Тринадцать ёлочных шаров

Ижорин

Девушка появилась из ниоткуда.

Погода в первый день святок стояла морозная, но почти безветренная — редкое для столицы дело. Солнце жемчужно тлело сквозь облака, и света его было как раз довольно, чтобы спрыснуть золотом купол Исаакия вдалеке, подбелить снега, укутавшие ледяной панцирь Мойки, и бросить щепоть бликов в окна домов, что тянулись по её берегам.

Ижорин пристроил одетый кожей корпус своего «Герца» на перилах моста. Аппарат из опытной партии, полученный по особому заказу — такие и в Европе имелись у редких счастливчиков, не то что в России. Особенность его состояла в моментальном шторном затворе системы Аншютца, способном обеспечить выдержку в одну тысячную секунды; вернее — в усовершенствованной конструкции этого затвора. Фотографу больше не требовалось забираться рукой в нутро камеры, чтобы открыть задвижку, а главное, закрывалась она теперь сама собой.

К аппарату прилагался новейший двойной объектив-анастигмат. По уверениям, он отменно исправлял оптические искажения. Не без осечек, как показал опыт; но объектив и впрямь был хорош.

Ижорин навёлся на резкость, поглядывая в прицельную мушку ньютоновского видоискателя на Поцелуев мост и панораму позади него. По одной из городских небылиц, в иные дни близ моста являлся призрак чёрного моряка, а то и вовсе каторжанина в цепях. Занятно было бы запечатлеть этакое диво, да жаль портить фотографическую пластинку.

Ижорин усмехнулся этой мысли и взялся за тросик затвора, но медлил нажать спуск, дожидаясь, когда по Поцелуеву проедет неуклюжая подвода с укрытой рогожей кладью.

Подвода проезжать не спешила, а на полпути встала совсем, уродуя своим неряшливым горбом вид на собор, набережную и реку.

До Поцелуева моста было рукой подать, и Ижорин слышал, как набирает силу перебранка между возницей в бараньем тулупе и извозчиками, которым подвода загородила проезд. Лёгкие извозчичьи санки, везущие горожан на гулянья, с визитами, в рестораны, бойко катили по мостовой двумя встречными потоками. Подвода застряла между ними, мешая обоим, — точно глыба, сорвавшаяся в бурную реку и перекрывшая русло.

Ижорин стоял не шевелясь, чтобы не сбить наводку, и азарт теснил ему грудь. Он удачно подгадал промежуток между проездами конок, но время было на исходе. Близился полдень. Сейчас загремит-загрохочет со стороны набережной и кондуктор поднимет трезвон, требуя убираться подобру-поздорову. Пешему на Коночном мосту находиться запрещено, более того — опасно. Однако хороший снимок стоил риска.

Тут это и случилось.

Ижорин не сводил взгляда со злополучной подводы — и мог ручаться за то, что видел. Девушка возникла прямо из воздуха. Будто невидимая шторка отдёрнулась со скоростью моментального затвора: только что на этом месте никого не было, лишь всхрапывали ломовые, переступая мохнатыми ногами, — и вот она уже стоит вплотную к кореннику-тяжеловозу, у самой его белой от инея морды.

Расскажи кто, Ижорин бы не поверил! Но своим глазам он не верить не мог.

На девушке был жакетик светлого тона, пухлый, будто стёганое одеяло, ярко-голубая вязаная шапочка и такой же толстый шарф с длинными концами. А ещё на ней были мужские брюки. Тоже голубые, но бледнее, они тесно облегали длинные стройные ноги.

Всё это Ижорин охватил одним взглядом, бессознательно отметив, что таинственная пришелица не выглядит вульгарно. В своём необычном костюме она казалась видением из фантастического мира, устроенного по иным законам. И она явно не мечтала очутиться здесь, в этом выцветшем, серо-снежном городе. Девушка потрясённо озиралась. В руках у неё было что-то…

Ижорин отвлёкся, чтобы нажать кнопку спускового тросика, — он не простил бы себе, если бы не сделал этого, — а в следующий момент увидел, что девушка падает. Что стало тому причиной: коренной её толкнул или задело оглоблей, когда подвода внезапно тронулась, он не уловил. Раздумывать было некогда. Он быстрым движением опустил аппарат на кофр у перил и бегом кинулся к Поцелуеву мосту.

— Куда под копыта, блаженная! — рявкнул возница и с испугу заругался грубыми словами.

Видел ли он появление девушки? Сообразил ли, что она не выскочила наперерез из-за чьих-то саней, а чудом перенеслась из неведомых далей прямо на мостовую?..

Кругом загалдели извозчики, ездоки оглядывались со своих сидений, кто-то весело свистнул, летя мимо. Две дамы, шедшие по тротуару, сперва застыли, и тотчас заторопились прочь. Широкая баба в чёрной шубейке и сером пуховом платке попятилась, упёршись задом в чугунные перила, и принялась мелко креститься.

Когда Ижорин подбежал, девушка сидела на корточках, бесстрашно выбирая из-под ног тяжеловоза какие-то осколки. Брюки и жакетик её были в грязном снегу, за спиной виднелось нечто вроде котомки, но изящного вида, из коричневой кожи и с блестящими застёжками.

Возница слез с подводы с явным намерением отогнать девушку, однако Ижорин успел раньше. Укутал своей шубой, поднял и повёл, на ходу знаками подзывая извозчика Матвея, ждущего на той стороне моста.

В глубине души он ждал, что, стоит дотронуться, и незнакомка растает подобно миражу, но хрупкие плечи под его рукой оказались совершенно материальными, из плоти и крови.

Девушка шла с ним не противясь. От потрясения она была не в себе: лицо белее мела, взгляд прикован к осколкам в сложенных ковшиком ладонях. Лишь когда сани свернули с улицы Глинки на Офицерскую, пришелица вдруг очнулась и подняла глаза на Ижорина. Он готов был услышать какое угодно наречие, хоть марсианское, но девушка заговорила по-русски:

— Куда вы меня везёте? — спросила она слабым голосом.

— Туда, где на вас не будут показывать пальцем, — ответил Ижорин, — и где можно раздобыть вам подходящую одежду.

Он тронул Матвея за плечо.

— Не знаешь магазина дамского платья тут поблизости? Чтоб готовым торговали и чтоб нынче были открыты.

Тот коротко сверкнул глазом:

— А то ж, знаю!

Ижорин нанял Матвея на весь день, и не в первый раз. Извозчик показал себя человеком понятливым и разумным и теперь посматривал на девушку с житейским любопытством, не более, без примеси осуждения или суеверного ужаса.

— Магазин дамского платья, — неверяще прошептала она и быстро оглядела улицу, теперь уже осмысленным взором. — Где я? Это прошлое? Какой сейчас год? Там на вывеске я видела… Но этого не может быть!

— На вывеске? — Ижорин не сразу сообразил, о чём она. — Ах да. Тысяча восемьсот тридцать пятый — это год основания страхового общества «Жизнь». А нынче у нас девятьсот третий, самый конец. Декабрь месяц, день двадцать пятый… А откуда вы? — поинтересовался он в свою очередь. — Или, вернее сказать: из когда?

Выслушав ответ, на миг зажмурился. Сто двадцать лет тому вперёд — уму непостижимо!

— У вас самый конец, а у нас самое начало, — пробормотала девушка, не глядя на него, словно бы себе самой. — Как в кино…

У неё был странный выговор — не простонародный, не местечковый, не иноземный. Просто другой. Словно речь русскую разъяли на части и собрали затем по новому лекалу.

Санки были тесные, Ижорин с пришелицей сидели, подпирая друг друга плечами, укрытые одним пологом, у Ижорина в ногах стоял кофр с фотографическим аппаратом. Девушка, повернув голову, пытливо, без стеснения, смотрела на него, а он в ответ разглядывал её. Гостья из будущего — подумать только! Ижорин искал в её чертах печать иного времени и невольно любовался милым ясным лицом, пунцовыми губами, живым сиянием глаз, широко раскрытых и оттого казавшихся огромными. Цвет их менялся: по краю дымчато-серые, грозовые, дальше светлые, с зеленью и янтарём, а самый зрачок — в сумеречной каёмке. Ижорин отметил и маленькую родинку на правом виске, и бархатную гладкость кожи, бледной, но тёплого оттенка, словно бы её непрестанно озаряло солнце, золотя короткие светлые пряди, выбившиеся из-под шапочки.

Ни разу в жизни он не изучал женское лицо с таким дотошным вниманием. И, видно, увлёкся. Щёки девушки заалели, густые ресницы гневно взметнулись и затрепетали.

— Возьмите своё пальто, — сказала она отрывисто и повела плечами в попытке высвободиться из крытого сукном меха. — Вы простудитесь!

— Оставьте, мне не холодно.

Разогретый пробежкой, спешным увозом загадочной незнакомки, а после и смущением, которое, впрочем, удалось скрыть, он лишь теперь почувствовал, что мороз пробирает его с левого бока. Правому, которым он касался своей попутчицы, было тепло.

— Ижорин Александр Петрович, — представился он.

Девушка взглянула на него, помедлила:

— Даша. Дарья… Андреевна.

И нахмурилась, закусив губу.

— Что же с вами приключилось, Дарья Андреевна? — мягко спросил Ижорин.

Она скользнула взглядом по вывеске финской булочной и покачала головой, явно дивясь увиденному.

— Я была на экскурсии. Экскурсия-квест «Тайны и загадки Санкт-Петербурга».

— Квест? То есть quaestio? «Вопрос» на латыни?

— «Поиск» — на английском. Вроде бы, — впервые её губы тронула улыбка. — На самом деле это игра такая. Когда что-то спрятали, а ты должен найти. Я нашла, и вот…

Она опустила взгляд на осколки в своих ладонях.

Даша

Даша дважды была в Питере школьницей и ещё дважды студенткой, бредила романтикой белых ночей, мостами над Невой и мечтала однажды назвать этот город своим. Но повзрослев, рассудила, что журавлям место в небе, а людям на земле.

На этот раз она приехала в гости к подруге.

Ирония состояла в том, что Ульяна всю жизнь хотела в Москву, а судьба подарила ей Питер. У фирмы, где она работала, было там представительство, и когда освободилась подходящая вакансия, Уля не упустила свой шанс.

Перед отлётом она взяла с Даши слово навесить её на новом месте, благо впереди были длинные новогодние выходные.

— Ух, погуляем!

Но погулять им не довелось. Со второго января Улю вызвали в офис — шанс следовало отработать, и Даша оказалась предоставлена сама себе.

Что ж, праздники наедине с парнем по имени Питер — тоже неплохой вариант.

Она ездила на экскурсии или просто бродила по старым кварталам, ощущая, как с каждым днём в ней всё больше прорастает забытая, казалось, тяга к этому городу. Или любовь. Или жажда — зовите как угодно. Ей хотелось быть здесь, теперь и всегда, и этому желанию не мешали ни кучи грязного снега под ногами, ни промозглый ветер, ни хмурые, будто насупленные брови, небеса. Наоборот — всё это представлялось своего рода знаком доверия. Парень по имени Питер впервые пустил её дальше парадной гостиной, вылизанной к приходу гостей и обставленной ценным антиквариатом, открыв доступ в личные комнаты, где проходила его подлинная жизнь. И пусть там не прибрано, Даше всё нравилось.

Её восприятие города стало другим. В юности её завораживало великолепие дворцов, имперский размах площадей и набережных, словно застывших вне времени, древние фиванские сфинксы на гранитных ложах, львы и грифоны, настолько живые, что их хотелось вызволить из камня и отпустить на волю. От всего этого, от блеска шпилей, рвущихся ввысь, у Даши и сейчас захватывало дух, но эпоха ассамблей, пудреных париков и пушкинских цилиндров отодвинулась для неё на дальний план. В этот приезд её влекли последние страницы истории старого Петербурга. На этих страницах по улицам ехали первые трамваи, гнутые окна светили травлеными витражами, а над дверями парадных вились орнаменты «северного модерна». Она шла мимо бывших доходных домов, и её мысли уносились в неясные фантазии, а душа желала невозможного: чтобы этому городу выпала более счастливая доля, чем принёс ему минувший век…

Она любовалась арками, башенками, каменными совами и чугунной паутиной балконных решёток, задирала голову к просветам над дворами-колодцами с битыми, обшарпанными стенами. Ей было мало застывшей музейной красоты, ей хотелось жизни, а в этих домах была жизнь, и Даша мечтала к ней прикоснуться.

Она записалась на экскурсию в одну из исторических квартир, но в последний момент у хозяев изменились планы, и фирма-организатор предложила взамен праздничную экскурсию-квест. Дело было восьмого января, Уле дали работу на дом, и Даша согласилась.

Встречу назначили на Фонтанке у Аничкова дворца. «Наш гид будет в оранжевом пуховике, не ошибётесь». Ошибиться и правда было трудно: рослая, плечистая фигура в апельсиново-яркой куртке жар-птицей пламенела на фоне белых колонн — как вызов холодной зимней серости. На голове у гида красовалась пижонская клетчатая кепка с ушами на завязках. Из-под козырька с иронией глядели светлые, чуть навыкате глаза. К глазам прилагался крупный породистый нос и подбородок голливудского героя-любовника. Легко было вообразить этого удальца бравым гусаром, проводящим жизнь в балах и дуэлях. Он идеально попадал в образ.

Гид усмехнулся и подмигнул Даше.

Вроде бы ничего такого, банальная попытка установить контакт с аудиторией через личное взаимодействие, или как там это называется, но ей сделалось неспокойно. Она отвернулась и стала рассматривать коней Клодта на Аничковом мосту.

Кони вставали на дыбы, горделиво перебирая в воздухе бронзовыми ногами с подковами на копытах. То же самое делали скульптуры на противоположном берегу, со стороны дворца Белосельских-Белозерских, но у тех, дальних, коней подков не было.

С этого несоответствия гид, представившийся Максимом, и начал квест-игру:

— Кто скажет, почему одна пара коней подкована, а другая нет, получит десять баллов и скидочный купон от нашего спонсора! Даю вам две минуты. Можно пользоваться смартфонами — вопросец не из простых. Хотя кто-то, по-моему, уже знает ответ.

Максим в упор посмотрел на Дашу.

Она пожала плечами. На днях другой гид объяснил всё невинной шуткой мастера: дальше, за дворцом, где Литейный проспект, в прежние времена помещались мастерские и кузницы. Следовательно, жеребцов, рвущихся из рук укротителей, или «водничих», как звал их сам Клодт, тащили туда подковывать, а тех, что лицом к Аничковому дворцу, вели обратно — уже прошедшими конский «шиномонтаж».

Было ясно, что это всего лишь городская легенда, которой хорошо занимать туристов. В интернете Даше встретилось ещё несколько толкований. Например, что «белосельские» кони пока дикие, необъезженные, и водничие ведут с ними борьбу, силясь усмирить, поэтому подков и нет, а «аничковы» уже послушны воле человека. Другие версии выстраивали из скульптур кино, или комикс, и трактовка зависела от того, в каком порядке расположить кадры.

Но почему-то никто не допускал какого-нибудь прозаического, житейского объяснения. Между созданием коней с подковами и без подков прошло около двадцати лет. Клодт мог просто забыть, что первые скульптуры были подкованы. Случается же, что писатель к концу книги забывает, какого цвета глаза у его героя, а в фильмах в одной и той же сцене персонаж появляется то в белой рубашке, то в розовой. Или скульптор пренебрёг подковами из-за спешки, возникшей по неведомым теперь причинам. Или сплоховали его помощники, ответственные как раз за подковы… Можно подумать, люди прошлого — небожители, неспособные на ошибки и человеческие слабости!

Ничего этого Даша не сказала. Но Максим улыбнулся ей с видом заговорщика: мол, мы-то знаем, как порой бывает. И хотя его стиль казался ей слишком развязным, она неожиданно для себя улыбнулась в ответ.

Максим вручил ей купон от спонсора и повёл группу сперва по Невскому, потом по набережной Мойки. Он сыпал историческими фактами, цитатами из классиков и загадывал загадки, не забывая напоминать, что главный приз — билеты на «Щелкунчик» — выиграет тот, кто наберёт больше всех баллов.

«Щелкунчик» в Мариинке — это здорово, думала Даша. Но ей не хотелось ни с кем соперничать и на ходу рыскать по интернету в поисках подсказок, вместо того чтобы просто дышать морозным воздухом, смотреть на украшенный к праздникам город и получать удовольствие от прогулки. Если Максим обращался к ней, она отвечала, а он всегда чуял, когда она знала ответ, и его взгляд каждый раз был другим — то весёлым, то задумчивым, иногда в нём читалась чуть ли не отеческая теплота, а однажды, когда Даша случайно оказалась рядом, в его глазах, прозрачных, как наледь на стекле, проступило что-то настолько пронзительное, даже пронизывающее, что у неё на миг похолодело под ложечкой.

Экскурсия миновала Красный мост, затем Синий, широкий, как настоящая площадь. На город тихо наползали сумерки. Набережная казалась бесконечной, все устали и замёрзли. Несколько человек сошли с дистанции, прельстившись уютным светом в окнах какого-то кафе, но Максима это не смутило.

Наконец они оказались на узком пешеходном мостике, перекинутом через Мойку у пересечения с Крюковым каналом, и встали лицом к соседнему мосту, мимо которого только что прошли без задержки. Максим картинно простёр к нему руку в красной вязаной перчатке:

— Та-дам! Перед вами тот самый воспетый в песне Поцелуев мост. Кто не знает, загуглите потом — «Ленинградские мосты» в исполнении товарища Утёсова.

...А в том, признать приходится, что все мосты разводятся,

А Поцелуев — извините, нет! — звучно пропел он.

И тут же уточнил:

— Вообще-то, не все. Краснофлотский мост, на котором мы с вами стоим, тоже разводу не подлежит. Такой же однолюб, как и Поцелуев, и так же навеки повенчан с Мойкой. Скажу честно, сам по себе Поцелуев мост ничем не примечателен. Только замочками, которыми там всё увешано — вон, видите? Ну и названием. К поцелуям оно отношения не имеет, а имеет — к купцу Никифору Поцелуеву. В конце восемнадцатого века этот охотник нажиться на извечной русской беде держал тут кабак, который прозывался, естественно, Поцелуевым. Как иначе? А все легенды о том, что тут целовались на прощанье… по самым разным поводам, — это, друзья, всего лишь легенды. Увы и ах. Хотя есть поверье: если перед вынужденной разлукой поцеловать на этом мосту дорогого вам человека, он обязательно вернётся. Или, может, вы вернётесь к нему?..

Максим оглядел группу, на секунду задержав взгляд на Даше, и этот взгляд показался ей исполненным особого значения, если не сказать обещания, что было, конечно, глупостью. Что он мог обещать ей?..

— Вы все молодцы, — объявил Максим, — и заслужили награду за стойкость. А поскольку экскурсия у нас новогодняя… или рождественская, если хотите…

Он извлёк из кармана своей пухлой куртки что-то круглое и блестящее и поднял так, чтобы всем было видно.

Это оказалась ёлочная игрушка. Стеклянный шар — большой, с крупное яблоко, в верхней части тонко разрисованный морозными узорами.

День окончательно угас. В тёмной полынье под мостом отразились огни фонарей, и шар в руке гида засверкал острыми радужными искорками.

— Все рассмотрели? Сейчас мой помощник спрячет эту штучку… тут в окрестностях. А я пока расскажу, как её найти. Кстати, счастливчик, которому это удастся, получит приз-сюрприз!

Рядом с Максимом возник бледный подросток в капюшоне, скрывающем пол-лица. Максим отдал ему шар. Парнишка включил форсаж и в считаные секунды очутился на левом берегу Мойки, ловко, как веретено, лавируя среди гуляющих. Скоро Даша потеряла его из виду — невысокая фигурка словно растворилась в пепельно-синем воздухе.

— Задачка будет головоломная, — предостерёг Максим. — Слушайте, запоминайте, а лучше записывайте на диктофон. Итак…

Он театрально прокашлялся.

— Где пьяный кружку целовал, где капитал суть жизнью стал, по левую руку великого Карла, в железном его рукаве… Вот там, друзья, и спрятан шар. И учтите: три раза отмерь, один раз отрежь. В вашем распоряжении час. Время пошло! Встречаемся на Поцелуевом мосту. Подведём итоги квеста и наградим победителей. Не опаздывайте. А я пока кофейку тяпну. Да, чуть не забыл. Когда найдёте шар, обязательно загадайте желание. Шарик у нас магический, он дарит счастье. Всем удачи!

Максим ничем не выделил Дашу, но у неё было чувство, что пожелание адресовано ей одной, а ещё — и это странно — что эксцентричного гида в пламенно-рыжей куртке она больше никогда не увидит…

Пока другие участники квеста пытались сориентироваться, Даша отошла в сторону и достала смартфон, чтобы сделать несколько снимков. Красиво: мост, огни, стройная перспектива, подсвеченный купол Исаакиевского собора.

Она была уверена, что Максим нарочно отправил мальчишку на левый берег и шар спрятан на правом, но не собиралась тратить время на детские игры. Хотя сузить область поисков ничего не стоило: надо только глянуть, где располагался Поцелуев кабак…

На месте бывшего доходного дома барона Фитингофа, у самого моста, подсказал интернет. Домов Фитингофа в Петербурге было два, но Даша быстро выяснила, что второй находится на улице Гороховой, совсем в другом месте.

Дом Фитингофа на Мойке именовали ещё домом страхового общества «Жизнь». Даша улыбнулась: тепло. Она нашла фотографию вывески с полным названием: «Россiйское общество застрахованiя капиталовъ и доходовъ "Жизнь"» — и пазл сложился.

Оставалась вторая часть загадки — про левую руку Карла Великого и его железный рукав. Какая-нибудь скульптура рыцаря в латах? Пальцы закоченели, но Даша продолжала перебирать ссылки. Нет, архитектор, строивший дом, вдохновлялся венецианским ренессансом, а не романским стилем и даже не готикой. Это видно уже по картинкам: фигуры на лепных барельефах скорее раздеты, чем одеты, у «дожей» в круглых окошках ни рук, ни рукавов — одни головы.

А почему, собственно, она решила, что «великий Карл» равно «Карл Великий»?..

Дом был жилым, но часть первого и, кажется, второго этажа занимал музейно-выставочный центр «Петербургский художник». Даша некоторое время смотрела на его светящуюся вывеску, и её осенило: Брюллов! Разве поклонники не титуловали его Карлом Великим? Ей даже почудилось имя знаменитого живописца на афише в овальной нише на углу здания.

Но подойдя, Даша поняла, что ошиблась. Не Карл Брюллов, а какой-то К. К. Булла. Вернее, не какой-то… Петербургский фотограф конца XIX — начала XX века. Мастер портретной и документальной фотографии, пионер отечественного фоторепортажа. Карл Карлович, что интересно.

Даша убрала смартфон и сунула закоченевшие руки в карманы.

В музейном центре шла выставка «Ожившее прошлое»: картины, написанные современными художниками по фотографиям этого самого Буллы. Собственно фотографии тоже были. Для примера на афише воспроизвели портрет Льва Толстого, опирающегося на спинку садового стула, фото Николая II при выходе из длинного высокого автомобиля, в окружении военных чинов, и пару панорамных видов — подпись гласила, что это торжества по случаю двухсотлетия Петербурга в 1903 году. Всё в двух экземплярах: слева — чёрно-белый фотоснимок, справа — картина в цвете. Имелось и парадное изображение самого Карла Буллы: фрак, цилиндр, ордена, седые усы, руки на коробке фотокамеры.

Камера! Может, это и есть «железный рукав»?

Даша пожала плечами. Музей закрыт. Если Максим хотел, чтобы они взломали замок и в поисках шара начали кромсать экспонаты, как Остап и Киса кромсали несчастные стулья работы мастера Гамбса, то пусть катится в Сестрорецкое болото!

Она отвернулась, прикидывая, где тут ближайшая остановка… И натолкнулась взглядом на трубу водостока.

Собственно, труб было две. Одна по правую руку Карла Буллы, другая — по левую. Два рукава, как положено.

Даша посмотрела на ярко освещённые мосты — широкий Поцелуев, переходящий в улицу Глинки, и узкий Краснофлотский. У неё даже ладони вспотели от волнения. Неужели отгадка близка? Но что значит «три раза отмерь»?

Она завернула за угол и медленно двинулась вдоль набережной Крюкова канала. Одна труба. Вторая… У третьей Даша присела на корточки и сунула руку в оцинкованное жерло с ледяной сосульчатой бородой по краю. Металл обжёг холодом, но пальцы сразу наткнулись на что-то круглое — частью гладкое, частью с шероховатостями и выпуклостями.

Едва взглянув на шар, Даша запихнула его в карман и быстро пошла назад, натягивая перчатки на замёрзшие руки. Ей хотелось прыгать и смеяться. Как будто она выиграла миллион. Или как будто вернулась в детство, когда казалось, что впереди ждут невероятные чудеса и всё на свете возможно.

В то же время подспудно у неё зрело чувство, что с шаром что-то не так. Что-то не сходится…

Максима на Поцелуевом мосту ещё не было, остальные участники квеста тоже куда-то подевались, и Даша достала свою добычу, чтобы как следует рассмотреть.

Шар лёг ей в ладонь, большой и белый, такой, как она помнила — и всё же другой. Тот, первый, украшала филигранная роспись: витые узоры, припорошённые серебром, и никаких выпуклостей и неровностей на безупречно круглых боках. Поверхность этого шара напоминала толстую снежную парчу в синеватых тенях и отсветах заката, и под ней отчётливо проступал небольшой рельеф. По рельефу бежал рисунок: тонкий зернистый поясок, на нём кружки-медальоны, все одинаково миниатюрные —  но, перевернув шар, Даша обнаружила один величиной с пятирублёвую монету. Он был обрамлён виньеткой и заключал в себе латинскую букву «I».

Так что же, было два шара? Один заранее спрятали в водостоке, а другой Максим на глазах у всех отдал помощнику, чтобы сбить искателей с толку. Или её просто подвела память? Шар она видела коротко, издалека, и кто теперь скажет, что там было на самом деле, а что дорисовано воображением.

Даша сделала пару снимков Краснофлотского моста — для коллекции. Она была разочарована, узнав, что это новодел. Старый мост разобрали в тридцатые годы, а в начале шестидесятых соорудили другой, чтобы спрятать под ним трубы отопления, протянутые через реку. Впрочем, получилось симпатично и в духе места: изящные гнутые фонари, кованые решётки.

Интересно, похож этот мост на прежний, утраченный? Вот бы увидеть, каким он был!

Вокруг гуляли люди, за спиной неслись машины. Даша взвесила шар в ладонях. Тяжёлый. Сделан грубовато — кустарно как-то. Но в этой рукотворности было своё очарование.
Только теперь она разглядела бледную звезду, нарисованную над медальоном с буквой «I», и провела пальцем по её самому длинному лучу. Этот луч и ещё один, покороче, тянулись к медальону, словно желая дотронуться. На металлическом подвесе с крючком для нитки были выбиты какие-то буквы, слишком мелкие, чтобы их разобрать. Наверняка «Made in China».

Даша посмотрела на часы: пять доходит — сколько ещё ждать? Может, ну этого Максима с его мистификациями?

И тут…

Свет вечерних огней вдруг сменился холодно-тусклым светом зимнего дня, пропал шум автомобилей, и появились звуки, непривычные для большого города. Совсем близко звякнул бубенец, раздалось конское ржание. Даша повернула голову, и там, где была афиша с Карлом Буллой, в глаза ей бросилось крупные белые цифры «1835», а выше — обрывок убегающей за угол надписи: «…капиталовъ и доходовъ».

Даша не успела даже удивиться — на неё пахнуло деревней, что-то ударило в спину, и ёлочный шар полетел на мостовую…

Торговый зал был отделан деревом, зеркалами и драпировками. Люстры не горели, и Даше недоставало света, но в остальном магазин, в который привёл её Александр, мало отличался от современных. Платья на вешалках, стеклянные витрины, манекены с корсетными фигурами, примерочные с бархатными кушетками…

Александр сказал продавщицам, что забрал Дашу с ледового маскарада. Дескать, их позвали в очень приличный дом, заехать к себе нет времени, вот они и решили принарядиться по дороге. Продавщицы сделали вид, что поверили, и каждая спрятала в карман по крупной блестящей денежке. С другой стороны, что им было думать — что Даша сбежала из циркового балагана?

Тёмно-серую юбку и жакет она надела прямо на джинсы и джемпер. После недолгих колебаний согласилась на подбитое мехом пальто и меховую шляпку для комплекта, а заодно и на муфту… просто потому, что у неё никогда не было муфты.

Мех, похожий на очень хорошо выделанную цигейку, мягко лоснился на свету, и Даша с наслаждением погрузила в него пальцы. Тепло… А на ощупь будто атлас. Она полдня возилась то со смартфоном, то с шаром, искусственный утеплитель перчаток не успевал отогревать руки, но сейчас ей было по-настоящему уютно.

Александр открыл перед Дашей дверь. Он облачился в своё пальто, и теперь оба они ничем не выделялись в уличной толпе. Так странно: кругом длинные юбки, меховые воротники, вычурные головные уборы на женщинах, на мужчинах высокие шапки — Дашина бабушка называла такие «пирожками», — а кое у кого фуражки и котелки, несмотря на мороз, каждый второй — с усами.

Даша поглядывала на своего спутника, испытывая благодарность и смущение. Он нянчился с ней, как с ребёнком. Тратил на неё время, деньги — незнакомый человек! Он был внимателен. Охранял её тайну. Отдал свой носовой платок, чтобы завернуть осколки шара, коль скоро они важны для Даши. Он верил ей! И сейчас вёз перекусить.

— Едем к Доминику. Его кулебяки и расстегаи стоят целого обеда. И ждать не нужно.

Сани тронулись и заскользили по снегу, влившись в поток таких же маленьких конных экипажей на полозьях. Теперь ясно, откуда взялся запах деревни. Так пахли лошадь, везущая их, и кучер, бурая спина которого маячила прямо перед глазами. Или правильно — извозчик? Даше казалось, что она попала на съёмки исторического фильма. Сейчас сверху опустятся прожектора, выдвинутся камеры на длинных фермах, и зычный голос крикнет: «Стоп, снято!» Но момент всё откладывался. Массовка в старинных одеждах продолжала играть настоящую жизнь, декорации поражали масштабом и достоверностью. Мимо плыли вывески: «Банкирскiй домъ Лампе и Ко»... «Большой парижскiй магазинъ»... «Базаръ Марокъ»… «Maulle Coiffeur»…

Ресторан «Доминикъ» занимал первый этаж большого белого дома на Невском проспекте. Александр быстро провёл Дашу через зал с буфетом, где было шумно и накурено, а едоки сидели прямо в пальто, в другой, чинный и светлый. К ним подскочил усатый официант, обёрнутый в белый фартук такой длины, что из-под него едва выглядывали краешки брюк. В комплекте с чёрным жилетом и чем-то вроде фрака это смотрелось престранно, но у Даши не осталось сил удивляться.

Сперва Александр заказал кулебяку с сигом и чаю к ней, а следом щи с пирожками. Даша и этому не удивилась, только подумала, что совсем не хочет есть, хотя, кроме утреннего куска пиццы, в животе у неё ничего не было. Но когда принесли большой пахучий пирог с завитушками на румяной корочке, Дашин желудок очнулся от обморока и властно потребовал: «Дай!»

И она наконец поверила, что всё это на самом деле, и только сейчас по-настоящему рассмотрела человека, сидящего напротив. Густые тёмно-русые волосы, высокий лоб, правильные черты — и глаза цвета неба над Питером в погожий день. Даша не знала, откуда взялась эта мысль, но она показалась очень точной. И небо над Питером улыбнулось — Александр почувствовал её взгляд.

С кулебякой покончили быстро, и, пока дожидались щей, он попросил Дашу показать то, что осталось от шара. Осколки разложили на широкой крахмальной салфетке. Часть их, видимо, затерялась под конскими копытами, но из уцелевших общими стараниями удалось составить и звезду с длинным лучом, и цепочку медальонов, и букву «I».

— Это может быть и римская цифра «один», — заметил Александр. — Так вы полагаете, это шар перенёс вас в наше время?

— Не знаю. Наверное, — сказала Даша. — Понять бы теперь, как вернуться назад?

Если это вообще возможно. Ведь шар разбит…

Александр откинулся на стуле, задумчиво разглядывая осколочную мозаику.

— А знаете, Дарья Андреевна, сдаётся мне, что я видел такие шары. Где-то тут неподалёку, в лавочке, в одном из переулков.