Трофей для ведьмы

Далеко на севере, там, где ночь длится несколько месяцев, а льды никогда не тают, начинаются владения ледяной ведьмы.

Хозяйка вековечной мерзлоты живёт где-то в сердце снежной пустоши. В тех краях властвует особая, безжалостная магия. Льды поют и стонут под ногами, а изморозь создаёт целые цветочные клумбы прямо на острых гранях торосов. Снежинки там, как бритвы, разрезают кожу до крови. А воздух такой холодный, что больно дышать даже летом.

В ледяной дворец ведьмы так просто не попасть. Если люди его и видели, то лишь мельком издали, как белый мираж со сверкающими алмазными шпилями на высоченных башнях. А кому доводилось очутиться внутри, тот наружу более не выходил. Ни живым, ни мёртвым его не видели.

Опасное соседство, что ни говори. Но и ведьма за границы своих земель выходит редко. Разве что раз за зиму объявляется в местных городах.

Видели, как она проносилась на своих колдовских санях по улицам в разгар праздничной ярмарки и пропадала, а вместе с ней исчезал один человек.

Навсегда исчезал.

Чудовищная цена, но благодаря ей ведьма никого более не трогала. И даже лютые зимы на севере проходили гладко. Возле самых её границ ни люди не терялись, ни звери не замерзали насмерть. А в некоторые малые поселения ведьма не совалась вовсе. Там её считали вроде как «страшилкой», чтобы только детей пугать.

«Не ходите, малышня, в снежные дали. Там живёт то ли злая колдунья, а то ли вовсе сама богиня смерти. Слышите, как ветер воет? Это она кричит от голода. Новую жертву себе высматривает».

Дети пугались и слушались.

Но жители Фростмура знали наверняка, что ведьма — никакой не миф, потому что их город, будучи самым большим и многолюдным на севере, чаще других страдал от её визитов. И по домам не запрёшься. Кто же станет под замком сидеть все праздники и гневить добрых богов? К тому же ведьма забирала не всякого человека.

Выбирала она себе не служанку и не дитя, а мужа. Обязательно красивого, крепкого и молодого. На старых и рябых даже не смотрела. А красивым и молодым было от неё никак не спрятаться, потому что ровно в день её визита в город всегда гнала их на улицу неведомая сила. Как магнитом тянуло в западню.

Ведьма увозила околдованного избранника в свой замок. Тот любил её злой, зачарованной любовью до весны, а после превращался в ледяную статую и умирал. Правда ли? До конца неведомо. Так местные колдуны и колдуньи попроще говорили. Но против ледяной владычицы никто пойти не решался. Да и кто бы рискнул бросить вызов повелительнице вечного хлада? Особенно потому, что о ней все забывали почти на целый год.

Последнее саму ведьму устраивало более всего.

Особенно теперь, в начале зимы, когда за подготовкой к праздникам и ярмаркам о ней совсем не вспоминали.

Замок у неё действительно был огромный и ледяной. Заколдованный и не столь уж холодный или пустой внутри, как сплетничали люди. Не склеп вовсе. Были комнаты с роскошными убранствами, белым золотом, алмазами и пепельными мехами. Были библиотеки, полные книг, и погреба, полные вин.

Но имелся и монарший зал с ледяным троном на возвышении и чёрным зеркалом на стене, которое слушалось лишь свою хозяйку. Ведьме оно показывало всё, что та пожелает. Возле него проходили её долгие летние дни. И чем ближе становилось зимнее равноденствие, тем чаще она ворожила и всматривалась в него.

Ведьма скользила взглядом по мерцающей поверхности ледяного зеркала, в котором клубились образы далёких городов и земель. Но если чужими просторами она лишь с завистью любовалась, то Фростмур давно стал её охотничьим угодьем. Его ведьма изучала с особой тщательностью.

Её холодные пальцы легко водили по зеркальной глади, касаясь мужских лиц: слишком робкое, слишком глупое, слишком самовлюблённое. В каждом она искала ту единственную искру, которая могла бы на миг озарить леденящую пустоту в её груди. Ведьма желала найти новую игрушку, которая будет смотреть на неё с восторгом и страхом, пока не превратится в новый неподвижный монумент её одиночеству. С каждым годом надежда становилась всё более зыбкой.

Но в этот раз её пальцы замерли совершенно внезапно, заставляя изображение застыть.

В отражении посреди шумной базарной площади в разгар праздничной ярмарки стоял он. Не просто красавец, каких она видела сотни. В его позе читалась не надменность, а собранная сила. Какая-то особая неукротимая жизнь. А глаза у него были такие же синие, как её вечные льды. В них не было ни намёка на страх.

Так смотрят люди, которые без колебаний встречают любую опасность и совершают самые отчаянные поступки.

Так смотрят герои и… чудовища.

Но было в его взгляде и ещё кое-что. Странное выражение, словно этот человек ощущал её незримое присутствие сквозь магическую пелену. Будто он знал, что за ним наблюдают.

«Игрушка» внезапно уставилась на хозяйку в ответ.

Ведьма медленно отняла руку от зеркала. Выражение высокомерной скуки на её лице сменилось живым интересом. Одно дело выбрать очередного ягнёнка для заклания. И совсем другое — заметить в своей отаре волка. Острая усмешка тронула её совершенные губы.

Её охота только что обрела смысл.

Отшатнувшись от зеркала, ведьма резко развернулась и зашагала прочь. Решение пришло к ней мгновенно. Быстрее, чем зеркальная поверхность вновь потемнела и сделалась матовой от наросшего инея.

Ведьма пересекла тронный зал так стремительно, что стук каблуков о ледяной пол зазвучал в тишине пугающим, дробным эхом. Бело-голубые одеяния облепили её ноги на ветру, когда отрывистым жестом она распахнула настежь стрельчатые двери, ведущие на балкон.

Морозный воздух ворвался в зал подобно ледяному приливу. Но он не принёс облегчения её смятенной душе. Лишь усилил решимость.

Ведьма вышла на балкон и вскинула руки. Длинные белые рукава взметнулись, и ветер взвыл, отвечая на безмолвный призыв.

Она подняла глаза к небу. Там над навеки застывшим миром повисли густые, бархатные сумерки. В их синей мгле вдруг затанцевали призраки той силы, что люди зовут северным сиянием. Бледно-зелёная дымка растеклась волнами, вспыхнула и превратилась в гигантскую, колышущуюся завесу. Её изумрудные языки лизали звёзды, отбрасывая на снег бегущие тени. И в этих тенях угадывались очертания не то древних великанов, не то забытых богов. Для ведьмы сияние всегда казалось зовом. Она была обречена на него ответить.

Завывание ветра перешло в низкий, зовущий гул. Вьюга, бывшая до этого лишь белым шумом на фоне, взвилась в неистовый вихрь. Застила сияющие небеса. Снег закружился, сплетаясь в упругие формы. Из этой кипящей белизны прямо в сердце заснеженного сада начали проступать очертания.

Из сгустков снега и света слепились и ожили четвероногие звери. Обрели плоть ослепительно-белые олени, могучие и послушные. Их рога были не костяными, а из чистейшего, игольчатого льда, сверкающего в ночи собственным сиянием. Копыта отливали серебром свежего инея. А глаза светились синевой.

За ними из клубящегося снега выросли ледяные кристаллы и сложились в низкие, изящные сани, похожие на сказочную ладью.

Олени фыркали и били копытами, натягивая белую упряжь. Они всегда были готовы ответить на зов госпожи, чья душа требовала действия. Бегства. Охоты.

Город тонул в сизых сумерках, густых, как черничный кисель. Но разве же выносливым северянам привыкать к долгой зимней темноте? Даже быстротечные часы жидкого света они проживали с пользой и радостью, а темноты, кажется, не страшились вовсе.

В любое время суток во Фростмуре её пронзали тысячи огней. Над крышами деревянных и каменных домов курился ароматный дым из труб. Окна светились золотисто-оранжевым светом. Между строениями были натянуты верёвки, а на них мерцали фонари из разноцветного стекла с заколдованным огнём внутри. Они горели повсюду, словно яркие карамельные созвездия, сотворённые людьми в противовес вечной ночи. Тёплый свет, льющийся из окон, и сотни фонарей помогали фростмурцам переживать даже самые мрачные месяцы.

Центральная площадь была сердцем их рукотворного солнца. Ярмарка гудела дни напролёт. Здесь собирались не только для торговли и обмена сплетнями, но и для того, чтобы в большом, дружном обществе время текло быстрее.

На помосте выступали артисты. Чтобы они не мёрзли, прямо на сцене горела большая чугунная жаровня. Музыкантам в зимнюю пору платили особенно много, поэтому желающих выступить было хоть отбавляй.

Шумные, краснощёкие дети упивались зимними забавами в свободное от учёбы время. Лёд на маленьком катке был изрезан коньками так, что его совсем не успевали подновлять. С холма, на котором стояла ратуша, залили длиннющую горку. Она сбегала по самой широкой улице до сада перед святилищем, где располагалась школа. Особо отчаянная детвора съезжала по этой горке на санках и ледянках прямо к дверям своего дома знаний.

Воздух в городе был густым и вкусным. Сладкий запах печёных яблок с мёдом и горячих вин с пряностями боролся с копчёным духом жареной оленины и дымом смолистых факелов. Снег под ногами утрамбовали в плотный, скрипучий наст, и по этому припорошённому серебром полу сновали, смешиваясь, меховые шубы, пёстрые шали и тёплые плащи. Смех, возгласы торговцев, звон монет — всё это сливалось с живой, пьянящей музыкой.

Сегодня в послеобеденный час скрипка выводила пронзительную мелодию в одном конце площади, а низкий гул волынки наполнял всё пространство в другом.

Люди, раскрасневшиеся от мороза и хмельного мёда, забыли о стуже. Они танцевали, обнимались, покупали друг другу безделушки из резной кости и блестящие украшения из дутого стекла к празднику. Фростмурцы сознательно изгоняли навязчивую зимнюю тьму — огнём, шумом, жизнью и радостью.

Молодой мужчина вышел из своего дома и направился вверх по краю широкой главной улицы, наслаждаясь предпраздничной суетой. Мимо на ледянках то и дело проносились гогочущие дети, которые, кажется, захватили эту часть города безраздельно.

На вид мужчине было не больше двадцати пяти лет, а отсутствие бороды и коротко стриженные тёмные волосы делали его визуально ещё моложе. На ходу он натянул на голову вязаную шапку и застегнул меховой полушубок. Обнаружил, что забыл дома варежки, но возвращаться не стал — плохая примета. Просто усмехнулся и закатил глаза, мысленно сетуя на свою рассеянность. Благо, идти было недалеко. Хорошо, хоть шарф захватил и сапоги выбрал потеплее.

Снег искрился и блестел в свете разноцветных фонарей. Вкусно пахло жареными каштанами и пирогами с патокой. Стоило зайти на обратном пути в булочную и купить что-нибудь к чаю.

Он прошёл мимо ярко украшенной витрины швейной мастерской, где хорошенькая помощница портнихи наряжала манекен в дорогое бархатное платье. Девушка улыбнулась ему, а когда красавчик подмигнул ей в ответ, послала воздушный поцелуй и захихикала.

Кажется, она заканчивала вечером около семи. Неплохо бы снова прогуляться перед ужином.

Он улыбнулся девушке в ответ и пошёл дальше. Приятное общение могло подождать, пока оставались дела поважнее.

Его путь лежал в почтовое отделение Фростмура, но даже давка в маленьком, битком набитом помещении не испортила ему настроения. 

Здесь душный воздух пах бумагой, чернилами и сургучом. А ещё царил такой гомон, какого не услышишь и в центре базарной площади.

Почта была самым популярным местом после трактира и святилища. Пока одни люди получали посылки от родни, другие стремились поскорее отправить подарки и письма с поздравлениями, чтобы их успели доставить вовремя. Разумеется, у всех отправления были срочные, пусть и купленные в большинстве своём только что на ярмарке. В очереди стоять никому не хотелось. Толчея была знатная.

Он с улыбкой наблюдал, как крупный бородатый мужчина с торжествующим видом вскрыл только что полученный деревянный ящик с южными апельсинами. Их пьянящий цитрусовый аромат победил все прочие запахи, чем вызвал завистливые вздохи. Одна старушка ласково попросила продать ей хотя бы штучку для внука, чтобы побаловать мальчонку.

Когда очередь, наконец, дошла до него, он успел стянуть шарф и шапку и снова расстегнуть полушубок, чтобы не запариться окончательно.

— Нет ли письма для Веймарна? — спросил он, улыбаясь уставшему долговязому почтальону в очках.

Тот принялся перебирать конверты в длинном ящике, затем заглянул в гроссбух, дважды провёл костлявым пальцем по строчкам и только потом отрицательно покачал головой.

— Увы, господин. Ничего.

— Что ж, буду ждать, — он пожал плечами так, будто правда не расстроился. — С наступающим праздником.

— И вам того же, — буркнул почтальон, поворачиваясь к следующему посетителю.

Выйдя на улицу, брюнет жадно вдохнул морозный воздух, пахнущий дымом, хвоей и сладостями. После духоты почтового отделения он казался особенно чарующим. 

И вдруг сквозь ярмарочный гул пробился другой звук. Звон колокольчиков, такой чистый и задорный, словно звенел не металл, а хрусталь.

Музыка на площади стихла. Настроение изменилось мгновенно. Казалось, даже температура на улице упала ниже некуда.

Или ему это почудилось после жаркого помещения?

Люди начали разбегаться, будто старались как можно скорее освободить середину улицы. Хлопали двери. Закрывались ставни. Кому было далеко бежать, тот старался укрыться в переулке. Группка детей побросали свои ледянки возле прилавка с кренделями и спрятались под телегой с сеном, хозяин которой словно испарился.

Мужчина озадаченно вскинул брови и неторопливо застегнул все пуговицы на своём полушубке. Повернулся на приближающийся звон.

И тогда в противоположном конце улицы он увидел зверей, на чьей упряжи звенели колокольчики.

Это были не кони, а белые, как лунный свет, олени с ледяными рогами. Они бодро тянули за собой низкие, изящные сани. Те скользили бесшумно, и лишь колокольчики продолжали свой жутковато-переливчатый перезвон, который переполошил весь Фростмур.

Он отступил на самый порог почтового отделения, чтобы дать саням спокойно промчаться по улице дальше.

Но они остановились прямо перед ним, засыпав его сапоги искрящейся снежной пылью.

В санях сидела женщина. Юная, ослепительно красивая, закутанная в белые меха. Её волосы были того же цвета, что и снег, а глаза смотрели на него с абсолютным безразличием древнего льда. Ни единой эмоции не отображалось на её совершенном, бледном лице.

— Как тебя зовут? — её вопрос прозвучал ровно и как-то безучастно. Складывалось впечатление, что на самом деле ей всё равно, ответит ли он.

Всё тело будто онемело, но ответ сорвался с языка быстрее, чем он успел себя остановить:

— Кайден.

Уголки её пленительных губ дрогнули в подобии улыбки.

— Садись ко мне, Кай. Ты совсем замёрз. Я тебя согрею.

Она чуть подвинулась, освобождая место в санях. Одной рукой приподняла меха, а другую протянула к нему. На её тонких бледных пальчиках не было ни варежек, ни перчаток.

Всего пару минут назад от жары и духоты в помещении ему хотелось снять полушубок, потому что пот сбегал по затылку и спине, а теперь вдруг мороз пробрал до костей. Так, что задрожала каждая жилка, а изо рта вырвалось облачко густого молочно-белого пара.

Он думал отказаться, съехидничать, сказать что-то остроумное, но его тело внезапно зажило собственной жизнью. Ноги понесли его вперёд, а рука поднялась и легла на её протянутую ладонь, прохладную, как мрамор.

Кайден уселся в сани, и разум застыл в немом вопросе, не в силах понять, почему он подчинился.

Незнакомка накинула на него тёплый белый мех, накрывая их обоих, и дрожь в теле сменилась тягучей сонливостью. Веки налились тяжестью.

Сани дёрнулись и сдвинулись с места. Заскрипели полозья. Олени побежали вперёд, набирая ход.

Осоловелым взглядом Кайден обвёл пространство вокруг себя, силясь не уснуть.

Со всех сторон ему мерещились испуганные, жалостливые, отстранённые взгляды. Из-за стёкол домов на него взирали бледные лица. И в этих лицах он прочёл не сочувствие, а единственное, чёткое выражение: всепоглощающее облегчение оттого, что на сей раз сани увезли не их или не кого-то из их родни.

А потом Фростмур слился в одно цветное пятно, и Кайден провалился в сон, уронив голову на плечо женщины в белом.

На рассвете северное сияние за окнами приобрело изумрудный оттенок. Его живая завеса колыхалась особенно завораживающе. Любой бы залюбовался. Но только не владычица севера. Она видела слишком много небесных огней за свою жизнь. Однако такой мужчина, как Кайден, попался ей впервые. Поэтому всё её внимание принадлежало ему одному.

Спальня в замке ведьмы казалась противоположностью его ледяных залов. Прохладный, бархатистый воздух благоухал свежестью, старыми книгами и едва уловимыми нотами сухих цветов. Стены были так плотно обиты тканью оттенка увядшей розы, что не видно было, из чего на самом деле они сделаны. Тяжёлый гобелен из серебряной и серой шерсти изображал не сцену охоты, но летящих сквозь туман лебедей.

Вместо люстры с потолка спускалось ажурное бра из светлого металла, в котором горели десятки толстых восковых свечей. Их лимонное пламя застыло в вечном ровном горении. Оно отбрасывало на стены замысловатые узоры теней.

В центре стояла огромная кровать с балдахином, выполненная из голубовато-серого дерева. Хрустальные шары венчали четыре опоры. В них лениво переливался, словно жидкий дым, бледный свет. Тяжёлая ткань балдахина напоминала синий атлас, на котором блестели перламутровые вышивки, похожие на морозные цветы.

Одеяло и горы подушки были сшиты из самых мягких мехов — белого песца и серебристого горностая. Рядом на полу лежал роскошный тёплый ковёр из шкуры снежных барсов.

В камине из тёмного камня пылал огонь. Вот только настоящих поленьев в нём не было. Вместо них служили лазурные самоцветы. Они испускали ровное, почти безжизненное тепло, которого, однако, хватало, чтобы согреть комнату.

Каминную полку венчал сложный астрономический прибор из белого золота и слюды, отдалённо похожий на часы. Шестерёнки в нём тихо пощёлкивали, отсчитывая время в месте, где его, кажется, вовсе не существовало.

Вся остальная мебель выглядела ажурной, выполненной из того же голубовато-серого дерева, что и кровать. Никаких слишком ярких или тёплых цветов. И ничего лишнего. Пара кресел у окна, несколько маленьких столиков и ширма, за которой скрывалась дверь в соседнюю комнату, что служила ведьме гардеробом.

Но повсюду, на каждом свободном клочке пространства, лежали книги в потёртых кожаных переплётах, свитки и странные безделушки: засушенные цветы под стеклянными колпаками, громадное перо зимней птицы на широком подоконнике среди подушек, а рядом с ним — кривая ветка, вся покрытая инеем, что не таял вот уже который век.

Тишину нарушало только лёгкое тиканье колдовского прибора. И более не единого звука в замершем ледяном замке. Если не считать тихого дыхания спавшего на постели мужчины.

Кайден. Так он назвался.

Он лежал на спине, погружённый в колдовское забытье. Заклятие сковало его ещё на улицах Фростмура и теперь крепко держало в своих сетях. Такой спокойный и неподвижный. Такой… другой. Настолько, что ведьма не могла оторвать от него взгляда.

Даже сейчас она чувствовала в нём ту неукротимую силу, что столь поразила её в зеркале. Сон не сделал Кайдена мягче. Он словно заострил его мужественную красоту, как лезвие. Чёрные короткие волосы пребывали в лёгком беспорядке, чёлка падала на одну бровь неровной волной. Тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы, контрастируя с лёгким загаром. Жёсткая, насмешливая линия губ сейчас расслабилась, уста слегка приоткрылись, отчего он казался уязвимым. Распахнутый ворот чёрной рубашки обнажал линию ключиц. Широкая, мускулистая грудь под тканью вздымалась ровно. Так, будто сон его вовсе не случился из-за злого чародейства.

Он был похож на прекрасное, опасное оружие, положенное на отдых.

Ведьма успела рассмотреть его одежду и шрамы на открытых участках кожи. Даже карманы проверила. Ничего необычного. Не богат и не беден. Не воин, но и не неженка. Не селянин с мозолистыми руками, но человек с едва различимым следом от тетивы на пальцах, который умел охотиться. Крепкий, могучий, но далеко не гора мышц. Без следов ожогов от заклинаний или зелий. Как будто бы вовсе без изъянов. И явно не из местных. Потому что жителей Фростмура она знала всех в лицо. Кайдена она бы запомнила.

Ведьма неподвижно сидела на краю собственного ложа, закутанная в струящийся халат из тончайшего молочного кашемира, отороченного мехом горностая. Её ослепительно-снежные волосы ниспадали тяжёлыми волнами до пояса, сливаясь с тканью. Она была босой, но холодный пол не причинял ей ни малейшего дискомфорта. Ведьму вообще мало что могло отвлечь. На её лице, которое обычно не выражало ничего, кроме ледяного безразличия, сейчас читалось мучительное любопытство.

Она до страсти обожала загадки. Особенно те, что требовали долгого и тщательного решения. Тогда и награда слаще. Наверное, оттого за годы своего существования в пустоши она и не сошла с ума. Надеялась, что даже к собственной беде отыщет спасительный ключ.

Почему бы этим ключом не оказаться именно Кайдену?

Ведьма прислушалась к его дыханию. Он спал так же глубоко, как и пару часов назад, когда она только привезла его и приказала ледяным слугам перенести в её покои.

Не перестаралась ли она с чарами? Слишком долго спать нельзя даже под заклятием. Человек может умереть. Глупо было бы тратить столь совершенный и хрупкий ресурс.

Поддавшись сомнениям, ведьма медленно протянула руку. Намеревалась коснуться его щеки. Но её пальцы замерли в сантиметре от его кожи.

От Кайдена исходило тепло. Не просто аура живого существа с пульсирующей в венах горячей кровью, а настоящий жар, какого ведьма почти и не помнила.

Так греет летнее солнце в июльский полдень, если заслонить ладонью лицо, глядя ввысь.

Ведьме уже давно казалось, что её собственное тело холоднее зимней стужи. Подобное человеческое тепло она ощутила, как физическую стену. Как невидимую защитную пелену, которая мешает прикосновению.

Она отдёрнула руку, будто обожглась. В её ярко-голубых глазах вспыхнуло недоумение, смешанное с тревогой. Чары подчинения должны были сделать этого нового мужчину пассивным и прохладным, словно кукла. День за днём он бы остывал всё больше, покуда жизнь не покинула его окончательно. Но Кайден будто горел изнутри.

С ним явно было что-то не так. Что-то особенное сопротивлялось в нём. Нечто такое, чего она не могла ни объяснить, ни контролировать. И вместо раздражения это пробудило в душе ведьмы нечто забытое. 

Не страх. Нет. А ненасытный интерес. Такой, что в животе затрепетало от предвкушения чего-то совершенно особенного. С чем ни одно известное ей удовольствие не могло сравниться даже близко, а испытала за жизнь ведьма немало.

Она задумчиво коснулась своих губ кончиками пальцев, на которых всё ещё сохранилось его тепло. На пробу оно показалось пьяняще-сладким. Почти головокружительным.

Ведьма коснулась языком подушечки своего пальца. Усмехнулась. Медленно моргнула, закатив глаза. А когда открыла опять, то вновь неспешно протянула руку к лицу Кайдена. Чтобы дотронуться до его щеки и узнать, действительно ли он…

Ответное движение мужчины оказалось молниеносным.

Вот он крепко спал, пребывая в глубокой колдовской летаргии. А вот уже перехватил её запястье быстрее, чем она прикоснулась к нему. Сжал крепко, не давая вырваться.

Его кожа обожгла огнём.

Его распахнувшиеся заспанные глаза горели ненавистью.

Если бы взглядом можно было убить, ведьма уже отправилась бы к праотцам.