Трофей заколдованного князя

— Око за око! Зуб за зуб!

Звенящие от злости голоса поглощает вязкий ночной туман.

Мои ступни тонут во влажном мху. Жесткая обувь пропиталась водой, отчего зябкая сырость проникла под кожу, добралась до вен и ледяными мурашками растеклась по телу. Нос щекочет кислый запах болота и едкий дым: горят отсыревшие и покрытые плесенью снопы льна. Добротная бы из них холстина получилась, да паводок затопил сарай. Недолго староста горевал, что столько добра пропало, — нашел им достойное применение.

— Сжечь ведьму!

Злобные выкрики заставляют оцепенеть сильнее, чем от холода. Народ пока только стекается к расчищенной посреди колючего леса поляне, и воплей мало: подзуживают толпу лишь Заряна, Ладислава, да Мария с Олегом. Так будет не долго. Скоро сельчане разогреются, войдут в раж — и пропаду я, если не смогу сбежать.

Осторожно дергаю кистями рук, но удача сегодня не на моей стороне. Веревка крепкая, и от движения она только сильнее впивается в заледеневшую кожу. Митя, мой добрый сосед, мог бы подсунуть старосте гнилую пеньку. Мог! Но и он, вслед за остальными, трусливо переметнулся на сторону моих сестер.

Ледяные мурашки бегут по коже. Босые озябшие ноги утонули во мху уже по самую щиколотку. Перевожу взгляд на седовласого старца и посох в его руке и, чтобы не стучать зубами от холода, крепче сжимаю челюсти.

Старец нервно теребит бороду, кривит рот, и я вижу его желтоватые зубы.

Отблески огня освещают угловатые фигуры односельчан. Мой взгляд беспорядочно мечется от одного лица к другому, но ничего, кроме оскалов, я не замечаю. Толпа завелась и рычит.

В отчаянии я мотаю головой. Этого не может быть. Просто не может быть.

А пламя все пожирает снопы льна. Оно гудит и потрескивает, сыплет искрами.

От толпы отделяется высокий широкоплечий мужчина. Его грубый, словно вытесанный из камня подбородок напряжен, а от недоброго взгляда исподлобья мое сердце проваливается в груди и затихает. Медленно шагая, здоровяк движется в мою сторону.

Ближе.

Еще ближе.

До моих ушей долетает шуршание травы под его ногами.

Пусть имя его Богдан, а облик напоминает наши отражения, все равно он пришлый. Много лет назад Серафима нашла среди болот младенца в плетеной корзине. «Мне его Род послал», — сказала она тогда. И никому не позволила даже прикоснуться к найденышу. Вырастила его как сына. Теперь чужак возмужал и принялся подминать общину под себя.

Запахи вереска и жасмина обволакивают, проникают в горло, перекрывают дыхание, и я захожусь в кашле. Мужчина подходит так близко, что я могу дотянуться до него ступней.

— Покайся богам, Дарина. — Он жадно ощупывает глазами мое лицо и спешно поднимает голову к чернильным облакам. — Это твое последнее слово.

Ветер стихает, воздух становится душным. Вспышка молнии разрубает небо пополам. Сельчане замолкают, а потом и вовсе склоняют головы к земле.

Моя участь предрешена.

— Перун с нами! Покайся и…

— Это не я, — против воли из моего горла вырывается хрип.

Хриплю я не от страха. Обвинение в отравлении мачехи настолько серьезно, что бояться уже поздно. Это приговор, и вынесут мне его с минуты на минуту. Впрочем, ожидать другую участь было бы наивно.

Я и не жду.

В яме, в которую меня посадили до суда, я насквозь продрогла, и теперь голову словно сжимает раскаленный обруч, а в груди полыхает костер, не меньший, чем тот, который разожгли в центре поляны мои еще недавно добрые соседи.

Я облизнула пересохшие губы, и изо рта вырвалось облачко пара.

— Думаешь, сможешь оправдаться?

Я и не заметила, когда Богдан успел преодолеть последние полшага, разделявшие нас. Теперь, широко расставив ноги, он стоит совсем близко. От просвечивающего насквозь взгляда его голубых глаз мурашки царапают кожу.

— Считаешь всех нас глупцами?

— Настоящий убийца на свободе. Тебя это совсем не беспокоит? — Пусть моя судьба предрешена, но сдаваться я не собираюсь.

— Настоящий убийца? — издевательски хмыкает чужак.

А я смотрю ему за спину. Там, сгорбившись, опираясь на посох, пошатывается старец. Это главный мудрец и судья нашей общины. Его тонкий, испещренный морщинами рот кривится в оскале, и он поддакивает каждому слову моего противника.

— Смотри, что Заряна обнаружила около хижины шептуна Ивана.

Широкая ладонь Богдана тонет в кармане рубахи, и через мгновение перед моим лицом развевается на ветру голубая лента из тончайшего льна.

— Твоя?

Вопрос риторический, отпираться бессмысленно. Все сельчане видели эту ленту в моих волосах много раз.

— Моя. Она пропала в травне прошлого года, — шепчу, и горло перехватывает. — Еще отец был жив.

— То есть ты отказываешься признавать итоги гонения следа*? — недобро щурится Богдан. И я вижу, как у него в зрачках вспыхивает пламя, а его широкая грудь поднимается все чаще.

— Отказываюсь, — я шепчу беззвучно, но Богдан считывает ответ по губам, и его глаза затапливает льдом.

— Ты бросаешь тень на каждого из нас. — До меня долетает терпкий запах его тела. — Смелая, ты слишком смелая, Дарина.

Он наклоняется к моему уху. От его тела идет тепло, а щеку царапает жесткая щетина.

— Всего этого могло не быть, — отрывисто шепчет мой недруг и замолкает на долгие секунды. — Одумайся, и я спасу твою жалкую жизнь.

— Не испугаешься проклятья? — хмурюсь я, глядя в застывшие голубые глаза. — Или ты забыл, что я приношу несчастье?

— Чушь это все, — презрительно кривится Богдан. — Бабские россказни.

А я невольно дергаю плечом: чужак, что с него взять? Хоть Серафима и вложила в него всю душу, своим он так и не стал, наши обычаи и уклад жизни не принял.

Ведь все помнят слова старой ведьмы-повитухи, что родилась я не в то время, не в том месте и не под той звездой. И что любой, кто соединит со мной свою жизнь, будет проклят Марой* и вскоре умрет.

Это не я, а Богдан слишком смелый.

________

*Гонение следа — поиск злодея по оставленным следам у древних славян.

*Мара — богиня смерти у древних славян.

Жар усиливается, и голова тяжелеет. Ее тянет к земле, но я сжимаю волю в кулак и из последних сил держу подбородок повыше. Всполохи тьмы перед глазами заслоняют свет пламени, а мысли становятся тягучими и неповоротливыми.

— Дарина, ежели ты признаешь вину, община будет к тебе милосердной и умрешь ты быстро, — вещает тот, кто должен был меня защитить. — А ежели откажешься, мы выведем тебя на чистую воду — и тогда пощады не жди.

Хриплый голос застывшего истуканом старосты эхом разносится по поляне и растворяется в опустившейся на лес темноте.

— Делай выбор, Дарина, — поддакивает старосте Богдан, и тьма перед глазами рассыпается на мельтешащий рой мух.

Хмурый и холодный взгляд Богдана совсем не похож на привычные мне презрительные маски односельчан. Не знаю почему, но я уверена, что за его синими очами кроется нечто недоброе и крайне опасное.

— Суд. Я выбираю суд.

От голода и усталости язык заплетается, но эти слова мне удается произнести довольно четко.

— Твое право, — громогласно оповещает собрание Пришлый и снова склоняется к моему уху. — Твое время на исходе, Дарина. Помни об этом.

Конечно, я помню. Еще как помню.

Староста встряхивает ладонями и торопливо трет их друг о друга. Односельчане спешат согреться и повторяют за ним эти нехитрые движения, отчего поляну на короткое время заполняет оглушительный шум.

Наконец его руки останавливаются, сельчане тоже затихают. Десятки пар глаз следят за своим предводителем. И когда он садится напротив черепа лошади, бережно уложенного на траву неподалеку от места моего пленения, я слышу несколько приглушенных вздохов.

Горло перехватывает, и я с трудом сглатываю вязкую слюну. Мне до сих пор жаль косматую и неуклюжую лошадку, которая больше десяти лет исправно служила общине. Но кто бы мог подумать, что и после своей смерти она продолжит влиять на нашу жизнь, пусть и в ином виде.

Мне не нравится смотреть на мрак в пустых глазницах, но череп уже давно превратился в оберег, без которого не решается ни один вопрос.

По правую руку старосты усаживается старец и роняет на траву свой посох. Его руки расслабляются на коленях, и я не сразу могу отвести взгляд от синих жил, проступающих через усеянную пятнами кожу.

— Дарина отказывается признавать вину, и мы повторим гонение следа, — долетает до моего слуха приказ старосты. — Богдан, приступай к дознанию.

Пришлый важно кивает и многозначительно смотрит на собравшихся.

— Пусть Заряна расскажет о том самом рассвете.

Чужак задирает подбородок к небу и задумчиво щурится. Затем он подходит к черепу, поднимает его и кладет рядом со мной. Если бы мои ноги были свободны, левой ступней я бы легко дотянулась до останков лошадки. А потом бы рванула с поляны прочь.

Но я накрепко привязана к стволу дерева, и мне остается только стоять на месте и сохранять невозмутимый вид.

И все же не проходит и пары минут, как от такого соседства волоски на теле приподнимаются, а на коже проступает ледяной пот. Меня начинает потряхивать.

От круга, которым уселись односельчане, отделяется фигура в длинном, до самых щиколоток, платье. Сквозь тонкую ткань просвечивает пламя, а я смотрю на белоснежные рукава и подол. И перед моими глазами мелькает сутулая фигурка тетушки Моти. Три месяца подряд она на рассвете раскладывала домотканое полотно на луговую траву, чтобы солнечный свет как следует выбелил его.

И теперь наряд Заряны белее белого. Жаль, что цвет платья совсем не отражает ее помыслы.

— Становись здесь, — указывает Заряне Пришлый на округлые кости.

Я верчу головой, в надежде справиться с ознобом и увидеть хоть проблеск поддержки от людей, которые мне совсем не чужие. Тщетно. Лица всех участников собрания хмурые.

Не нравится им, что я отказываюсь брать вину на себя. Но душевное состояние односельчан уже не моя проблема.

Мой взгляд снова приклеивается к пустым глазницам оберега нашей общины. Кажется, из налитой в них темноты вот-вот выползет на свет полоз. Или даже гадюка.

От одной мысли про змей волоски на коже встают дыбом. Сердце начинает частить, а ноги подгибаются. И я продолжаю стоять исключительно благодаря веревкам, крепко удерживающим меня в вертикальном положении.

Главная свидетельница идет к своему месту, а я сквозь накатившую дурноту отмечаю яркий румянец на ее щеках. И твердую походку уверенной в себе девицы.

— Расскажи, Заряна, как ты обнаружила бездыханную матушку, — вкрадчивым голосом обращается к ней Богдан.

Заряна переступает с ноги на ногу, бросает короткий взгляд на собравшихся и роняет голову. В воздухе раздается смачный всхлип.

Я и сама готова была бы посочувствовать оставшейся сиротой девице, если бы не жила с ней в одном доме и не знала, что плакать Заряна может только в одном случае — если на ее капризы не обращают внимания.

— Той ночью мне было очень тревожно, — шепчет она и поднимает взгляд от своих ног. — В окна бился ветер. Ладислава шутила, что это Бабайка шастает по дворам и ищет неспящих детей. Я разозлилась, ведь я уже не маленькая, сколько можно подшучивать надо мной.

— Согласен, это недобрая шутка, — вкрадчивый голос Богдана становится елейным. — И что же ты сделала?

— Я так и сказала Ладиславе, что она злая, очень злая. — Ее стопа приподнимается над травой и беззвучно опускается на землю. — И поднялась на второй этаж. Матушка всегда меня утешала и поддерживала.

— Что было дальше, девочка моя? — скрипит старец.

— В покоях мне стало тревожно. Будто на меня смуту навели. И ветер словно ошалел. Все колотил в ставни да теребил занавески.

Ее прямые и острые плечи подчеркивают угловатость фигуры, и мое сердце непроизвольно сжимается. Все участники собрания сидят потупившись, никто Заряну не торопит.

— Меня сковало от недобрых дум, и я остановилась посреди покоев. Думала, что сейчас маменька подойдет, коснется меня своими теплыми руками и разобьет морок.

Пусть Заряне уже стукнуло восемнадцать лет, ее невозможно не пожалеть. Худенькая и испуганная, с заостренным личиком, она смотрится потерянным ребенком. Сочувственный вздох односельчан подтверждает это впечатление.

Вот только я, в отличие от жителей общины, стою совсем рядом со своей сводной сестрой и ночной полумрак не скрывает от меня ее лицо. Я вижу, как приподнимаются в улыбке кончики тоненьких губ. Заряна пытается их опустить, но, слегка подрагивая, они упрямо тянутся вверх.

И я чуть слышно хмыкаю. Моя сводная сестра никогда не была хорошей лицедейкой. Жаль, что сейчас это мне уже ничем не может помочь.

— Тебя что-то насторожило?

Богдан ведет допрос неподобающе. Нельзя, чтобы в вопросе звучала подсказка. Но я молчу. Кто теперь станет меня слушать?

Заряна лишь кивает в ответ и дергает угловатыми плечами, отчего дорогое и нарядное платье приходит в движение. А я отгоняю от себя сварливые мысли: и в самом деле, не обязательно носить темные одежды и выставлять свое горе напоказ.

Когда погиб отец, я тоже не ходила в трауре. Но оттого моя скорбь меньше не стала, и с утратой я не смирилась до сих пор. Не отпустила отца в потусторонний мир, где находят приют души умерших, в Навь.

Может, и Заряна в душе оплакивает мать, а все остальное для нее неважно.

Только как я ни стараюсь, мой разум не верит этому объяснению. Долгих пять лет я прожила с ней в одном доме и точно знаю, что никого не любит Заряна в этом мире, кроме самой себя. И утрата матери ее печалит только тем, что никто вокруг нее больше не хлопочет, не спешит исполнить любой каприз.

— Что тебе показалось странным? — не получив осмысленного ответа, Пришлый снова задает наводящий вопрос.

— Сон у маменьки чуткий, но от дверного скрипа она по обыкновению не проснулась. Я подошла к ней поближе… — голос Заряны становится тише шелеста травы, — а ее лицо… Оно было белесое.

Она снова всхлипнула и заговорила быстро-быстро:

— Я приложила ухо к груди и поняла, что маменька не дышит, а сердце ее не стучит.

— Ты кого-то заподозрила? — Короткий взгляд Богдана в мою сторону заставляет меня поджать губы.

Сестра оглядывается, словно в поиске поддержки, и ее большие, похожие на рыбьи, глаза останавливаются на старце, который с непривычной твердостью кивает. Словно подбадривает или отдает приказ.

— Дарину, — произносит свидетельница и опять смотрит себе под ноги.

Что же там на земле такое интересное? Или это проклюнувшиеся зачатки совести не позволяют ей посмотреть мне в глаза?

— Одних подозрений мало. Может, у тебя есть доказательства?

— Есть, — дыхание сводной сестрицы учащается, и она нервно теребит боковой шов на платье.

Все замолкают.

Десятки пар глаз бесцеремонно разглядывают мою сводную сестру. Я успеваю заметить, что только у кроткой Ярины, дочери кузнеца, взгляд ошеломленный, словно в ночь на Ивана Купала она нашла цветок папоротника.

Впрочем, реакция односельчан меня не удивляет. Зарина сделала смелое заявление, но она уже все это произносила, только в узком кругу. Удивительно, что сплетни не успели разлететься по поселению.

Теперь ей предстоит повторить свое обвинение, только уже не скрываясь, на всю общину. Поэтому все притихли, и лишь пламя продолжает невозмутимо с громким потрескиванием пожирать снопы льна.

— Я видела Дарину входящей в комнату маменьки накануне вечером. В руках она несла склянку. В такие Иван разливает свои зелья.

У Ясномиры разболелась голова, и я дала ей обыкновенный целебный настой. Погубило ее что-то другое.

— Я тотчас метнулась к шептуну и около его дома нашла ленту… — потупляет глаза сестрица.

Мне так и хочется спросить, почему лента выглядит гладкой-гладкой, не видавшей воды, ежели за окном стояла непогода. Но я продолжаю молчать. Любое мое слово сейчас сыграет против меня.

Не потому что люди специально желают мне зла. Вовсе нет.

В них говорит страх.

Заряна произносит обвинение, и по поляне летит гулкий вздох. Теперь общее внимание переключается на меня. Лица собравшихся опять становятся похожими на маски, а губы недобро кривятся. Но пока что они помалкивают. И на том спасибо.

— Достаточно, можешь быть свободна, — поднимает руку Богдан, и, сопровождаемая тихим шелестом листвы, Заряна возвращается на свое место около огня. — Теперь я хочу услышать версию Ивана, нашего шептуна и травника.

Громкое бормотание заглушает треск пламени. От сидящих полукругом односельчан отделяется широкоплечая фигура. Мужчина решительно подходит к месту, где несколько минут назад стояла Заряна. Он поклоняется зловещему оберегу и только после этого кивает Богдану.

— Значит, это ты сварил зелье, убившее Ясномиру? — косится на него Пришлый.

— Получается, я, — бормочет шептун. — Только не знал я, что для недобрых дел мое зелье сподобят. Мне сказали, что надобно оно от бессонницы доставучей. Попросили посильнее настой сделать, ну дак я и сделал, как было велено.

— А кто попросил?

— Та откуда ж мне знать? Через совиное дупло, что на окраине леса, пришло повеление. Там же, в бересте, и монеты лежали.

— Много?

— Немало, — вздыхает шептун и проводит широкой ладонью по лбу.

— И часто тебе такие заказы, — глумливо кривится Пришлый, — через дупло приходят?

— Нередко, — дергает здоровяк плечами. — Только обычно просят зелье от срамных хворей, чтобы жена али муж не прознали да не судачили соседи. От бессонницы первый раз.

— И у тебя нет подозрений, кто это мог быть?

— Ну… — мнется здоровяк, — не мое это дело — сплетни распускать.

— Произошло убийство…

— Я-то тут при чем? — в голосе здоровяка появляется негодование. — Я зелья варю. И все. Ясно?

Его глаза выкатываются из орбит и блестят совсем недобро, а лицо заливает густая краска. Если бы я не знала, что Иван хорошо относится ко мне и к жителям общины, от его вида мне бы стало не по себе.

— Росчерк на бересте сможешь узнать? — не отстает Богдан. — Например, литеры нацарапаны легкой женской рукой. Или…

— Не было у меня такой заказчицы. Не было, — дыхание Ивана учащается, и я слышу хрип, раздающийся из его груди. — Как рукой дитяти на бересте накорябано было.

— И все?

— Все.

— Не хочешь ты помочь общине, Иван, не хочешь, — сетует, качая головой, Богдан. — Община тоже может про тебя забыть…

— Так я же вам все рассказал. Неужто мало? — прерывает его на полуслове шептун.

Его дыхание затихает, движения становятся плавными, он то и дело косится на череп. И я понимаю, что мужчина уже почти успокоился, о вспышке ярости свидетельствует только яркий румянец на его щеках, который я вижу даже сквозь сгустившуюся темноту.

— Рассказал, — кивнул Богдан. — Повтори для всех нас, как ты отдал зелье. В дом отнес? Под корягу спрятал?

— Приготовил, зашептал его и оставил снадобье в тайнике. Наутро пришел проверить, забрали его аль нет.

— Могли не забрать? — удивляется Пришлый.

А я вздыхаю, что забрать склянку мог кто угодно. Все жители общины знают о пресловутом «тайном дупле» Ивана.

— Изредка и такое случалось, — кивает Иван и теребит бороду. — На этот раз в дупле склянки не было — значит, все путем.

Шептун переминается с ноги на ногу, и его движения снова становятся угловатыми.

— Могу я идти? Не знаю я ничего больше.

— Иди, — машет рукой Пришлый.

И Иван, понурив голову, не глядя в мою сторону, срывается с места и спешит к огню.

— Видишь, Дарина? Не обмануть тебе нас, — снова заговаривает Богдан со мной. — Но шанс тебе, с позволения нашего старейшины, в память о твоем отце я, так и быть, дам. Ты рада?

Спрашивать, где я пыталась обмануть общину, я не спешу. Лишь устало киваю и затихаю. Сил у меня совсем мало. Еще не знаю зачем, но мне хочется их сберечь. Потому что я уже догадываюсь, какой шанс собирается предложить мне Пришлый. И я должна крепко подумать, прежде чем ответить «да».

Гнетущую тишину нарушает робкое бормоние. Жители общины недолго сдерживают свой пыл, и вскоре раздаются наполненные злостью выкрики:

— Гадина!

— Мерзавка!

— В костер ее!

Каждый возглас, словно остро заточенный кол, пронзает мою грудь. Вот ведь неожиданность. Я думала, что моя кожа загрубела и я готова ко всему. Думала, что смирилась.

Тогда почему мне так больно? Это ведь всего лишь слова…

Небо чернеет. Деревья роняют тени, и мне кажется, что они, как и люди, тоже против меня. Богдан переминается с ноги на ногу и бросает в мою сторону якобы случайные задумчивые взгляды.

Один шаг, и он снова стоит рядом. Его горячее дыхание обжигает кожу и заставляет меня еще сильнее сжаться от страха.

— У тебя нет другого выхода, — угрожающе шепчет он и пристально смотрит на сбившихся в толпу односельчан. — Видишь?

Конечно, я вижу. Поди не слепая. И слышу.

Его брови приподнимаются, а мой взгляд прилипает к толпе. Я деревенею от страха, но все равно не могу отвести глаз от искаженных ненавистью лиц.

Но вот что странно.

Ясномиру никто не любил, ее скорее боялись. Для некоторых ее внезапная кончина и вовсе сняла тяжкий долговой гнет. Но сейчас она вдруг стала светлой душой, о которой все скорбят.

И я понимаю, что не верю ни одному горестному вздоху.

Мой взгляд скользит по собравшимся на поляне.

Илья протянул длинные худые руки к огню… Он наверняка рад-радешенек. Ведь ему никто больше не сможет угрожать вурдалаками. И Степан уж точно станет спокойнее спать. Больше некому приманивать русалок и водяного в его пруд.

И я грустно усмехаюсь. Мачеха спала и видела, чтобы отнять у Степана пруд за долги. И тогда его семья лишилась бы единственного источника пищи — карпов и мелкой рыбешки, которую наловчился разводить сосед. Ведь остальная землица в угодьях Степана глинистая и, чтобы выжать из нее мешок зерна, посеять надо два мешка.

Но сейчас и Илья, и Степан позабыли, или сделали вид, что позабыли, про угрозы Ясномиры и вовсю поддакивают остальной толпе.

— Видишь, ни души на твоей стороне, — едва слышный шепот раскаленным молотом бьет по голове. — Только я верю в твою невиновность и готов дать тебе шанс.

— Зато я тебе не верю. — Острый кол в груди уже не болит, а только противно ноет.

— Это уже неважно. У тебя нет выбора.

Он поворачивается ко мне спиной, и я почти утыкаюсь носом в рубашку, благоухающую мятой. И где он умудрился раздобыть зелень? Ночи нынче холодные, и ароматные травы еще не пробились к солнечному свету.

Как бы то ни было, Пришлый прав. Я в ловушке, и выбора у меня нет.

Если я хочу жить, разумеется.

А я хочу. Очень.

Я должна узнать, что случилось с отцом. И наказать того, по чьей вине папа покинул нас.

Богдан снова поворачивается ко мне лицом. И я вижу, что на его щеках проступили желваки. И взгляд похолодел. А сам он стал похож на камень. Лишь длинные светлые волосы, рассыпанные по широким плечам, смягчают облик и трепещут на легком ветерке.

Все яснее ясного. Он требует ответ.

— Я согласна, — шепчу одними губами.

Выразительный взгляд Богдана поднимается к небу, а кончики губ слегка приподнимаются.

— Спаси меня. Я буду послушной женой.

Богдан вскидывает ладонь, и сельчане как по команде замолкают. От прикованных к моему лицу десятков пар глаз становится не по себе.

— Вы знаете, что община наша вымирает, — начинает свой монолог Пришлый. — Нельзя допустить, чтобы людей стало совсем мало. Только стоя плечом к плечу, мы можем достойно отражать атаки нелюдей. Поэтому я принял нелегкое решение — не спешить с казнью убийцы. Оно пойдет во благо всем нам.

Его голос напоминает мне голос отца. Такой же твердый и наполненный уверенностью в своих силах.

— Я готов взять Дарину в свой дом. И проследить, чтобы она искупила вину перед общиной.

— А если она еще кого-нибудь отравит?

Мне не надо смотреть, чтобы узнать голос, — Ладислава. За что она так меня ненавидит, я не смогла разгадать.

— Не отравит.

— Я бы на твоем месте не был таким уверенным, — улыбается в бороду старец. — Нужен план, что будешь делать, коли все пойдет не по-твоему.

— Добре. У меня есть такой план, — кивает Богдан. И я по его лицу понимаю, что он серьезно подготовился и знает, чем крыть неприятные вопросы.

Пришлый снова замолкает. Отходит от меня. Обводит потяжелевшим взглядом общину.

— Все в сборе, я так понимаю?

— Шептун прочь подался, остальные на месте, — староста пробегает взглядом поверх голов и снова смотрит на Пришлого. — Мы ждем твоего слова, Богдан.

— Али ты тянешь время? — Старец, пусть и отдал бразды правления старосте, все равно при каждом удобном и неудобном случае вмешивается в дела общины. А ведь ему в этом жнивне исполнится девяносто. В отличие от крепкого старосты, которому всего пятьдесят весен, он выглядит глубоким стариком. И ум его не такой ясный, каким был еще несколько лет назад.

Богдан выходит на середину поляны. Подхватывает большущий сук и направляет его в огонь. Когда дерево загорается, достает и держит пылающий факел прямо перед собой. Я в этом жесте вижу только одно. Угрозу.

Пусть все согласились его выслушать и, похоже, некоторые участники действа готовы отказаться от казни — Богдан не просит, а приказывает общине подчиниться.

***

Пламя разгорается все сильнее, но темнота перед глазами становится только гуще. Больше я не могу различать лица, а голоса до меня долетают приглушенными, словно на голову натянули перину.

Сквозь темноту и мельтешащие в глазах мошки я пытаюсь рассмотреть силуэт своего будущего мужа. Получается с трудом. И мысли, как назло, разлетелись — не удержать. Но я все равно понимаю, что неспроста Богдан берет меня в жены.

Не милость это его и не забота об общине. И не моя неземная красота лишила его разума. Тем более я совсем не красавица. Обычная девица. Таких тысячи.

Его интересует нечто другое.

Силуэт Пришлого размывается, а потом и вовсе начинает двоиться.

От одного взгляда на черный контур, появившийся вокруг его головы и туловища, мои внутренности сжимаются. Леденящий страх обездвиживает, но я продолжаю упрямо задирать подбородок повыше.

Я словно говорю: «Пришлый, кем бы ты ни был, какую бы силу ни скрывал в себе, я тебя не испугаюсь. Слышишь?»

Он, конечно, не слышит. Он занят убеждением общины в своей правоте. Странно. Зачем Богдану так угодничать перед сельчанами? И так уже ясно, что его взяла.

— Вы знаете, что село наше нежданно-негаданно попало в беду. Истоки ее мы не знаем, и искоренить напасть нам нечем.

В тон ему раздается несколько возгласов, а людские головы клонятся к земле.

— Мы отбиваем атаки нечисти и отдаем ей дань — жизни наших братьев, мужей, жен и сестер. Каждый год нас становится все меньше. Смерть забирает самых сильных и храбрых.

Все замолкают, снова на поляне стоит пробирающая насквозь тишина. Только теперь я не слышу даже треска огня.

— Я с вами согласен, что Дарина совершила ошибку. Еще одна ее ошибка в том, что она отказывается признавать свою вину.

Жители поднимают опущенные головы, и по поляне разносится ропот. Богдан поднимает ладонь к небу — его призыв к тишине снова услышан. И он продолжает речь.

— Я убежден, что Дарина, как дочь своего мужественного отца, погибшего ради спасения нашей общины, имеет право на снисхождение. Я возьму ее в жены и обязуюсь заняться ее воспитанием.

— А если она окажется хитрой и коварной и ты не уследишь? — скрипит старец.

— Глаз с нее не спущу, — мрачно произносит Пришлый, и мурашки бегут по моей коже. Не спасение он мне предлагает, а темницу.

— Женская хитрость безмерна, она может усыпить твои очи и снова натворить бед.

Богдан отбрасывает горящий сук в костер и снова направляется ко мне. Подбородок его заострился, а желваки и вовсе вздулись. Он останавливается возле оберега, наклоняется, подцепляет пальцами череп и сжимает его в ладони.

По поляне разносится легкий хруст, и я начинаю опасаться, как бы Пришлый не истер реликвию общины в труху. Невелика потеря, если бы не одно но. Случись такое — и к ведунье не ходи — виноватой объявят меня.

— Если Дарина меня обманет, тогда я поступлю сурово, но справедливо, — рычит мой будущий муж.

И я изо всех сил прислушиваюсь, чтобы сквозь накрывшую меня пелену уловить обрывки угрозы.

— Когда на общину опять пойдут из леса вурдалаки, мы отдадим им ее. Так откупимся от нечисти на целый год.

— Дело говоришь, — кивает староста. — Какая-никакая, а будет польза от шальной девки.

— На том и порешим, — расслабляется Богдан и подносит оберег к глазам. А потом с преувеличенной бережностью возвращает его на траву.

От толпы отделяется сухонькая сгорбленная фигурка в плотном шерстяном платье. Ее голова закутана в большой пуховой платок и напоминает пузатый жбан. И я даже сквозь черноту в глазах сразу узнаю ее.

Хмурое и сморщенное лицо Серафимы напоминает мне печеное яблоко. Она отталкивает семенящую позади сестру Нюру и направляется прямо ко мне.

Останавливается в сажени от места моего пленения.

Распрямляет плечи, поднимает голову, смотрит на меня так пристально, что я понимаю: главное испытание еще впереди.

— Проклятая, — бросает старушка мне в лицо взгляд, полный ненависти. И глубокие морщины еще сильнее расчерчивают ее лицо. — Только посмей переступить порог нашего дома.

Все бы ничего, но Серафима ведунья. И каждое ее слово имеет немалый вес в глазах всей общины.

— Я не сделала ничего плохого, — мотаю я головой и чувствую, что слезы щиплют глаза. — Я никому не желаю зла.

— Мне все равно. Запомни одно. Как только твое проклятье настигнет моего сына, тебе не жить на этом свете. Соберу совет, и ты пожалеешь, что не умерла сегодня.

— Матушка, будь добра, поди на свое место, — оттесняет Богдан Серафиму.

— Околдовала. Как есть околдовала, — приговаривает под нос старуха, но не упрямится и, продолжая бросать на меня косые взгляды исподлобья, возвращается к убавившему яркость огню.

Затишье прошло, поднимается легкий ветер. Вспышки молний приближаются, гроза раз за разом разрезает небо напополам. Похоже, нас ожидает первая рябиновая ночь* в этом году.

Неосмотрительно мы все собрались здесь, не взявши своих оберегов, беззащитные перед нечистой силой.

Мой взгляд падает на череп лошади, и я вздыхаю. По недоразумению староста решил, что прах лошадки помог нам изгнать нечисть минувшим летом. Сегодня его глупая вера может дорого обойтись всей общине.

Староста выходит на середину поляны. Он смотрит на небо и расправляет бороду. Лицо его видится мне сплошным размытым пятном. Но я надеюсь, что вожак нашей общины понимает всю опасность ситуации, в которой мы оказались.

— Окомир перед своей кончиной попросил меня позаботиться о его дочери, Дарине. Поэтому, следуя его наказу, от своего имени и от имени общины я разрешаю тебе, Богдан, обойтись без сватовства.

Голос старосты пропитан неуверенностью. Мужчина то и дело оглядывается, словно ищет поддержку или одобрение. Но все молчат. Добрые жители общины жаждут крови. Ведь именно за этим они здесь все и собрались.

Даже костер настроен против него и больше не показывает острые языки пламени.

— Митя, принеси еще три снопа льна, — распоряжается староста.

Тощая фигура срывается с места и исчезает в темноте. Староста машет рукой, подзывая к себе Богдана.

Когда тот становится рядом, я замечаю, что руки у старосты не такие уж и крепкие и стан его изменился. Там, где еще недавно бугрились мышцы, теперь дряблая кожа; а плечи стали тянуться к земле. Богдан на его фоне выглядит пышущим силами богатырем.

— Можешь забирать свою невесту, — обращается староста к Пришлому. — Свадебный обряд проведем в ближайшие дни.

А я перевожу взгляд на мельтешащее пятно около костра. Это Серафима яростно качает головой. Не нравится ей такая невестка. Но выбора у нее, как и у меня, нет. Придется нам терпеть присутствие друг друга.

Ком подкатывает к горлу, слезы щиплют глаза. Мне горько оттого, что она меня ненавидит. И я кожей чувствую, что мое проклятье — только повод высказать все недобрые слова, а истинная причина ненависти намного глубже.

Шуршание заглушает мысли, которые и так едва держатся в голове. Митя закидывает в едва тлеющий огонь несколько снопов, громко отряхивает руки от соломы, и костер вспыхивает с новой силой.

— Пора, — дает отмашку староста, и Богдан направляется ко мне.

Из кармана полотняных штанов он достает большой и тяжелый нож работы нашего кузнеца Деяна. Община разделывает им туши пойманного на охоте зверья. Мой отец этим орудием однажды всего за десяток взмахов распотрошил медведя.

Пришлый молча поднимает нож на моей головой.

Я не выдерживаю напряжения и закрываю глаза. Резкий удар — дерево сотрясается и я вздрагиваю вместе с вековым исполином.

Веревка, удерживавшая руки, падает к моим ногам. Так же молча и быстро Богдан расправляется с остальными путами. Дрожь могучего дерева позволяет считать удары, которые пришлись на его деревянное тело.

Два. Три. Четыре…

Лишенную опоры, меня шатает в разные стороны, и земля уходит из-под онемевших ног. Я заваливаюсь на бок, и, если бы не реакция Богдана, подхватившего меня за талию у самой травы, я бы точно упала наземь.

В глазах темнеет, и мне хочется провалиться в беззаботное небытие.

Пощечина обжигает, а в глазах вспыхивают огоньки. Моя голова откидывается назад, и я снова вижу перед собой темное небо и лицо Пришлого.

Ну вот и показал мне свою власть будущий муж. Даже для приличия решил не сдерживаться. Или наоборот, продемонстрировал всем свой тяжелый нрав.

Широкая ладонь впивается в мою руку, и я чувствую себя так, словно угодила в пасть медведю и спасения нет.

Сердце ухает в голову, а в животе закручивается тяжелый узел.

Староста дает знак загасить огонь и направляется к просеке, ведущей к хатам. Встает старец. Опираясь на клюку и пошатываясь, он чапает следом.

Богдан рывком ставит меня на ноги и молча тянет за собой.

Молчаливый у меня будет муж, вздыхаю я про себя. И отгоняю крамольную мысль, что пока еще не поздно все изменить.

Остальные односельчане, негромко переговариваясь и поглядывая на сверкающее небо, замыкают шествие.

Несмотря на узкую просеку, воздух становится свежим, отчего дышится легче и сознание проясняется. А еще движение разогнало кровь. Больше я не замерзаю и снова чувствую свои руки и ноги.

Голову сразу заполняют мысли об отчаянном положении, в которое я угодила, и я кошусь по сторонам. Куда подевалась Серафима? Она единственная может мне помочь — не просто так, конечно, а ради спасения своего сына.

Увидеть ее мне не удается при всем старании. Тогда я задерживаю шаг, и Богдану тоже приходится притормозить.

Я впиваюсь глазами в пространство и получаю неожиданный удар по голове, словно меня задели птичьи крылья. Втягиваю голову в плечи и зачем-то бросаю короткие взгляды на будущего мужа. Но тот занят тем же, чем и я: выискивает кого-то в толпе.

А на мою голову обрушивается еще несколько хлопков невидимыми крыльями, и щеки начинают гореть. Едва я пытаюсь сообразить, что случилось, и набрать побольше воздуха, как на мои плечи сыплется целый град ударов. И я замираю на месте.

Неужели от испуга на меня напала страшная болезнь, при которой бедняге чудится то, чего нет?

Крылья продолжают хлестать меня по голове, а кожу словно царапают тонкие и острые когти.

По щеке катится горячая капля, и вскоре на языке разливается солоноватый привкус крови.

Нет, это мне не чудится!

Ну конечно, начинается рябиновая ночь. Вся нечисть выходит на охоту.

Невидимые крылья снова ударяют по плечам. Крепко так. Не успеваю я вдохнуть, как за ухом скользит холодный и жесткий клюв. И я начинаю подозревать, что невидимка начинает злиться.

Не он один. Я тоже зла. И я изо всех сил машу свободной рукой над головой, прогоняя неприятеля.

Миг, и наступает благословенная тишина. Странная нечисть исчезла так же внезапно, как и появилась.

Чуть отдышавшись и лизнув еще одну капельку крови, я снова пробегаю взглядом по общине. Но старой ведуньи и след простыл. А до поселка еще добрых две версты.

— Богдан, где твоя матушка? — тяну я за рукав Пришлого.

— Не твоего ума дело, — отмахивается он и ускоряет шаг.

А я идти больше не могу. Сердцем чувствую, что не увижу я больше ни елок, ни поляны, ни травы с костром. И грядок с луком и ромашек на лугу тоже не увижу.

Сживет меня Богдан со свету. Точно сживет.

И я, не отдавая себе отчет, бреду еще медленнее. Богдан злится. Я вижу, как напрягается его шея, как вздуваются на ней жилы. Но больше он ничего не говорит. Лишь, упрямо глядя перед собой, тащит меня вперед.

Царапины, оставленные на щеке неведомой тварью, зудят, и так сильно, что я не могу удержаться и впиваюсь ногтями в кожу.

Ух, полегчало! Я вдыхаю свежий воздух и замечаю, что глаза снова стали видеть даже в темноте. Так со мной иногда бывало и раньше.

И мысли стали ясные, как свежий хрустящий снег.

Вернее, одна мысль.

Если я сейчас ничего не предприму для своего спасения, то жалеть об этом буду всю оставшуюся жизнь. Короткую жизнь.

Поняла, и с души упал тяжелый камень.

Вот только где мне взять сил, чтобы вырваться из железной хватки Богдана?

________

*Рябиновая ночь — название ночи с сильной грозой или зарницами у восточных славян. Считалась временем разгула нечистой силы.

На лесную подстилку с шумом падают первые крупные капли дождя. Вспышки зарниц становятся ярче, а ветер усиливается. Он хлещет меня по плечам, с земли он поднимает и швыряет мне в лицо колючие иголки. Мгновение, и ветер накидывается на Богдана. Хватает его за длинные волосы и бросает ему их в лицо.

Пришлый недовольно фыркает и свободной рукой пытается убрать растрепавшиеся пряди за уши. Удается это ему с трудом.

Вместе с лесной подстилкой в наши лица летит шершавый песок, и я закрываю глаза.

Поздно.

Резь в глазах ослепляет, они наполняются слезами. Я сжимаю веки изо всех сил: ни одна слезинка не должна пролиться из моих глаз.

Бесполезно. Сил у меня слишком мало. Предательская влага выбирается из-под ресниц и открывает путь целому потоку слез.

Внутри меня все сжимается — как же они не вовремя.

Я не хочу, чтобы хоть одна душа видела мои слезы. Да и не плачу я. Это все происки коварного ветра…

Красная вспышка зарницы. Над головой снова громко хлопают крылья, я чувствую их прикосновение к своей щеке.

Теперь нечисть не спешит нападать. Она стала хитрее и просто кружит надо мной. Я щурюсь и поднимаю голову к небу, но рассмотреть даже ее тень никак не получается.

Что ей от меня надо?

Почему из всей общины для нападения неведомая тварь выбрала именно меня?

Зарницы приглушаются. Тропинка и жители общины то и дело погружаются в полную темноту. Неужели нам сегодня повезло и гроза уходит в сторону Мшистого Яра?

Богдан быстро идет вперед. Мое запястье он сжимает так сильно, что ладонь становится деревянной. Я едва чувствую заледеневшие и опухшие пальцы, но сказать ему об этом не решаюсь. После пощечины ожидать, что на виду у всей общины Пришлый проявит заботу, было бы слишком наивно.

Незримое крыло, у которого нет даже тени, касается моего лба и громко хлопает над ухом. И почти сразу воздух сотрясает шум крыльев и злобные проклятия, которыми награждает кого-то Богдан.

Нечисть напала на Пришлого? Только этого мне не хватало.

— Богдан, сынок, одумайся, — доносится из-за моей спины шелестящий голос Серафимы. — Это же бесовская девка. Ты приглядись, это она притянула к тебе…

Хлопанье крыльев заглушает остальные звуки, и я не успеваю услышать, что еще недоброго надумала про меня будущая свекровь. Вдали сверкает зарница, и в блеклом, едва пробившемся сквозь еловые лапы свете, я вижу черную струйку, стекающую по щеке Богдана.

Он замедляет шаг и начинает махать свободной рукой над головой.

— Нечисть напала!

— Спасайся кто может! — вторит ему робкий голос позади.

Митя. Какой же он пугливый стал в последнее время, вздыхаю я. Не узнать парня.

— Все остаются здесь! — угрожающе рычит Богдан и хлопает по плечу идущего впереди старосту.

Староста несмело оборачивается и вытягивает перед собой череп, в который так верит. А я наконец вспоминаю, как звали лошадку, которой выпала честь после смерти стать оберегом общины.

Желтушка.

Я и подумать не могла, что тот, кто хлестал ее дрыном до кровавых рубцов и заставлял до изнеможения ходить под плугом, будет молиться на ее кости и просить о спасении.

— Изыди, нечисть, туда, откуда взялась! — восклицает староста и поднимает руки с черепом над головой. — Наша святыня всемогуща, она обратит в прах…

Раскат грома заглушает его слова, а я кошусь на будущего мужа и в свете очередной зарницы вижу искаженное злостью лицо.

Сельчане шустро переходят за спину старосты. Они тоже поверили в оберег? Община сошла с ума… А тот словно превратился в камень: стоит и едва дышит.

Или мы все спорыньей отравились?

Я во все глаза смотрю на старца, но вижу только его сгорбленный силуэт и трясущуюся бороду.

Хлопки крыльев не смолкают, и теперь в светлых волосах Богдана расплывается черное пятно.

Вспышка молнии озаряет округу, и я понимаю, что это кровь. Нечисть, словно она обрела плоть, клюет его в затылок.

Липкий страх перехватывает горло. Этого не может быть.

Но тонкие черные струйки продолжают веером растекаться по светлым волосам.

Я дергаю плененную руку, но Пришлый и не думает меня отпускать. Он лишь смотрит недобро на стоящего перед нами старосту, и его губы кривятся в свирепой ухмылке.

А невидимые крылья, вскользь задевая меня, не прекращают его атаковать. Нет ли крови и на моей щеке? Я начинаю тереть кожу там, где ее коснулись влажные перья.

Староста выходит из оцепенения, чуть встряхивает руки и вытягивает их вперед. Череп в ненастье выглядит особенно зловеще, и на моей коже волоски приподнимаются дыбом.

— Ну что, старый дурак, помог мне твой оберег? — рычит сквозь зубы Богдан и отпускает мою руку.

Я так ждала этот миг, что, когда он произошел, оказалась к нему не готова. В чувство меня приводит легкое покалывание и мурашки, хлынувшие в затекшую ладонь.

И только потом я замечаю, что сельчане окончательно превратились в кучку испуганных истуканов. Даже старец перестал привычно шататься на своей трости.

Я помню каждую свою мысль о спасении, но не нахожу в себе сил пошевелиться.

Шум битвы становится громче. Староста, вцепившись в свой оберег, пятится к остальным жителям общины.

Но от людской толпы отделяется Серафима. Она торопливой походкой движется в мою сторону — я перехватываю ее сверкающий взгляд, и сердце захлебывается в груди.

— Беги, — шепчет она мне доверительным тоном прямо в ухо. — Беги, девка.

— А если… — Широко раскрыв глаза, я смотрю в кромешную темноту, из которой слышится шум крыльев.

— Пророчество не может лгать. Ты спасешься, если уйдешь прямо сейчас.

В плечи летит ощутимый толчок, и я падаю на лесную подстилку. В последний момент выставляю перед собой руки и успеваю защитить грудь от удара о землю. Перекатываюсь на бок и оказываюсь в неглубокой канаве, что идет вдоль тропинки. Еще один миг — и на четвереньках я заползаю под лапы развесистой ели.

Но это только первый шаг к свободе. Скоро Богдан прогонит нечисть, хватится меня, и тогда начнется погоня. Я привстаю на носочки и осторожно, стараясь лишний раз не хрустнуть веткой, направляюсь вглубь леса.

Единственное, о чем я прошу богов, — чтобы Богдан и нечисть, которая на нас напала, позабыли обо мне.

Сухие ветки хрустят под ногами, отчего после каждого шага сердце рушится в пятки, а я, навострив слух, замираю на месте.

Деревья тонут в густой темноте. Мне бы порадоваться, что сейчас лес и притихшие зарницы прикрывают мою спину…

Но что, если темнота помогает не только мне?

Вдруг Пришлый уже притаился за соседней елкой и потешается над моей неуклюжей попыткой спастись?

Или…

Что, если редкие разговоры о странных людях, которые скрываются в лесу и наблюдают за нашей общиной, — это вовсе не выдумки?

«Иван, ты врешь, что никому нельзя ходить в лес, — вспоминается тонкий голосок соседки Миры. — Я видела в нем двух мужчин в серых рубахах. Если им можно, то можно и мне!»

Тогда я подумала, что Мира это сочинила, лишь бы взрослые разрешили ей заглянуть в лес.

А сейчас от одной мысли о таинственных людях мне становится еще больше не по себе.

Вдруг девчонка не соврала и странные незнакомцы действительно шатаются по лесу?

И защитить меня некому…

Оглядываюсь по сторонам. Но мне только мерещатся яркие вспышки огня да разгневанное лицо Богдана. И никаких людей в сером.

«Пустое это все. Детские россказни, и только», — успокаиваю я себя.

Налетает порыв леденящего ветра — я вздрагиваю и обнимаю себя за плечи. Платье на мне самое простое, изо льна. В нем я была позапрошлым вечером, когда меня схватили и вытащили из дома. Даже кофту набросить на спину староста не позволил.

Холод от ледяных пальцев просачивается через тонкую ткань, и я слышу, словно со стороны, стук своих зубов.

Только бы не околеть здесь, на радость Серафиме.

И желудок от голода сводит. Два дня ни росинки во рту не было.

Я начинаю тихонько тереть ладони, но почти сразу опять затихаю. Слишком много шума, а тепла нет.

Поесть бы, и мне сразу станет тепло. Но что из съедобного может предложить ночной весенний лес? Скорее отравлюсь найденным в потемках корешком или луковицей.

Надо добраться до Мшистого Яра, там будет спуск к ручью. В ручье может быть рыба.

От голода, я знаю, умереть не так просто. Вон шептун Иван каждый год совершает обряд и закрывается в хате на целый месяц без еды. И ничего, жив.

Значит, и я выживу.

Небо сотрясается от грохота и раскалывается пополам. Это оживает Перун и начинает бесноваться, но теперь он на моей стороне. Ведь в его яркой вспышке я успеваю разглядеть, что погони за мной нет, а в густом ельнике, который темной стеной преграждает мне путь, виднеется тропинка.

Она с неодолимой силой влечет меня к себе. Не теряя времени, я ступаю на нее — и словно проваливаюсь в другой мир.

Хворост здесь не трещит под ногами, а лесная подстилка мягко стелется на пути. Несколько вдохов, и отступает холод. Только елки, которые, словно стражи, охраняют тропинку, становятся гуще.

Мне бы успокоиться и довериться лесу, но я не могу выбросить из головы слова шептуна Ивана:

«…Коли на пути странника изо мха поднимутся призраки, надобно бежать прочь со всей мочи. А не успеешь скрыться из их царства — быть беде».

Я тогда не поверила Ивану. Подумала, что, может, он сам настойку заговоренную выпил и привиделось ему, чего быть не может. Но сейчас слова Ивана не покидают мои мысли.

«…Недобрые это духи, оттого что не своей смертью померли. Мстят они теперь путникам. — вздохнул тогда шептун. — Вытягивают из живых силы и духом их питаются».

Тропинка бежит вглубь, лес меняется на глазах. Теперь ели подпирают небо, а их корни проглядывают над лесной подстилкой и не дают свернуть с тропинки. Небо как будто посветлело, а зарницы стали напоминать лучину, которая не пугает, а только подсвечивает темень.

«…Ежели заплутать в этом лесу, то призраки выпьют силы и душу без остатка и никто не найдет несчастного. Я и сам чуть сгинул летась. Смотрю, козлятник лесной. Дай, думаю, подсоберу его, и пошел по тропке дальше обычного. И козлятник рос такой дебелый. Я к нему иду, а он не приближается. А я, дурень, все равно иду и уже не понимаю, где я. В лесу али в хате. Помутилось в голове, и затуманились вочи. Ежели не свалился бы в лисью нору, сгинул бы. Я как очухался — морок, глядь, — и прошел. Выбрался, и больше в эти места я ни ногой. Не нужен мне этот козлятник. Другими травами обойдусь. Главное не трава, а то, как я ее зашептал. Ежели с душою, то поможет, а ежели абы как… Сама понимаешь».

За спиной послышался шорох. Мое сердце гулко ударилось в груди.

Уф, показалось. И я спешу дальше.

Тропинка изгибается между клиновидными елками, ныряет под упавшие стволы, но я, не сбиваясь, уверенно иду по ней. Пока до моего слуха опять не долетает тихий шелест.

Погоня?

Я замираю на месте, но за спиной тихо, а гул — он, наоборот, впереди. Приваливаюсь к шершавому стволу и только теперь понимаю, насколько я устала. Ноги гудят и больше не держат меня. И я тихонько съезжаю на лесную подстилку. Мои глаза прикрываются, но приближающийся шелест шагов заставляет вздрогнуть и уставиться в лесную чащу.

— Ты видала новенькую? — слышится мне, и я боюсь вздохнуть, чтобы не выдать свое присутствие.

Только во все глаза смотрю перед собой. Три девицы стоят посреди елок, и страх перестает сжимать грудь. Ведь боюсь я мужчин. Они бегают быстрее меня. И сил у них больше.

— Лес ее добром встретил… — Я едва разбираю слова, но вижу, как колышется синий сарафан на незнакомке. Странный. С ним и с ее волосами, собранными в косу, что-то не то, но я не могу понять что.

— Ты это называешь добром? — ехидная усмешка, прозвучавшая в голосе, заставляет сглотнуть тягучий ком. Я всматриваюсь в «злюку» и неслышно вздыхаю от восхищения. Никогда я не видела таких густых и красивых волос. Они пшеничным водопадом струятся по ее плечам, и мне снова становится не по себе.

— Смерть ее будет легкой. Такая смерть всегда благодать, — шелестит невысокая брюнетка с кучеряшками, и мои пальцы начинают ходить ходуном. Чтобы хоть как-то взять тело под контроль, я ногтями впиваюсь в лесную подстилку.

Новенькую?

Какую новенькую?

Догадка зарницей вспыхивает в голове, и мне не хватает воздуха.

А в груди закручивается протест.

Не надо мне от леса добра и милосердия. Я не хочу умирать. Кто вообще эти девушки? Я смотрю на них во все глаза, и моя ладонь сама собой прикрывает рот. А я изо всех сил держусь, чтобы не закричать.

Платье, которое я сначала приняла за сарафан, просвечивается насквозь. Оно словно соткано из легкого тумана и дыма. Ноги, руки и голова девушки тоже из тумана… Легкое движение воздуха поднимает ее толстую косу и колышет, словно паутинку. И приносит ко мне запах… тины.

Его я не перепутаю ни с чем.

Девица с тонким станом и пшеничными волосами тоже вдруг оказывается прозрачной. Она оборачивается в мою сторону, и ее губы недобро скалятся.

— Не терпится новенькую заполучить? — встряхивает темными волосами брюнетка, и я мертвею от ужаса.

Лес замолкает. Деревья, словно немые соучастники, наступают со всех сторон, и я кручу головой в поиске опоры. Шептун говорил мне, как обращаться к лесу, чтобы тот отозвался на призыв, да позабыла я его науку. Или слушала, нерадивая, вполуха.

«Злюка» продолжает щериться, а я не могу отвести глаз от ее лица. Даже страшная гримаса не может скрыть его красоту.

— Тогда чего мы ждем? — качает прозрачной головой девица в синем. — Давайте туманить ей голову, чтобы не сошла с тропы.

— Она и так не сойдет, — дергает прозрачным плечом кучерявая. — Она пересекла черту.

— С новенькими так весело, — хихикает «злюка». — Они так забавно надеются спастись.

Последние силы покидают мое тело, и свет передо мной меркнет. Остатками разума я цепляюсь за обрывки реальности.

Выхватываю образ отца, но он ускользает, словно белый речной песок между пальцев.

Матушка… К ней я редко взываю, но сейчас тот самый случай. Мне нужно… всего лишь напутствие. Несколько теплых слов.

Туманное марево перед глазами сгущается и собирается в ее облик. Сердце в груди рвется на части. Все последние годы, сколько я ни молила ее прийти, она ни разу не явилась ко мне во сне.

Но вот сейчас, когда мне больше всего нужна ее помощь, она здесь. Я протягиваю к ней руки, но матушка грустно качает головой и тихо шелестит: «Покорись лесу, Рина, покорись судьбе».

Не веря своим ушам, я отшатываюсь и не могу сдержать вскрик.

Мой голос подхватывает эхо, отчего вскрик повторяется снова и снова, пока он не тонет в глубине леса. Кучерявая девица, лениво покачиваясь в воздухе, недовольно морщится. Ее зловещие, заполненные туманом глазницы смотрят сквозь меня, и по моей коже бежит мороз. Тонкими прозрачными пальцами она касается ладоней подружек, и все они, тряхнув невесомыми волосами, растворяются в застывшем лесном воздухе.

Снова передо мной лишь могучие ели да петляющая между ними едва приметная тропинка. О неожиданной встрече напоминает только легкий запах тины и сырости.

Как это все странно. Конечно, я знаю истории про Белую бабу, встреча с которой предвещает несчастье и смерть. Но эти девы ничуть на нее не похожи. Я видела ее образ в летописи у старца.

Немало знаю я и про путь души в Навь: шептун не поскупился — все, что самому известно было, мне поведал. Но никогда бы я не подумала, что этот лес превратится в прибежище заблудших душ. Потому что не ждешь, что рядом с тобой разверзнется бездна. Всегда думается, что все ужасное — оно не рядом, а где-то вдалеке.

И все равно мне не верится.

В лесу несколько призраков, а никто, кроме шептуна, о них ни разу не обмолвился. Неужели и старец ничего про них не знает?

Не верю. Недаром сельчане нечасто детей в лес отправляют. А Серафима и вовсе в последнее время, стоило Богдану пойти на охоту, ходила на опушке, как неприкаянная. Все всматривалась в темную зелень хвои.

Уж как только Богдан ее не прогонял, но она всеми богами упрашивала его не заходить в чащу. Я, когда услышала их разговор, лишь усмехнулась, что избаловала она сына в край. И что трудно придется ее снохе.

Жаль, не кольнуло мое сердце тогда. Не быть мне провидицей, нет у меня этого дара.

Едва контролируя себя, я пячусь назад по тропинке, но не решаюсь отвести глаза от того места, где парили прозрачные девицы. В голове пульсируют черные всполохи, а предчувствие беды неподъемным ярмом ложится на плечи и пригибает к земле.

Тело становится слишком тяжелым, и я едва переставляю ноги. Каждый шаг отнимает остатки сил, и я все чаще останавливаюсь для отдыха. И едва удерживаюсь от взгляда на лесную подстилку. Сухие иголки и пышный зеленый мох видятся мне мягче перины и искушают отдыхом.

Только рано мне почивать.

Пусть призраки улетели, но все равно от леса веет тяжестью и унынием. В нем словно не хватает чего-то привычного. Я пытаюсь понять, что же изменилось.

Ну конечно!

Не слышно пения птиц, в лесу стоит мертвая тишина.

В голове тревожно ухает, а мысли становятся вязкими. Выбираться мне надо отсюда поскорее, иначе того и гляди упаду на землю без сил.

Вот только матушка ясно дала понять, что я должна остаться здесь и покориться судьбе.

Что будет со мной, если я ее послушаю? Умру и присоединюсь к прозрачным подружкам. Вряд ли мне уготована другая участь. Сердце больно бьется о кости, во рту пересыхает.

При всем моем почитании матушки следовать ее наставлению и умирать я не собираюсь, — грудь раздирает новый виток боли. Ослушавшись, я буду плохой дочерью… Но как она могла предложить мне смерть вместо спасения?

Во рту становится горько, и я с силой ударяю ладонью по ветке орешника, растущего вдоль тропы. Листочки встряхиваются, и на траву капает несколько капель росы.

Зря я так.

На рывок ушли последние силы. Рука повисла вдоль тела, как плеть, и в глазах помутнело.

Вернуться, пока не поздно, к Богдану? Оправдание у меня есть: нечисть загнала в чащу и я не сразу нашла путь к просеке.

А что дальше? Выяснить, чего ради из-за меня Пришлый рискует снискать на свою голову проклятье? Он ведь даже не любит меня.

И я его не люблю. И не хочу отбывать с ним повинность. Нет за мной вины ни перед общиной, ни перед мачехой.

То ли от холода, то ли от мысли о замужестве дрожь идет по ногам и за несколько мгновений подчиняет себе все тело.

Надо согреться… Может, продолжить путь к Мшистому Яру?

Это земли, принадлежащие молодому князю. Говорят, удалился он в те дремучие места после смерти невесты и уже который год горюет там по ней. Но ходят и такие слухи, что это он, хитрый бес, сжил невесту со свету и вдали от людских глаз пустился во все тяжкие.

Никто из нашей общины его не видел, но тому и причина есть: вольные мы. Отцы и деды отвоевали наше право на свободу.

А жители Мшистого Яра, когда наш староста предложил им пойти в атаку на князя и прогнать дармоеда, наоборот, на старосту ополчились и уже несколько лет не пускают его в свое село. Так и платят дань князю. Девок отправляют работать в его дом, мужиков на его поля.

«Да, Мшистый Яр — вот что мне сейчас надо», — думаю я и вдруг понимаю, что стою, прислонившись к широкому стволу сосны, так долго, что совсем заледенела. И что ноги превратились в бесчувственные ступы. Не дойти мне до Мшистого Яра.

Мысли, как летние светлячки, носятся в голове, пока одна из них не озаряет яркой вспышкой.

Что, если я сама отравилась спорыньей и все эти девы — видения? И матушка тоже оттого привиделась?

Значит, Мшистый Яр будет после. А пока мне надо добраться до хатки шептуна Ивана: он знает верные признаки отравления. И настой лечебный моментом зашепчет. А еще у него есть тайный сарайчик для общения с богами — там можно и поспать. И кладовка у него полна простыми и сытными припасами. И живет он на отшибе.

Как я сразу про него не подумала? Совсем моя голова затуманилась…

Сумятица в мыслях успокаивается. А я радуюсь, что есть человек, к которому я могу обратиться за помощью. И который не откажет мне даже сейчас.

По крайней мере, я хочу в это верить.