Трудное львиное детство

– Когда я был маленьким? – казалось вопрос поверг героя интервью в ступор.

– Да, именно так, – натуральная блондинка игриво хлопнула веерами ресниц и жеманно надула и без того пухлые губы.

– Ничего, – с удивлением ответил герой.

– Как? Совсем? – кукольные глаза смотрели с недоверием.

– Да. Знаете, как-то не до этого было, – молодой мужчина напротив с растерянностью посмотрел на ведущую.

– Вы лукавите! – растянула вареники в улыбке. – Может, еще скажете, что, как Моцарт, не знали иного досуга, кроме музыки?

"Тебе ли рассуждать о таких материях," – мысленно хмыкнул Лев, задумчиво постукивая ручкой по столешнице.

...О том, насколько был несчастен маленький вундеркинд из Зальцбурга, он узнал через месяц после своего четырёхлетия. Мама искренне считала, что в музыке, как и в гимнастике, чем раньше начнешь, тем большего добьешься. А какое будущее могло ждать сына двух именитых пианистов?

Тогда же он на собственной шкуре узнал, что от любви до ненависти – один шаг. Точнее, 15121. Ровно столько отделяло их дом от Свечки – прославленного хорового училища имени Свешникова, где преподавала фортепиано мамина старинная подруга. Именно ее чутким рукам и решено было доверить отпрыска, пока родители покоряли мир.

Лолита Леопольдовна была не менее авторитарна, чем мать. Именно знакомство с этой выдающейся во всех смыслах женщиной заставляло его вздрагивать каждый раз, когда в поле зрения попадало чьё-нибудь впечатляющее декольте, и замирать, но совсем не от восторга, как считали товарищи.

Музыка была его безусловным наркотиком. Четырёхлетний ребенок едва ли знал о зависимости и абстинентном синдроме, но прекрасно это чувствовал. Сначала её было мало, и он постепенно наращивал дозу. Благо, мама была только за. А потом музыка стала для него всем. Она заменяла еду, сон и обычные детские развлечения.

Приехавшая погостить из Питера тётка в ужасе замыкала рояль, пытаясь отвадить мальца от одержимости. Сдалась на третий день, увидев опухшее от слёз лицо племянника и содранные до мяса ногти, которыми тот тщетно пытался вскрыть замок. Тогда он узнал, что любовь – это боль. Боль разлуки и безответности: пока он страдал, рояль безучастно наблюдал за его муками.

Только Богу было ведомо, сколько раз он пытался бросить. Сколько раз обещал себе, что этот последний. Что больше он никогда. И снова просыпался с музыкой в голове. Пока одни во сне разговаривали и скрежетали зубами, он стучал пальцами: по одеялу, прикроватной тумбочке, собственной груди. Он медленно сходил с ума от неё. Ненавидел Свечку и бежал туда с первыми петухами. Трепетал перед строгой Лолитой (не такой представлял свою героиню Набоков, совсем не такой!) и боялся пропустить хоть слово из ее строгих поучений.

У него действительно не могло быть другой судьбы. Или кто-то ошибся в законах генетики, или его родители не были гениями, потому что на нём природа явно не отдохнула…

– Лев, так все же, нашим зрителям очень интересно, каким было Ваше детство? – вернул его в реальность приторный голос.

– Обычным. Ну, насколько это возможно в условиях хорового училища для мальчиков, – не соврал герой.

Просто не стал вдаваться в подробности.

Самым ярким воспоминанием его беззаботного детства был... язык. Кого-то он до Киева доводил, а Лёву – до приключений.

С виду тихий интеллигентный мальчик из приличной семьи умудрялся всунуть не нос, хотя он был весьма многообещающим, а именно язык куда надо и не надо.

В три года, например, он намертво примерз к забору какого-то особняка, пока мама болтала с подругой. Крику было! А маленький Лёва только удивленно вертел головой, пытаясь рассмотреть место соединения тела и металла.

В три с половиной оценил изысканный вкус батарейки из радиоприемника, который купили родители после пары десятков спаленных любознательным мальцом. Тонкие Лёвины пальчики с легкостью отщелкивали заглушки с розеток, а пытливый ум требовал воткнуть радио именно туда, а не в специальное отверстие. И как-то его не смущало несовпадение форм.

В четыре, пока мама с папой бурно выясняли отношения, Лёва успел-таки сунуть... не язык (он не влез), а два гвоздя в розетку. Внезапно потухший свет и тихое "Ой!" на несколько месяцев отбили у мамы с папой желание ссориться при ребенке. Сам же виновник переполоха неожиданно выяснил, что его волосы умеют виться, и это весьма забавно.

– Вы только представьте, – не уставала рассказывать любому, кто изъявлял желание слушать Аделаида Святославовна, – вот этот ангел был скорее похож на чертенка. Волосы дыбом, руки в стороны, смотрит сквозь тебя.

– Дорогая, ты преувеличиваешь, – обязательно вступал в изложение Максим Ольгердович, если оказывался рядом с супругой. Она же от его вмешательства едва заметно кривилась. – Всего лишь милый потерянный домовенок Кузя. Да-да, как в мультфильме.

В общем, у одних знакомых его родителей Лёва ассоциировался с представителем ада, у других – с мультяшным героем. Для себя же он пока еще не решил.

Опыты с электричеством на этом закончились, а язык с приключениями нет. В богемной среде без языка плохо.

А Лёва был именно из нее. Да и как по-другому, если мама с папой – гастролирующие пианисты мирового уровня? Тут хочешь-не хочешь, а потянешься к искусству: или гены взыграют, или мама в покое не оставит, как минимум. Всеобъемлющая материнская любовь способна не просто на многое, а на невозможное. В случае с Лёвой сомнений в возможности этого самого невозможного практически не было. В доме всегда звучала музыка, мурлыкать малыш начал раньше, чем сказал первое слово, а шаловливые ручки тянулись к черно-белым клавишам еще тогда, когда роста не хватало их даже рассмотреть.

Поэтому совершенно неудивительно, что Аделаида Святославовна Рыжкова, втайне мечтавшая о лаврах Моцарта-старшего, занялась музыкальным образованием сына сразу и всерьёз. Малыш в принципе не сопротивлялся и в три года уже довольно резво играл гаммы и терции с квинтами, на большее маленьких пальчиков не хватало. Зато хватало характера и рассеянности.

Именно они нередко становились причиной больших проблем маленького таланта. Аделаида Святославовна даже не пыталась принять тот факт, что характер в семье может быть не только у нее. Максим Ольгердович в силу опыта и мудрости предпочитал не спорить с супругой. Лёва же переживал типичный кризис трёхлетки и, не обладая ни первым, ни вторым мамино единоличное право на характер периодически оспаривал.

В три с хвостиком Лёва устроил матери первый скандал, закончившийся слезами, соплями и самым страшным наказанием: неделя без инструмента. Понять всю глубину детского горя может только тот, в ком музыка жила 24/7. У него было именно так. А причина столь суровой кары была банальна: мальчик наотрез отказался выступать перед маменькиными гостями. Он обожал играть. И настолько же ненавидел публику. Общество других людей его пугало: там все было слишком сложно. То ли дело фортепиано: белые клавиши, черные клавиши и больше ничего. Знай перебирай их пальцами и слушай: звучит – не звучит. А люди были для него полнейшей загадкой. Особенно взрослые.

Лёва искренне не понимал, как можно улыбаться в лицо и через минуту говорить гадости за спиной. Ему с трудом давались интонационные нюансы чужой речи. Как любой ребенок, он всё принимал за чистую монету: если хвалят, значит нравится; если хмурятся, значит, что-то не так. Тем сильнее было разочарование от того, что восторженный отзыв оказывался всего лишь мишурой, а нахмуренный лоб среди творческих людей часто всего лишь предварял приход озарения.

Наверное, именно подобные нестыковки вызывали у мальчика настоящую панику перед публичной демонстрацией своих успехов. Малыш попытался раз под ободряющую улыбку папы, но вспотевшие от волнения пальчики упорно соскальзывали с лакированных клавиш: маму передергивало от звучавшей какофонии. Он честно рискнул повторить опыт. Результат был не лучше. Поэтому для себя Лёва принял решение: больше никаких показательных.

Вот только Аделаида Святославовна была в корне не согласна с подобной постановкой вопроса. Тем более, что для нее гениальность сына была делом решённым, а значит, юного гения нужно было демонстрировать народу, срывая аплодисменты и восхищенные возгласы, чтобы в дальнейшем иметь возможность похвастаться в каком-нибудь интервью, когда сын будет с легкостью покорять лучшие концертные залы. Поэтому выступление Льва Максимовича Оджиковского на новогоднем ужине с друзьями было заявлено в программу вечера и даже не обсуждалось. А зря!

Маленький худенький ласковый Лёвушка довел мать до истерики и красных пятен своим тихим «Не буду!» на виду у всех: близких и не очень, важных и не очень. Он не истерил, не катался по полу, он просто озвучил своё решение и был уверен, что его примут во внимание. Уязвленную гордость матери малыш в расчет не взял.

Аделаида Святославовна впервые высказала мужу, что неподобающее поведение сына на людях – причина дефектных генов Оджиковских. Потому что ей – внучке профессора, дочери академика, внучатой племяннице всесоюзно известного композитора – даже в голову бы такой позор не пришел. Поэтому слава небесам, что это «недоразумение» не позорит ее уважаемую родню.

Максим Ольгердович возмущения супруги не понял, отчаяния наказанного Лёвы не заметил и спустил всю некрасивую историю на тормозах, предпочтя проигнорировать варварские воспитательные методы жены. Музыка целиком и полностью занимала его мысли. Для остального и остальных там места не оставалось.

Поэтому процесс превращения алмаза в бриллиант Аделаида Святославовна взяла в свои талантливые руки, перестав возлагать на мужа какие бы то ни было надежды. В итоге увлекательнейший процесс знакомства с музыкой превратился практически в войну между Лёвой и мамой. Музыка же сохраняла нейтралитет.

– Округляй! Кому я говорю? Округляй! И тонус! Тонус! Это же не пальцы, а селедки какие-то! – Аделаида Святославовна хлопнула крышкой, чуть не прищемив пальцы растерявшегося ученика. Благо, малыш вовремя дернул руки к груди и сейчас испуганно смотрел на разъяренную фурию. Высокая, изящная, как фарфоровая статуэтка, женщина металась по комнате, театрально схватившись за голову. Роскошные темно-каштановые волосы выбились из аккуратного лабиринта шпилек (их было ровно 15) и, казалось, шевелились в предвкушении наказания нерадивого мальчишки.

– Весь в отца! Такая же тряпка! – она выплеснула порцию раздражения в воздух и покинула поле боя.

Малыш сфокусировал взгляд на лаковой крышке. Робко провел пальчиком по древесному узору. Замер, прислушиваясь к происходящему в квартире: радиоприемник на кухне вещал о сонатах Бетховена, вода наполняла чайник.

Пальчики цепко ухватились за планку и потянули вверх изо всех сил. «Только бы не сорвалась!» – от усердия он высунул кончик языка и задержал дыхание. Крышка почти встала на своё место, но из-за волнения пальцы вспотели и... Дребезжание упавшей кастрюли перекрыло мягкий удар тяжёлой детали. Язычок облизнул пересохшие губы. Мальчик вытер вспотевшие ладошки о клетчатые шорты и потянулся вперёд. Белые и черные, они манили его к себе удивительной тайной рождения звука. Такие похожие, расположенные в строгой последовательности, они были уникальны. Ещё не касаясь лакированной поверхности, он слышал их голоса. Ближе, ещё ближе. Мгновение и... "До,"–пропела белая на пианиссимо, и малыш испуганно отдёрнул руку, ожидая неминуемой кары. Но закипевший чайник оказался громче, и фурия не услышала. Мальчик коснулся следующей, погладил соседку, накрыл их блестящие тела двумя руками и... Музыка была внутри. Она разливалась в нём рекой в половодье, наполняя силой и смелостью. Она дарила покой и наслаждение. От нахлынувшего удовольствия он закрыл глаза, впитывая музыку каждой клеточкой, боясь пропустить малейший оттенок.

– Даже нажать нормально не можешь! – Изящная женская ладонь с удивительной силой распластала тонкие пальчики по белому телу клавиш, нарушая гармонию.

Малыш в ужасе распахнул глаза. Аделаида Святославовна вернулась и поймала его на горячем, как воришку. В ореховых глазах бушевали молнии, губы сжались в тонкую ниточку. Она сама была ниточкой, напряжённая до предела. Казалось, еще чуть-чуть – и убьет святотатца праведным гневом: как он посмел без её разрешения?

– Адель, мне срочно нужны запонки. Те, чёрные. Куда я их положил?

Громогласный жизнерадостный ураган влетел в комнату, подхватил фурию, закружил, звонко чмокнув в щеку, пронёсся к комоду, сыграл дивную перкуссию ящиками, потрепал мягкие кудри мальчика и вылетел в коридор.

Фурия сделала глубокий вдох, одёрнула платье и отправилась на розыски пропажи. Муж был гениальным пианистом и полным бытовым инвалидом. Хотя, чего уж там, она и сама была натурой творческой, однако приученной к порядку. При чём любовь к нему граничила с педантизмом. Поэтому регулярные поиски чего-то очень нужного, положенного неизвестно куда, доводили Аделаиду до бешенства, которое она тщательно маскировала за милой улыбкой всем довольной жены. Статус обязывал.

Запонки нашлись под супружеской кроватью, были вручены хозяину, чмокнувшему супругу на радостях и убежавшему на очередное очень важное мероприятие. Зеленоглазый малыш наблюдал за суматохой из дверного проема и только испуганно поднимал бровки, когда кто-то из родителей повышал голос в пылу поисковых работ. Взрослые были настолько заняты, что совершенно его не замечали.

Однако стоило входной двери захлопнуться за спиной супруга, Аделаида переключила внимание на единственного оставшегося рядом мужчину.

– Лев, чего мы ждём? Ты же так хотел играть! – фурия исчезла в неизвестном направлении, вернув маму. Такую родную, теплую, пахнущую какими-то редкими и очень дорогими духами.

Лёва сорвался с места, прижался щекой к складкам маминой плиссированной юбки. Изящная рука с ярким коротким маникюром потрепала темную шевелюру, чуть сжав ушко.

– Ну что ты! Иди! – Аделаида слегка подтолкнула сына к инструменту.

Малыш поднял на маму большие ясные глаза, облизнул губы, ещё раз скомкал юбку и вприпрыжку понёсся к фортепиано. Квартира наполнилась рваными синкопами.

Адель прислонилась к стене, слушая старательную игру сына. В такие моменты забывалось всё: недовольство супругом, разочарование в карьере, неодобрение родных. У неё был сын – талантливый и бесстрашный. Её Лев, которому всё по плечу. Если бы только он не был так похож на своего отца. Но законы генетики для всех одинаковы, а мужа Аделаида любила слишком сильно, чтобы позволить себе измену, в отличие от него. Да и отца своему львёнку выбирала долго и придирчиво – не по статусу или имени, а по таланту. Так что если уж кого и стоило винить, то только себя. За маленького худенького молчаливого Лёву, с упоением терзавшего старенький рояль.

Всю силу материнской любви и самоотверженности Лев в полной мере прочувствовал в шесть лет. Встреча двух давнишних консерваторских подруг стала для него роковой.

– Адель! – пышногрудая брюнетка замерла посреди универмага. – Не верю своим глазам!

– Лола! Откуда? – Адель бросилась к старинной приятельнице, расцеловала в обе щеки и… потеряла дар речи.

Лёва с интересом наблюдал за разыгравшейся сценой, еще не представляя, чем она закончится лично для него.

– Да вот, заскочила в перерыве между занятиями. Говорят, новые шляпки завезли, да и колготки закончились, – доверительно прошептала брюнетка. – А ты?

– Сынишке за обновками пришла, – Адель поманила Лёву.

– Ой, какой милый юноша! – Лола слегка потрепала мальчика за щеку. – Копия Максима. Надеюсь, во всём?

– Даже не сомневайся! – заверила старинную приятельницу Адель. – Настоящий талант!

– На прослушивании уже были? – поинтересовалась Лола.

– На каком? – оживилась Адель.

– Ну как? В Свечке сейчас набор. Я, кстати, там сейчас фортепиано преподаю. Уважаемое заведение с хорошей репутацией, прекрасными педагогами и далеко идущими перспективами. Музыка, музыка и только музыка.

– Но ведь это хоровое училище? Там больше поют, – смутилась Аделаида.

– И поют, и играют. Где ты видела хорошего певца, не владеющего инструментом?

– Нигде, ты права, – сдалась вдохновлённая мать.

– Тем более, одни мальчики. Под круглосуточным присмотром. У Владимира Семеновича не забалуешь: ни сил, ни времени не останется, – подлила масла в огонь Лолита.

– Когда? Где? – взяла быка за рога Аделаида.

– Завтра в десять. В училище. Что-нибудь сыграть и спеть, – напутствовала подругу Лолита.

– Будем, – заверила Аделаида, забыв поинтересоваться мнением сына. И снова зря.

Характер Лёвы с возрастом только закалялся. С мамой по-другому было нельзя. Привыкнув жить в пылу практически военных действий, мальчик «умело скрывал желание делать пакости», как жаловалась своей сестре Аделаида. На самом же деле он просто замыкался и уходил от открытой конфронтации. Благо, это удавалось почти всегда: родители много гастролировали, оставляя Лёвушку на попечении многочисленных тётушек. Неизменными оставались только занятия музыкой. Где бы ни выступали Аделаида Рыжкова и Максим Оджиковский, мама ежедневно звонила домой и уточняла, сколько времени юный гений провел за инструментом. Из-за плотного гастрольного графика и сопряженной с ним усталости женщина часто забывала о разнице в часовых поясах, поэтому телефон в московской квартире мог ожить в любое время дня и ночи, вырывая Лёва из объятий сна для личного отчета матери. Осаживала Аделаиду только младшая сестра Глафира.

– Аделька, совесть имей. Дитё спит! – парировала она требование подать Льва к аппарату. – Конечно, играл! Он даже на смертном одре играть будет, дай ему Бог долгих лет жизни!

Лёва за такую заботу платил безоговорочной любовью. Глафира была для него ангелом-хранителем. Ей, а не матери, он доверял самые сокровенные детские тайны. Она, а не Аделаида, дула на разбитые коленки и убеждала, что до свадьбы всё точно заживет. И он верил.

Как верил и в приметы, проверенные годами. Например, если утро начиналось с Шопена, день не задался. Эту простую истину он усвоил довольно рано. И дополнением к ней служил аромат кипящего молока и ванильный дух блинчиков. И то, и другое было колдовством папиных рук.

Тончайшие ажурные блины встречали румяной горкой сонного малыша и заставляли мириться с ненавистной манкой. «Сначала полезное, потом вкусное,» – говорил папа, подсовывая под любопытный нос тарелку густой манной каши, щедро сдобренной сгущёнкой, которую нужно было размешать, пока не увидела мама. Потому что ребенку нельзя сладкое, но можно манку, рыбий жир и дрожжи.

– Адель, мальчик растёт не от сахара, а от опары, – пытался заступиться папа.

На что неизменно получал в ответ:

– Для опары нужны дрожжи, молоко, сахар и мука. В молоке кальций, в дрожжах витамины группы Б, муки достаточно в макаронах, а без сахара опара не растёт.

Поэтому чай был без сахара. Всегда. Сладкое – только по праздникам. Очень большим. И контрабандная сгущёнка от папы, если мама не видела. Иначе Шопен перерастал в Баха, Аделаида Святославовна мучилась мигренью, а папа хлопал дверью и уходил.

Шестилетнему ребенку сложно понять мотивы взрослых, поэтому в страданиях мамы и уходе папы он винил себя и.… манку.

Казалось бы, мигрень должна была наполнить отчий дом тишиной, но фортепианные экзерсисы на удивление миролюбиво уживались с недомоганием Аделаиды Святославовны. Но и только. Любой другой посторонний звук вызывал взрыв агрессии и показательные выступления по мотивам трагедий Шекспира.

Поэтому едва родители сотрясали косяки, он забирался с ногами на подоконник в безликой спальне и гипнотизировал мальчишек во дворе. У них был мяч. И были лужи. А у него – их застекольный мир счастья, которому сегодня предстояло рухнуть. Раз и навсегда.

– Лев! Завтрак! – безжизненный голос матери не предлагал вариант, он констатировал.

Лёва в последний раз взглянул на мальчишек, гоняющих мяч под дождем, покинул свой наблюдательный пункт, одёрнул жилетку, отряхнул шорты и обречённо отправился на кухню. На столе стояла манка без ничего и молоко с пенкой для него и румяные сырники для родителей. Чувство несправедливости лишило дара речи.

– Адель, ты уверена, что мальчику это нужно? – папа незаметно плюхнул ложку сгущенки в манку и подмигнул сыну.

– Максим, что за вопрос? Конечно! – Аделаида Святославовна подозрительно прищурилась на перемигивание мужчин. – Это же такой шанс! А Лёва так любит музыку! Да, львёнок? – ореховые глаза светились радостным предвкушением триумфа, абсолютно непонятного мальчику.

Размазывая манку по тарелке и через раз донося полупустую ложку до рта, он тщетно пытался ухватить смысл беседы, но тот коварно ускользал. Как и ненавистная манка.

– Лев, довольно! – Аделаида Святославовна слегка шлёпнула сына по руке: растягивание завтрака действовало на нервы и стимулировало не до конца утихшую мигрень. А заветное время прослушивания было всё ближе.

Чёрная приземистая волга с широкими диванными сиденьями вынырнула на Ботаническую, резво добежала до Окружной мимо зелени Останкинского парка и Ботанического сада и встала.

Аделаида Святославовна занервничала. Весь путь был просчитан до мелочей и пробкам в нём места не было. А они были.

Лёва прилип носом к стеклу и с интересом рассматривал окружающую реальность. Несмотря на дождливую серость, более свойственную осени, мир был удивительно ярким и цветным. Облака причудливой формы мчались по небу, подгоняемые шутником-ветром. Кланялись только им видимому царю высокие деревья, и шелест их крон наполнял детскую душу музыкой. Лёва стал тихонечко барабанить пальцами по стеклу: первый–второй–пятый–второй–четвертый–первый–пауза.

Аделаида Святославовна резко одёрнула сына. Мигрень и волнение лишили её счастья слышать музыку во всём именно сейчас. И, наверно, именно эта глухота заставила её быть слишком строгой к взволнованному странной поездкой сыну.

Пробка начала движение. Водитель прополз заколдованный перекресток и свернул на Дмитровку. Здесь пробок не было. Ещё немного по Валаамскому шоссе и волга нырнула на Фестивальную.

– Приехали! – выдохнула Адель, взглянула на часы и, схватив Лёву за руку, побежала в училище.

В фойе было не протолкнуться. Казалось, на маленьком клочке пространства собралась если не вся Москва, то точно её половина. Мамочки всех сортов и мастей одёргивали рубашечки, поправляли бабочки, прилизывали чубчики и наставляли своих безумно талантливых чад.

Комиссия вызывала по одному и без родителей. Результат можно было безошибочно считать на лице претендента: не оправдавшие материнских надежд (отцов в фойе не наблюдалось) покидали аудиторию в слезах и соплях, оправдавшие выбегали в припрыжку и еще долго не могли остановить победный папуасский танец.

Очередь Лёвы подошла неожиданно быстро. Адель попыталась прорвать рубеж, но была остановлена жёстким «Не положено!» и на заклание, то есть прослушивание, её маленький гений отправился один.

Зал был светлым и большим. У дальней стены стояло настоящее белое чудо – огромный, по меркам шестилетнего мальчика, концертный рояль. Рядом ютились столы, а за ними сидели взрослые дяди и тети.

Лёва, рванувший было к инструменту, замер и внимательно осмотрелся. Рояль был знакомым и понятным, зал – светлым и уютным, а вот взрослые доверия не внушали. Совсем.

– Ну–с, молодой человек, что же вы замерли? Проходите! Мы ждём, – седовласый дяденька приглашающе указал мальчику на сцену.

– Меня? – удивился Лёва и широко распахнул зелёные глаза.

– Вас, – уважительно подтвердил старичок.

Мальчик сначала замер от удивления: он еще никто, чтобы его ждали. Вот маму с папой часто ждут, они известные музыканты, а он так, приложение. Хотя почему это приложение? Он самостоятельная единица. Лёва кивнул, будто соглашаясь, и смело зашагал поближе к белому роялю.

– Как звать такого смелого? – старичок явно скучал в компании остальных взрослых и хотел поговорить, что Лёве очень нравилось: почему бы и не поговорить с очень интеллигентным с виду мужчиной?

– Лев, – с достоинством ответил мелкий хищник, метр в прыжке.

– О как! – крякнул старичок. – Господа, к нам пожаловал царь!

Приемная комиссия, как по щелчку, повернулась на голос седовласого и внимательно посмотрела на особу голубых кровей. Лев смутился, но возражать не стал.

– Итак, Лев, чем вы нас порадуете?

– А что вы хотите? – поинтересовался Лёва.

– Даже так, – удивился старичок. – Я хочу что-нибудь из Рахманинова, молодой человек, но для этого у вас пальцы коротки, – с грустью признал дяденька. – Так что приму ваш выбор.

Мальчик подошёл к инструменту, с любовью погладил ножку, коснулся клавиш, взобрался на стул и тут же с него слез.

– Неудобно, – пожал плечами.

– Сережёнька, голубчик, помогите юному дарованию, – попросил студента, дежурившего у дверей, старичок.

Молодой человек отрегулировал высоту стула и помог Лёве на него сесть. Мальчик примерился к клавишам, подышал на пальцы, вытер их о плотную ткань шортиков и заиграл. Задорная мелодия Майкапара наполнила зал радостью и светом. Старичок прикрыл глаза и полностью отдался музыке.

– Грязно! – отрезала тетенька с шиньоном, едва отзвучала последняя нота.

– Зато искренне! – не согласился с ней старичок. – Лев, а петь вы умеете?

– Да, – вопрос застал Лёву врасплох. Он, конечно, любил помурлыкать, но, чтобы на людях? Однако дяденька так тепло улыбался, что малыш решился.

– Не слышны в саду даже шорохи, – спел мальчик первую строчку и замер, будто прислушиваясь к звукам невидимого сада. Комиссия с удивлением прекратила разговоры: репертуар явно не соответствовал возрасту.

– Всё здесь замерло до утра, – маленькая ладошка обняла одним жестом весь замерший в ночной тиши мир.

– Если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера, – чистый голос старательно выводил интервалы и выдерживал паузы, соблюдая все нюансы интонации.

– Браво! Порадовали! – похвалил седовласый, и в его глазах не было ни капли лицемерия.

– Семён Иванович, а вам не кажется, что как-то малец мелковат? – шепнула дама с шиньоном.

– Когда кажется, креститься надо, – шепнул в ответ старичок, но на всякий случай поинтересовался: – Лев, а сколько вам лет?

Перед мальчиком возникла дилемма: сказать правду и не послушать маму или соврать хорошему дедушке? Совесть оказалась сильнее.

– Шесть, – признался Лёва и вздохнул.

– А я говорила, – торжествовала дама.

– Агния Львовна, давайте без экзальтаций, – остановил словесный поток Семён Иванович. – Серёженька, позовите родных нашего героя.

Аделаида Святославовна не могла поверить, что её зовут в святая святых, но годы концертной деятельности взяли своё. Высоко подняв голову, с идеально ровной спиной, пианистка мирового уровня Аделаида Рыжкова вошла в зал и сразу поняла: всё пропало.

– Адель, сколько лет, сколько зим! – дама с шиньоном не скрывала своего удивления. – Неужели это твой вундеркинд? – грязь в исполнении была забыта.

– Мой, –засмущавшись больше для вида, Аделаида ждала вердикта.

– У вас замечательный малыш… – начал Семён Иванович, – …но он слишком мал. Приходите через год, – ободряющая улыбка адресовалась скорее Льву, чем его матери.

– Но ведь ему почти семь! – отчаяние в голосе грозило перерасти в истерику.

– Мама, мне шесть, – Лёва дернул маму за юбку, пытаясь остановить ложь во спасение, за что получил по руке.

– Молчи, дитя ехидны, – прошипела Адель и включила обаяние на всю катушку. – Поймите, мальчик бредит музыкой. Это для него такой шанс! Он значительно опережает своих сверстников в развитии, да и старшим товарищам фору даст! – остановить мать, желающую добра своему ребенку, было невозможно.

– Это мы заметили, – хмыкнул один из экзаменаторов. – Репертуар значительно опережает возраст.

– Вы считаете, что патриотическая песня Дмитрия Кабалевского недостаточно хороша для прослушивания в хоровое училище? – изумилась Аделаида.

– Я считаю, что лирика Соловьева-Седого едва ли уместна из уст шестилетнего ребенка, – парировал лысоватый мужчина, усмехаясь в усы.

– Как Соловьева-Седого? – Адель потеряла дар речи и в изумлении посмотрела на сына.

– Ай да Лев! Ай да молодец! Уж если петь, то произведения родственников, да? – Семён Иванович хохотал от души, осознав весь комизм ситуации. – Уважаю! За вдумчивый выбор репертуара и прекрасное чувство юмора. Берём. В виде исключения, – размашистая подпись завизировала испытательный лист.

Аделаида, не веря своему счастью, схватила бумагу в одну руку, сына в другую и спиной вышла из аудитории.

Только на улице дар речи вернулся к матери и громом средь ясного неба упал на мальчика. Но Лёве было уже всё равно. Пережитый стресс вылился в полнейший ступор и, если бы не мама, настойчиво тянувшая его за руку, мальчишка так бы и стоял себе во дворе хорового училища, не замечая ничего вокруг.