Вот и вера ей была – как постоянный укор. Проще убедить себя: бога нет, поэтому можно делать все, что захочу. И дочь так воспитала. А что касается меня… Знаешь, Кит, я, наверно, еще боюсь, что если поверю по-настоящему, стану такой же, как Галка.

- Ну это уже глупость! – усмехнулся Никита. – У нее, может, вера и есть, а вот любви – ни на грош. А вера без любви – это просто фанатизм. Знаешь, в нашем храме есть такая группка. В основном бабки, но и несколько молодых тоже. Я раньше думал, что у всех женщин в церкви лица чем-то похожи. А потом понял, что похожесть только в отсутствии косметики, да волосы под платком. У одних глаза добрые и какие-то безмятежные, что ли. А у других – злые и пустые. Как у Галины. Так вот бабы эти учат всех, как надо правильно креститься и свечи передавать, орут на девчонок, которые осмелятся в брюках в храм зайти. Вечно у них суета какая-то. То листовки раздают против всего подряд, то подписи собирают за канонизацию умершего месяц назад якобы великого старца, а то еще кляузы пишут в епархиальное управление: батюшки, мол, неправильно исповедуют и проповедуют.

Света вдруг звонко расхохоталась и бросила в воду сосновую шишку.

- Ты чего?

- Да так, вспомнила. Галка наша заявила, что замуж выйдет только за священника. В смысле, будущего священника. Специально на регентские курсы поступила при семинарии, хотя голос у нее, как рашпиль. И никто-то на нее, бедную, не позарился, даже выпускники, а уж те только и думают, где бы невесту найти, регентш разбирают влет. Как говорится, без матушки нет и батюшки. Теперь она еще больше бесится. И считает, что за грехи родителей безвинно страдает. Особенно матери – с ее-то неприличной профессией.

Часовня оказалась закрытой на большой амбарный замок. Точно такой же красовался и на двери обшитой тесом сторожки.

- Похоже, Петрович ваш тю-тю, - разочарованно вздохнул Никита.

- Да он в деревне водку жрет у сеструхи!

Обернувшись, он увидел на тропинке за оградой белоголового парнишку лет восьми на непомерно огромном для него велосипеде, наверно, отцовском. Мальчишка сидел не на седле, а на тряпочном тюке, притороченном к раме.

- Если вам надо, идите в деревню, возьмите ключ. Второй дом с краю, под зеленой крышей. Только Петрович на бутылку попросит, обязательно.

- Эй, пацан! – крикнул Никита, но тот уже с гиканьем мчался по тропинке под горку, только звонок побрякивал. – Надо было его попросить за ключом в деревню смотаться.

- Ты же слышал, надо Петровичу дать на бутылку, - возразила Света. – Он мужик нормальный, но если уж начнет, раньше, чем через неделю не закончит. Так что, пойдешь за ключом?

- А ты?

- Да нет, пожалуй. Устала что-то. Душно. Полежу до ужина. А ты вот что, по дороге не ходи. Река здесь дугу делает, по берегу будешь с полчаса шлепать. Местные через лес идут, по тропинке, так намного быстрее. Не заблудись только.

Чмокнув его в щеку, Света легко сбежала вниз к реке, срывая по пути крупные ромашки на длинных ножках. Никита посмотрел ей вслед, зачем-то снова поднялся на крылечко часовни, подергал замок. Потом обошел кругом и через калитку в ограде попал в лес, который начинался сразу за нею.

Едва заметная тропинка спускалась вниз, петляя между соснами. Впрочем, лес был достаточно мусорный – с густым «подшерстком» и частой лиственной молодью. Пошел восьмой час, краснорожее солнце опускалось в черничный пудинг, окрашивая его в нереально пурпурные тона, так ценимые римскими императорами. У реки сумерки еще не наступили, а в лесу было уже мрачно и неуютно.

Анна и предположить не могла, что круги пойдут так сильно. К ужину уже вся родня была в курсе, сбилась в кучки и тихо гудела, поглядывая на нее. Наверно, никто в стороне не остался. Разве что сама бабка ни о чем не догадывалась. Или уже донесли?

Переодеваясь к ужину, она думала только об этом и никак не могла сдержать нервную дрожь в руках. Да и Женька с Галкой подливали масла в огонь. На этот раз бабка поселила их втроем в мансарде.

Когда Анна вошла в комнату, Галина только губы поджала и прошипела:

- Ты что, мать, белены объелась?

- А как насчет заповеди о почитании родителей? – срезала она ее.

- Ну, эта заповедь не только о родителях, а о старших вообще. Ты сама-то как ее соблюдаешь?

- Так я в монашки и не записывалась, - пожала плечами Анна. – Если ты у нас такая праведная, у себя грехи считай, а со своими я как-нибудь сама разберусь.

Дочь вспыхнула, хотела ответить что-то резкое, но наткнулась на любопытный взгляд Евгении и вышла, хлопнув дверью.

- Послушай, Ань, ты действительно что-то не то затеяла, - осторожно, словно на цыпочки ступая, сказала Евгения.

- И ты туда же? – устало поинтересовалась Анна, вдевая в уши тяжелые серьги, которые сняла после обеда, чтобы дать отдохнуть ноющим мочкам.

- Послушай, ты что, решила начать войну? Даже, допустим, вся эта авантюра удастся, в чем я крупно сомневаюсь. Во-первых, ты всех перессоришь, а во-вторых, все равно тебе от этого никакого практического интереса. Ты-то ни копейки не получишь. Ни ты, ни Андрюшка, ни дядя Изя. И Галка с Вадиком тоже. Ведь опекуном будет кто-то из нас четверых. Или ты думаешь, мои братцы и сестрица с вами поделятся?

Анна сцепила зубы – этого-то она и боялась. И вообще, как можно было быть такой наивной дурой! Все рассчитала, а о главном даже не подумала. А теперь уже поздно назад играть. Заварила кашу, придется расхлебывать. И Толик хорош, насоветовал. Но он-то не знает всех семейных тонкостей.

- Хотя, если подумать… - хмыкнула Евгения. Вернувшись после игры в теннис, она прилегла на свою детскую кушетку, да так и лежала, не торопясь одеваться. – Не понимаю, как могут быть против Кирка и Илья. Ведь если бабку признают недееспособной, каждый из нас четверых может претендовать на опекунство, а значит, и на распоряжение ее имуществом. Возможен даже опекунский совет из всех нас, учитывая размеры ее собственности. А если ее признают недееспособной на момент составления последнего завещания, его опротестуют, и после ее смерти все будет разделено по закону. А это значит, только между нами. С другой стороны, не могу понять, почему за тебя Марина и Димка. Ведь они при таком раскладе остаются с носом. Маринке придется надеяться на отцовское наследство, а он, скорее всего, позаботится о своем ненаглядном грузинском отпрыске. А Димка и вовсе ничегошеньки не получит, как и все вы, Зильберштейны. Кстати, Котька мой тоже против. Только по другой причине. Во всяком случае, так он говорит.

- По какой? – машинально спросила Анна, кусая губы, чтобы не заплакать.

Так бы и убила себя, идиотку!

- Говорит, что это неэтично, аморально и так далее. Ну, ты же его знаешь.

- А кто еще против?

- Кто? – задумалась Евгения, теребя бахрому покрывала. – Ну, Галя, Костя, само собой. Андрей и Вадик, разумеется. Кирилл, Илья – ну, это я уже говорила. Хотя Илью, собственно, никто и не спрашивает. Равно как Вику, Никиту и прочую мелочь. Что касается Светы… Она сказала, что все вокруг спятили. Понимай как хочешь. Мой тебе совет, сворачивай все взад, пока не поздно. Сделай вид, будто ничего не было. И моли бога, чтобы бабка не узнала. Если уже кто-то не наябедничал.

Но Анна и сама понимала, что затея провалилась. Что она провалилась еще задолго до того, как были сделаны первые шаги в сторону ее осуществления. И что если бабка действительно узнает, а она непременно узнает, ей, Анне, надлежит оказаться в такой глубочайшей заднице, из которой выхода на белый свет нет и не предвидится. Даже брат, только что бывший за нее, - и тот уже переметнулся.

- Слушай, Жень, а как ты умудряешься со всеми поладить и при этом остаться в стороне? – с глубоким вздохом спросила она, застегивая молнию платья.

- Ха! – Евгения нехотя встала и сняла со стула синюю шелковую блузку без рукавов. – Мне с детства пришлось учиться соблюдать мирный доброжелательный нейтралитет. Иначе бы меня еще в школе съели. Поэтому я сначала сто раз подумаю, а потом, если можно, не буду ничего делать – на всякий случай. А ты сначала делаешь, а потом уже думаешь, почему этого делать было не надо.

Анна смотрела на двоюродную сестру во все глаза, словно впервые увидела.

- Что, лифчик торчит? – удивилась та, подходя к висящему на стене овальному зеркалу в резной раме.

- Да нет. Завидую я тебе просто.

- Ты? Мне? – еще больше поразилась Евгения, вытаращив и без того выпуклые, похожие на темно-коричневые сливы глаза. Она даже рот приоткрыла. Нижняя губа, пухлая и слегка раздвоенная, отвисла, а верхняя, короткая и вздернутая, наоборот задралась к покатому кончику большого носа. – С чего это ты мне вдруг завидуешь? Что у меня есть такое, чего у тебя нет?

- У тебя хотя бы сын нормальный. И сама ты умная.

Тут уж Евгения не нашла что ответить. Возражать, что ли? Да, и сын нормальный, и глупой себя тоже не назовешь. Она застегнула молнию шелковых, в тон блузке брюк, припудрила перед зеркалом нос и повернулась к Анне:

- Пойдем, что ли? Народ, наверно, уже собрался, аперитивчиками балуется.

В столовой Полина вместе с приходящей прислугой из местных уже накрывала ужин. Туда заглядывали с нетерпением, но не столько из-за еды – никто толком еще не успел проголодаться после позднего обеда, – сколько из-за кондиционера. В холле, как и на улице, пласталась густая, липкая духота. Где-то далеко погромыхивало, глухо, как сквозь вату.

Анна только что подновила макияж, но от помады за считанные минуты осталась тонкая вишневая кайма. Она сидела в углу, одна одинешенька, и яростно грызла губы. Никто не хотел с ней разговаривать, только бросали косые взгляды и шептались. Может, совсем о другом, но ей казалось, что о том самом.

Вокруг Алексея собрались мужчины – Андрей, Валерий, Вадик и Костя. «Зенит» благополучно выиграл, и они с воодушевлением обсуждали матч, который им все-таки удалось посмотреть в домике для гостей. Алексей запивал свой восторг баночным пивом, кое-кто потягивал коктейли. У кого-то в кармане запищал мобильник, и от футбола плавно перешли к обсуждению телефонов.

- Слушай, ну твоим только в песке ковыряться, как в анекдоте, - пренебрежительно оценил трубку Вадика Алексей. – Неужели в Англии нельзя покруче купить? Вот смотри, это вещь, - он достал свой и хвастливо продемонстрировал всем желающим. – Хотите, пока жрать не позвали, чемпионат устроим по толканию тяжестей? Чья трубка вибросигналом дальше подвинет вот эту банку.

Как ни странно, мужчины завелись все без исключения. Даже дедушка Изя вытащил свой допотопный громоздкий «эрикссон». Артур бегал кругами вокруг столика, на котором выстроили соискателей чемпионского титула, и от полноты чувств повизгивал. Виктория вызвалась быть рефери, немедленно отыскался портновский сантиметр. По команде «на старт» банку ставили вплотную к очередному мобильнику, потом кто-то звонил на этот номер, и телефон с натужным ревом пихал банку. Виктория сантиметром замеряла результат.

К великому огорчению Алексея, его навороченная трубка всего несколько миллиметров проиграла «лоховскому» телефону Вадика.

- Нет, ну надо же! – возмутился он и, запрокинув голову, допил из банки оставшиеся несколько капель пива. – Кто бы мог подумать! А классная игра, да? Но это ерунда, вот мы в офисе тараканьи бега устраиваем, на деньги. Это еще круче.

- А у вас в офисе есть тараканы? – брезгливо сморщилась Виктория. – Фу!

- Тараканов у нас нет, - ослепительно улыбнулся ей Алексей. – Зато есть очень много пейджеров. Раньше их нам выдавали, а теперь стали не нужны. Но и выбросить жалко, вот и лежит в офисе целый ящик. С ними бега и устраиваем. У секретарши шефовой стол можно регулировать, чтобы крышка была с наклоном. Вот мы пейджеры разберем, кому какой достанется, сверху выстроим и по команде с сотовых звоним оператору, передаем какое-нибудь сообщение. А они на вибросигнале ползут вниз – кто первый. Даже шеф иногда с нами играет.

Марина сидела в уголке на диване, потягивая мартини, и смотрела на мужа.

Оживленный, веселый, он просто неотразим, с горечью думала она. Виктория вон так и стреляет в него глазами, все норовит поближе подойти. А Лешка ее поощряет, всю эту его кобелиную мимику она давно изучила: то чуть брови приподнимет, то слегка глаза прищурит, одними нижними веками, еле заметно, то посмотрит и отведет взгляд, словно через силу. Только Вики одной ему, судя по всему, мало. Потому что нет-нет да и глянет совсем в другую сторону. Туда, где у входа в гостиную на стуле сидит Вероника, бледная и насупленная. Та самая, которую он неизвестно откуда знает и назвал совсем недавно «крашеной стервой». А Вероника на Лешку не смотрит, потому что она совсем ни на кого не смотрит, только себе под ноги. И руки держит в карманах длинного жакета, словно они у нее замерзли.

Все это Марине совсем не нравилось, и она тоже решила поучаствовать в перестрелке взглядами. Только Алексей ее красноречивых немых посланий то ли не замечал, то ли не хотел замечать. Тогда она снова попробовала кокетничать с Вадиком, но тот испуганно ретировался. А Лешка и на эту ее попытку никак не отреагировал.

Раздался грохот, и Вероника дернулась, будто ее ударили. Разговоры стихли. Артур даже присел от ужаса: носился по холлу взад-вперед, пока не свалил стоящий в углу столик с подарками. Эсфирь Ароновна, пренебрегая этикетом, никогда не разворачивала их сразу. «Будете еще сравнивать, кто дороже выпендрился. Потом посмотрю в свое удовольствие». Судя по звуку, разбилось что-то стеклянное.

Виктория, красная от ярости, совсем как ее платье, подлетела к своему чаду и принялась поливать его гортанной грузинской бранью, отвешивая гулкие шлепки по филейной части. Валерий сделал вид, что его вообще рядом нет.

- Прекрати орать, Виктория!

Она так и застыла с открытым ртом и поднятой рукой.

- Иди ко мне, мой хороший. Иди к бабушке.

Артур вырвался, показал матери язык и с размаху ткнулся в живот Эсфири Ароновны, обтянутый оранжевым шелком платья. Никто и не заметил, как она спустилась сверху.

- Ничего страшного не случилось. И нечего вопить, да еще на языке, который никто не понимает. Он всего-навсего ребенок. Да, мой золотой? Потом Полина все уберет. Полина, что там случилось с ужином, в конце концов?

Горничная торжественно вышла из гостиной, словно конферансье, открывающий концерт.

- Все готово, пожалуйста кушать!

Как будто в аэропорту объявили начало регистрации на рейс – все разом вскочили, загомонили, потянулись к двери.

Дима, хмурый, осунувшийся, разговаривал с Андреем, да так и сел с ним рядом, на место Анны.

- Дим, ты куда? – встревожилась Вероника.

- А? Да я здесь сяду.

- Нет! – ее голос сорвался на крик. – Я хочу с тобой.

Костя едва заметно хмыкнул, протирая салфеткой очки. Дима с недоумением оттопырил губу, бросил Андрею: «Ладно, потом договорим», обошел стол и сел рядом с женой.

Никита, внимательной наблюдавший за этой сценой, отметил пикантную деталь. Когда Дима садился, он задел Веронику, и ее рука непроизвольно дернулась. Но не от неожиданности. Это была дрожь физической неприязни. Такое бывает у излишне чувствительных натур, когда на улице до них случайно дотрагивается незнакомый человек. Или если человек этот отвратителен, как скользкий, извивающийся гад.

Стемнело рано – тучи потихоньку затянули небо. Но гроза была все еще очень далеко. На западе красновато посверкивало.

- Скорей бы уж! – пробормотал Дима, выковыривая из салата оливки.

Было заметно, что он чем-то расстроен и сильно нервничает. Каждый резкий звук заставлял его вздрагивать и настороженно озираться по сторонам. Однако когда Галина попросила Диму передать ей заливное, он услышал только со второго раза.

- Что с тобой? – поморщилась Вероника. – Ты какой-то сегодня странный.

- Что? – рассеянно переспросил Дима. – А, да ничего. Желудок ноет. Переел, наверно, за обедом.

Впрочем, он был далеко не единственным, кто сидел как на иголках. Анне кусок в горло не лез, она без конца поглядывала на сидящую рядом тетку: знает или нет? Но по ее лицу ничего было нельзя определить.

Вслед за Анной заерзали и остальные заговорщики: Зоя, Марина, даже отец вытащил из кармана какие-то таблетки.

Никита теперь уже был немного в курсе происходящего и поэтому понимал: напряжение, царившее за обедом, ничто по сравнению с тем, которое разлилось в гостиной теперь. Все словно ждали какого-то взрыва. Достаточно было малейшей искры, чтобы видимое спокойствие разлетелось в клочья.

Эту самую искру сотворила Галина, которая подождала, когда все усядутся, начнут есть, и только тогда начала демонстративно громко читать молитву и крестить свою тарелку.

Алексей хихикнул, Анна с досады даже ладонью по столу хлопнула. Эсфирь Ароновна тяжелым взглядом в упор смотрела на Галину. Никита не выдержал:

- Дорогая, своей демонстрацией ты вводишь других в соблазн посмеяться над тобой и над молитвой. А что в Писании сказано про тех, через кого приходит соблазн, помнишь? Что лучше бы им камень на шею да в воду.

Галина осеклась и побагровела. Света под столом толкнула Никиту ногой. Эсфирь Ароновна скрипуче засмеялась.

- Молодец, Никита, что оборвал эту нахалку. Только я попрошу впредь не устраивать при мне богословские диспуты. Я этого не терплю, понял? Если хочешь разговаривать на религиозные темы, иди в часовню и возьми у Петровича ключи.

- Нет у Петровича ключей, - не подумав, буркнул Никита, которого тирада Светиной бабки просто вывела из себя. – Сам он пьяный валяется, а ключи забрал кто-то.

- Ну, туда им и дорога, - усмехнулась Эсфирь Ароновна. – Давайте лучше выпьем. За нашу большую семью.

Но не успела она поднять бокал, как погас свет.