Тулпар

Старая обшарпанная, словно много лет ношеные тапочки, квартира наполнялась тихим плачем. Из-за косоватой двери, сквозь тонкую щель слышались женские рыдания: слабые, отчаянные, воющие. Хрипловатый голос, то с надрывом поднимался, то затихал, и стены вторили этому ритму. Полутёмный коридор вёл на кухню, сквозь стеклянную с разводами от неаккуратного мытья дверь просматривался мужской силуэт. Жилистая рука тянулась к губам, потом вновь опускалась – курил, курил и пил, а слёзные волны словно не докатывались до его слуха. Потом тень медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, двинулась к двери. Рука шарила ручку, посыпались ругательства, и дверь, будто поддаваясь нелестным речам в свой адрес, распахнулась, явив миру сие убожество сорока восьми лет.

Фанис, так его звали, зашаркал вдоль стены, обсыпанной дырами в обоях. Примятые, грязные волосы лезли в глаза. Стригся редко, но его давно не заботил внешний вид, тем более в стенах дома. Потому и одежда соответствовала его замыленным в поту волосам.

Сперва он шёл, щупая стену грязными пальцами, потом остановился на мгновение перед белой дверью, прислушался, чуть клонясь в сторону. Плач прервался. Чьи-то уши слушали Фаниса через дверь. Патлатая голова клюнула воздух неаккуратным кивком. Мешковатое тело задвигалось дальше.

В тёмном коридоре Фанис пару раз запнулся о чьи-то тапки, выругался, так что перекрыл всхлипывания за белой дверью своим басистым голосом, потом подслеповатыми глазами нашёл вторую дверь, на которой висел старый плакатик каких-то певцов с азиатской внешностью. Фанис не знал, кто они и чем занимаются по жизни; временами гадал, а все ли из них мальчики, и бурчал по-стариковски, что времена нынче не те. Рука легла на дверь и толкнула.

– Айхылу! – заревел он точно медведь, разбуженный посреди зимы.

Глаза резал свет, просачивающийся сквозь тонкие тюлевые занавески. Фанис привыкал, потом нашёл расплывчатый силуэт дочери, которая сидела за ноутбуком на старом деревянном стуле и не замечала, кто явился нарушить её покой. Она заметила отца, только когда он влепил ей увесистый подзатыльник. Медленно, точно пойманный зверёк, Айхылу повернула лицо к отцу, посмотрела на него раскосыми глазами и замерла в таком положении. В чёрных смоляных волосах девушки путались нитки наушников. Пьяный взгляд отца зацепился за них. Одним рывком грубой руки Фанис расправился с жалкими проводками.

– Всё в интернетах своих! – проревел он и с остервенением бросил наушники на пол.

Айхылу только и успела выдернуть их из ноутбука, чтобы дорогостоящая техника не полетела на пол следом. Второго такого ей никто не купит.

Ноги Фаниса дали слабину. Алкоголь упрямо наполнял икры свинцом, и он опустился на корточки, шумно дыша и посматривая пустыми глазами.

– Что? – спросила Айхылу, содрогаясь от натянутого затишья.

Она смотрела на редкую шевелюру отца, где волосы жили отдельными островками. Жалкие клочья шерсти на почти лысом черепе он так и не удосужился помыть хотя бы раз с момента её приезда на летние каникулы. В нос ударил стойкий аромат перегара. Айхылу поморщилась и закрыла ноутбук, готовясь к тому, к чему подготавливалась всю жизнь, каждый божий день, но так и не подготовилась.

– Как в школе дела? – спросил наконец Фанис.

Айхылу хотелось закатиться хохотом точно лошадь, едко так, колко, чтобы до его пьяного рассудка дошло, какой вздор он спрашивает, но она сдержалась. С младенчества заученное правило «не раздражай пьяного отца» работало и сейчас. Казалось, даже стены дома во времена запоев стыдливо затихали, лишь бы не дать повода этому получеловеку устроить бесправный самосуд над домашними.

– Пап, я в университете учусь, уже второй год – спокойно сказала Айхылу, наблюдая как отец удивляется, чешет зад рукой и смотрит на дочь с немым вопросом. Потом видимо память возвращается, а с ней возвращаются и его опасения.

– По мальчикам там не шляйся, поняла меня? – рявкнул он.

Отдохнувшие ноги просят движений, и он встаёт. Зачем сюда пришёл, Фанис точно не знает и вообще не отдает отчёта о собственных деяниях с двух часов дня, когда сосед по лестничной клетке пришёл помочь разобрать батареи на кухне. До батарей дело не дошло. Всё замерло в одно мгновение, когда откупорилась первая бутылка водки. Сосед трепался о какой-то новой бабе этажом выше, часто повторял слово шалава, а Фанис кивал и глазел, как наполняется его отцовская кружка прозрачной жидкостью.

– Не шляюсь – односложно отвечала Айхылу. Она тщетно посылала ему языком мыслей «уходи, иди пей, уходи».

Она не шлялась, даже не ходила по свиданиям и не потому, что росла в строгой семье, а потому, что учёба оказалась тяжёлой, а в промежутках ещё и заполнялась работой. Беднота семьи словно переехала вместе с ней в большой город, холила и лелеяла молодую девушку, ежедневно заставляя чувствовать себя неуместно в кругу одногруппников. А они приезжали на дорогих блестящих машинах, делали фотографии на такие же дорогие телефоны. Айхылу пользовалась стареньким телефоном, на который если сделать фото, то потом один чёрт будет знать, кто на снимке. Да и непривычно она смотрелась в обществе белокурых красавиц со своими чёрными волосами и узкими глазами. Очевидного пренебрежения со стороны группы не было, но невидимую стену Айхылу ощутила в первый же день. Может будь она поуверенней, то вписалась бы в круг новых знакомых. Может если бы не забивалась в дальний угол и присматривалась к парням на первых рядах, у Фаниса бы появился повод отлупить дочь, но его не было, она была другой.

Под ночь квартира зашумела. Айхылу просунулась в дверь и прислушалась. Шумела мать. Отец по её догадкам отправился допиваться в злополучную восьмую квартиру, где постоянно собирались все сливки низов их дома. Мать больше не мешала ему пить, хоть и спорила, плакала, но руки в какой-то момент опустились, и она сдалась.

– Айхылушь – позвала мать, и Айхылу пошла на зов. Вошла в комнату и опешила. Горы вещей хаотично валялись по всей комнате, мать суетилась между чемоданами – собирай вещи, быстрее – поторапливала мать.

Матери только исполнилось сорок, но годы страданий давно стёрли с её лица признаки былой башкирской красавицы. Сбежала она с Фанисом из родной деревеньки очень давно, пошла против семьи, и Айхылу почти никого из родственников не знала, только слышала о них от матери.

– Куда мы едем? – спросила Айхылу.

– Зухра-ханум тебя к себе заберёт, а я пока разведусь и попробую отсудить квартиру – быстро говорила она – собирайся, Айхылушь, быстрее, пока он не пришёл.

– А учёба? – уточнила дочь, и мать бросила на пол платье.

– Ну до неё ещё три месяца, что ж ты сейчас-то думаешь? – злилась мать своим слабым голоском – давай, бери всё и поезжай с первым же автобусом до Верхнегорска, там тебя мой двоюродный племянник подберёт на машине, потом в Сибай. Давай, до автобуса два часа, надо успеть.

– А ты куда? Он же прибьёт тебя – спорила Айхылу.

– Я у Нади поживу, не волнуйся. Иди уже! – мать пихнула её в бок, и Айхылу вышла.

Постояла с минуту в коридоре, пытаясь вспомнить, что такое Сибай, кто её таинственный двоюродный брат и не смогла. Хотела вернуться, но за дверью на башкирском выругалась мать и Айхылу покорно пошла собираться.

Это походило больше на бегство, так быстро они с матерью никогда не собирались. Поскидывали вещи матери в газель – всё что успели унести, простились, и Айхылу со своим скромным багажом отправилась на автовокзал. Такси под ночь вышло дорого. Она сокрушалась, что с таким успехом можно было до Верхнегорска доехать на попутках, но мать с ней не советовалась – решила всё в одночасье и уехала к тете Наде, её давней подруге, а дочь выслала куда-то далеко, в полную неизвестность. Однако в этом были и свои преимущества – завтра Айхылу не увидит своего пьяного отца. Судя по размаху пирушки, запой обещал быть долгим, а потом он будет ещё месяц отходить, месяц ломать его будет как щепку, так что лето в каком-то захолустье звучало лучше, чем в собственном доме.

Под слабым светом ламп бесновались мотыльки и мушки. Платформа пустовала. Ночь разливалась душным июньским воздухом. Айхылу сидела одна-одинёшенька с дорожной сумкой и рюкзаком, разглядывая, как облачко насекомых бьётся о стекло лампы безутешно, безостановочно. Невольно она подумала, что и мать так билась с отцом уже много лет. Терпела, ведь у башкирок её рода так положено. Айхылу казалось, что этим намеренным заточением с одним мужчиной мать пыталась сохранить хоть каплю потерянной чести при побеге. Дважды замужние в её понимании были падшими женщинами, и она терпела. Терпела и Айхылу, невольно подчиняясь их женскому девизу.

Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось сообщение от незнакомого номера «будешь в Магнитке, позвони. Эльмир». Айхылу убрала телефон. Вздохнула. Тело клонило в сон, но впереди ждало около семи часов дороги в тесном автобусе и какой-то Эльмир маячил на горизонте.

Вскоре стали подходить люди. Сонные они волокли за собой свои пожитки, становились на платформу и ждали один единственный ночной автобус до Верхнегорска.

Айхылу рассматривала мотыльков, их стало как будто больше: точно лёгкая вуаль они окружали лампу с единственной целью – добраться до огонька и сгореть.

Прибыл автобус. На платформу вышла тучная и злая женщина в желтайке: теребила в руках засаленные бумаги, бросала грозные взгляды на пассажиров.

– На багаж билет где? – громко говорила она какому-то старику.

– Ась? Не слыхаю я – отвечал он.

Айхылу переминалась с ноги на ногу в конце очереди. Люди роптали на старика.

– Багаж, ба-гаж. Билет на него – повторяла хмурая женщина, тыкая бумагами в клетчатую сумку.

– Ась? Вот билет – большой белый лист дрожал в стариковских сухожильных руках.

Женщина театрально закатила глаза. Айхылу усмехнулась, догадываясь, что белый лист – это билет, который старику купили онлайн и как непутевому распечатали, а о багаже никто не подумал.

– Да не тот! Идите на кассу…

– Давайте я схожу – предложила Айхылу.

Старик мял в руках бумажку, не слышал, смущался.

– Сходи, а то мы тут вечность стоять будем. Садись, дед, купят тебе.

Айхылу подумала, что денег ей точно не выбить из этого деда, но отчего-то было плевать. Мать с детства закладывала в её голову мысль о том, что стариков надо уважать и помогать, даже если сама нуждаешься в помощи.

Автобус тронулся, весь скрипя и покачиваясь. Свет погас, кто-то болтал, кто-то ужинал, так что по салону потянуло копчёностями. Айхылу не любила этот запах, так пахли попойки отца, и она весело отметила про себя, что завтра его уже не будет в её жизнь, но в глубине души понимала, что это временный разрыв. Не первый раз мать порывалась уйти, но делалось это всегда, чтобы вразумить алкаша-мужа, а значит пара недель в неизвестном ей Сибае и Айхылу вновь окажется на пороге отчего дома.

– Я на входе на вокзал – говорила в телефон Айхылу. Задорный голос обещал прийти с минуты на минуту – хорошо.

Автобус прибыл в пять утра. Тело дрожало от прохладного ветерка. Люди быстро разбредались по улицам; шумно и недовольно волокли вещи. Вокзал в Верхнегорске был большой и битком набитый даже в ранние часы весьма неприглядными личностями.

Айхылу не пугалась, она два года жила в большом городе и привыкла к самой разношёрстной толпе. Больше она боялась, что в таинственном Сибае будут проблемы с интернетом. Это была её последняя связь с миром – с миром весёлых подружек из общежития; с миром сплетен и пересудов; с миром приложений для знакомств, которые в её бытности стали приятным времяпрепровождением.

С некой тоской она вспоминала, как в последний месяц учёбы подружка, она же соседка по комнате, Олеся нашла себе после долгой череды свиданий статного и взрослого мужчину. Их романтическая связь стремительно и интересно развивалась. Айхылу любила послушать её истории, как и истории остальных девочек с этажа. Эти слащавые любовные рассказики, эти живые девичьи эмоции завораживали, вызывали лёгкую зависть, и она слушала. Она всех слушала: мать, пьяного отца, подруг, а её обычно не слушал никто, да и рассказывать было особо не о чем.

Наверно, а может и всецело эта поездка становилась самым ярким событием в жизни Айхылу. Не было под боком бойких подруг из города. Обычно они отвечали за решительность, разговорчивость и сноровистость, а Айхылу отвечала скорее за тень, чем за определённого человека. Так что впервые она была отдана на откуп самой себе, но ещё не осознала всю ценность неповторимого мгновения. Пока она только вылавливала в толпе случайных пареньков глазами, угадывая в чужих лицах своего двоюродного брата Эльмира. Было скучно. Сонно тянулись мысли в голове о том, как долго в этот раз продержит осаду мать, прежде чем заскучает по отцу, и как скоро всё вернётся на круги своя. Вечерние мысли о жизни без неисправимого пропойцы сменились унылой трезвостью. Очевидность скорого исхода резала по сердцу как ножом – для серьёзных перемен в судьбе её семьи нужно что-то посерьёзней, чем вполне привычный запой отца.

– Айхылу? – спросил мужской голос, и она обернулась. Среднего роста парнишка, больше тянувший на подростка, смотрел узкими глазами с любопытством – я Эльмир.

– Привет, да, рада знакомству – поспешила ответить Айхылу и начала поднимать вещи.

Эльмир перехватил её сумку и бодро зашагал, петляя между людьми. Черные волосы топорщились смешным ёжиком на его голове. Ноги были обуты в обычные шлепанцы, судя по истрепанному виду, повидавшие куда больше, чем Айхылу. Такой Эльмир был весь простой как три копейки. А солнце уже выглядывало на небе и обещало изнуряюще жаркий день.

– Учусь в медицинском – уже в машине рассказывала Айхылу. Эльмир буквально заваливал её прорвой вопросов без всякого смущения.

– Ого, так ты врач? – живо удивлялся он, выпучивая глаза на дорогу.

– До врача мне ещё очень далеко – вяло отвечала Айхылу.

В карих донышках глаз отражались серые улицы промышленного города. Где-то за рекой дымились, точно отцовские сигареты, трубы. Люди спешили потоками на работу, прыгали в автобусы и маршрутные такси, а старая шестёрка Эльмира катила по улицам, урча изнежившимся на весеннем солнце котом.

– А я вот техникум в Сибае заканчиваю. Девушку ищу. У тебя нет случайно свободных подружек? – он весело ей подмигнул, Айхылу покачала головой.

Свободных подруг была уйма, только вот они её на смех поднимут, если она им в качестве сердечного избранника предложит пацанёнка на гнилой шестёрке. Нет, девочки из общежития ловили на свои удочки состоятельных дяденек, а не молодых ребят из глуши.

– Нет, у меня мало друзей – отвечала она и глянула в телефон.

Олеся уже написала ей целый том голосовых сообщений, но из уважения к родственникам Айхылу не читала, не втыкала наушники в уши, а продолжала вести ненавязчивый разговор.

– О, в Басае полно у тебя друзей сыщется. Туда на лето вся родня съезжается. Я поеду, братишка по отцу, две сестры, но они мелкие, школьницы все, но знаешь, весёлые дуры! – он рассмеялся.

– Басай? Я думала Сибай – уточнила Айхылу.

– Не, сперва, конечно, в Сибай покатим, там родня уже стол накрывает. А жить-то ты будешь у Зухры-ханум в Басае. Барана наверно уже зарезали, беш будет жирный – он похлопал себя по тощему животу.

Айхылу задумалась. Особой разницы между Басаем и Сибаем она не подмечала, потому что ни тот, ни другой не видела. Полагала, что это тоже какой-то маленький городок и не беспокоилась.

– Беш любишь?

– Люблю – кивала она.

– А лапшу катать умеешь?

Айхылу умела, но не любила. Эти огромные лепёшки мать заставляла катать часами, потом они сушились по всей квартире, что и мухе присесть негде было. Приготовление бешбармака можно было назвать настоящим ритуалом. О дне варки бешбармака мать сообщала заранее, и вся другая работа по дому ставилась на паузу.

– Умею – вздохнула Айхылу.

– А я нет. Зато разок от матери скалкой по хребтине получил – с досадой добавил Эльмир.

Айхылу усмехнулась с ужасом, знала она эти скалки – огромная палка длиною с руку и толщиною тоже с руку. Она прикинула насколько это больно получить такой по спине и решила, что Эльмиру досталось с лихвой.

– Я, понимаете ли, слепил одну лепёшку. А эт нифига не я был! Эт младший Азамат пакостил. Вечно мне за него прилетает – ворчал Эльмир.

– А ты живешь с родителями?

– Конечно, мне от дома до техникума ехать-то фигня – Айхылу кивала, примерно понимая образ жизни своего брата. Таких ребят девушки её статуса студентки предпочитали обходить стороной – а ты на башкирском не говоришь?

– Нет. А это проблема?

– Не, ты что, молодняк весь на русском балакает, ну мы эти как их… – он задумался.

– Билингвы?

– Да, точно, они самые. А так может старики к тебе придерутся, мол чего башкирский не учишь, но ты кивай, да в голову не бери. Они так всем в уши льют. Старики, чего с них взять. Картатай вообще на старости лет свихнулся, арабский вздумал учить и весь дом заставляет намаз совершать. Потому я к вашим с ночёвкой не суюсь – он рассмеялся, потом затих – нет, я по исламу, конечно, стараюсь жить, но терпиловки вставать в пять утра у меня не хватает. Потом вот, тоже состарюсь и буду коран читать.

Айхылу кивала, вспоминая скромные традиции матери складывать ладошки после всякого приёма пищи. Невольно и Айхылу подчинялась неведомым традициям, складывала ладошки лодочкой, с минуту, пока мать бормочет молитву, смотрела на изгибы линий на ладонях, а потом, как бормотание стихало, делала движение будто умывается, и весь стол вставал.

– Там-то? Там карьер, вот от нашего района вообще рукой подать. Мы мальцами там лазали, но сейчас уже не интересно – рассказывал Эльмир, когда они въехали в таинственный Сибай. Город оказался уютным и удивительно чистым. Дороги не были забиты машинами, отчего дышалось как будто бы легче – мы в посёлок Горный. Пока по всей родне проедешь, наверно уже к выходным в Басай поедем.

– Тут наверно шахтеров много живет?

– Да нет, уже нет. Добыча-то почти на нет сошла. Так, по мелочи. Батя мне рассказывал, мол раньше белазы круглые сутки гоняли. Отвалы, вон они, кстати, как горы росли на глазах. А теперь похерили, ну или добывать нечего, я хрен его знает. Но работы в городе мало – Айхылу смотрела как мимо прокатил грузовик, грохоча пустым кузовом, – не, это камаз обычный. Белазы больше раза в три.

В доме какой-то троюродной бабушки толклись люди. Айхылу, к её удивлению, встречали со слезами на глазах. Все её обнимали, вели в дом по вязаным коврикам. Она осматривалась по сторонам, постоянно с кем-то здоровалась, отвечала про мать, и все женщины в унисон вздыхали, заслышав только намёк на слово развод.

Здесь были старики и дети, были молодые парни и девушки её возраста, но все как один приходились ей каким-то боком родственниками. На десятом имени Айхылу решила, что её короткой памяти едва ли хватит на такое количество имён и перестала запоминать, как и кого зовут.

Башкирская речь лилась тут и там вперемешку с русской. В бурной всеобщей болтовне в одном предложении бок о бок стояли русские и башкирские слова, так что иногда Айхылу улавливала смысл разговоров. Больше всего ей понравились две сестрёнки Ляйсан и Гузель. Погодки, одной шестнадцать, другой пятнадцать были так на друг дружку похожи, что казалось были близняшками. Шумные, смешливые, они сразу перехватили Айхылу в свои руки, споря по какой-то мелочи с Эльмиром, и тот ушёл в тень. Девушки были говорливы, всё про всех рассказывали, но силы Айхылу после ночной дороги были на исходе, хотелось спать, а впереди был только жирный завтрак, больше походивший на мировое застолье.

– Мы каждое лето в Басае у бабули. Там мало, конечно, ребят нашего возраста, но есть. Много кто летом приезжает, а зимой там делать нечего – рассказывала Гузель.

– А интернет там ловит? – спросила Айхылу.

– Ну мэтеэс плохо ловит, но есть связь, конечно – кивала Гузель – Эльмир тебя повезёт?

– Вроде да – отвечала Айхылу, переваривая слово «мэтеэс», которое так и резало слух.

– Да ты, если что с нами поезжай. Нас папа возит. Хоть ни в этой чёртовой шахе трястись.

– Чего ты мою ласточку засираешь? – огрызнулся Эльмир и девушки прыснули хохотом.

За обедом какой-то плечистый бородатый дед забормотал на арабском и ещё долго говорил непонятные далёкие слова. Айхылу изучала ладони, успокаивая себя мыслью, что у неё не «мэтеэс», а «йота», а значит в глухой деревеньке будет не так уж и скучно, главное подальше от отца. Хотелось уже прослушать сообщения Олеси, позвонить Тане и узнать, как прошло её первое свидание с тем женатым мужчиной, в общем хотелось собрать сплетен и почувствовать себя причастной к тому, к чему она никакого отношения не имела.

Неделю, как пророчил Эльмир, Айхылу таскали по всем родственникам в Сибае. Она съела в общей сложности не меньше пяти литров бешбармака, пару коробок чак-чака, может около банки сметаны и уйму всего того, от чего желудок, не привыкший к такой плотной кухне, заворачивался в узел. Но гены к концу недели будто вспомнили свои корни, и раздутый живот начал свыкаться с местным рационом, и Айхылу с большим рвением принялась уплетать жирнючие блюда. Между тем она познакомилась, как ей казалось, по крайней мере с пятьюдесятью ребятами и девушками её возраста, кто, как и все остальные приходились ей роднёй. Упрёки по поводу незнания родного языка вызывали бурю споров, к которым она отношения не имела. Тут всегда оказывалась какая-то современная бойкая тётка лет сорока, что уверенно катила бочку на стариков и отстаивала ненужность изучения башкирского. Тётки попадались всегда разные, споры разгорались до невозможности одинаковые.

– И как он? – спросила Айхылу.

Ночь клубилась дымом топлёной бани. Плаксивым лаем надрывалась собака, а в доме бушевала в этот раз тетка Марьяна, с горячим рвением отстаивавшая то, за что сама Айхылу даже не планировала бороться.

– Ой, он чудо, просто чудо! Я разведу его на новенький айфон. А Светку помнишь с нижнего этажа? Ну эту, у неё ещё губы накачаны. Ну так вот, она говорят залетела от паренька с четвёртого курса, какой-то малолетний дурак, вообще не говори! – Айхылу и не говорила, слушала, разглядывая, как мечутся мотыльки под крышей бани, где ещё горела одинокая лампочка, – а ведь она говорила, что замуж только за богатого. Но мой, ну это просто рубь золотой. Цветы, ухаживания, в постели тоже всё ничего такое – Олеся хихикала, Айхылу задрала голову к небу и удивилась, здесь были видны звёзды, куда лучше, чем в её родном городке – а Таня зря с женатым крутит. Вообще я этого не одобряю. Ну разве мало свободных мужиков? Ну вот я ведь нашла. Вообще она головой не думает. Может он ей заливает, что уйдёт из семьи, но всё враки. Ребёнок все–таки.

– Угу – протянула Айхылу не замечая, что рассказ её не так много трогает, как тот факт, что кроме Большой медведицы она больше ни одного созвездия не знает. Устыдилась.

– Но она говорит любовь. Ага, любовь. Ему лишь бы молодуху затащить в постель. Ей о будущем надо подумать. Я вот иногда так думаю…

– Мы вчера с ним пять часов разговаривали. Представляешь, пять?!

Айхылу не сразу осознала, что говорит уже не с Олесей, а с Таней. Чудным образом выпал из её головы короткий отрезок времени, занятый сменой собеседников. Она напрягалась, пытаясь понять, чего лишнего ляпнуть с Таней нельзя, что можно было с Олесей.

– Он меня понимает, как никто! Мне кажется, мы говорим на одном языке, он чуткий до эмоций.

– Какой молодец – поддакивала вовремя Айхылу, гугля попутно названия созвездий и пытаясь их найти в небесной черноте.

После ночной поездки неделю назад ей ещё пару дней было по привычке интересно узнать все сплетни. По-прежнему речь шла о любви и деньгах, и она с удивлением замечала, как слух ее подводит, пропуская мимо множество мелочей. Казалось, в её восприятие мог укладываться только один определенный вес сплетен, который подруги регулярно превышали, потому срабатывал аварийный сброс, и половины Айхылу и не слышала. А может не слушала потому, что сама такой жизнью не жила ни там и ни здесь уж тем более. Здесь был ежедневный шабаш: родственник, гулянья и бедные барашки. Последних резали чуть не каждый день, и Айхылу иронично заключала, что её приезд для баранов не меньше, чем явление всех всадников апокалипсиса.

– Олеся помешана на выгоде, она меркантильна до мозга костей. Мы с ней на днях поругались, она мне сказала, знаешь что?

– Что?

– Чтоб я башку включила, мол, с Вадиком будущего нет. Вот ты заметила, как она эти курсы саморазвития прошла, так прям считает себя великим оракулом? – пыхтела Таня от злобы – мы говорили с Вадиком о многом. Он просыпается и пишет мне, засыпает и звонит или пишет. Всегда такой ласковый. Боже, он словно мой личный психолог, лечит мои травмы – Айхылу пыталась припомнить о каких именно травмах идёт речь, но не смогла. Танина жизнь в её понимании была апогеем благополучия – Айхылу, это любовь, истинная любовь!

– О мой Бог – прошептала Айхылу, выбираясь из машины.

Басай оказался не просто деревней, он был по её меркам самой маленькой и самой оторванной от цивилизации деревенькой в мире.

Эльмир прихватил её сумки, пнул ногой кривую дверь, и она, истошно скрипя, захлопнулась.

– Пошли, Зухра-ханум заждалась уже – позвал он Айхылу, и они пошли к приземистому домишке, выкрашенному синей краской, которая давно выцвела и облазила, точно змея, снимающая старую кожу.

Перед домом зубцами утыкались в небо большие ворота, украшенные резными рисунками и неизменным символом Башкортостана – кураем. Айхылу с трудом открыла увесистую дверь и уставилась в маленький садик перед домом. Они пошли по узкой тропке, потом поднялись по деревянным коричневым ступенькам, миновали две двери, одна вела на веранду, а вторая в дом. За второй Айхылу ждало озлобленное лицо старухи.

Зухра-ханум будто сошла со страниц детских страшилок. Седые, равными клочками торчащие в разные стороны, волосы. Скрюченные когтистые пальцы, сгорбленная фигура и чёрные впадины всё ненавидящих глаз. Подозрительный взгляд проникал под тонкую шкурку души Айхылу звенящим морозом. Эльмир ласково звал её бабулей, жал костлявую руку двумя руками, что-то приговаривая на башкирском. Айхылу неуверенно проделала всё то же самое и села на скамью, покрытую вязаным ковриком. В доме была только одна комната и маленькая кухня, переходящая в прихожую.

– Спать будешь на веранде, Зухра-ханум там уже постелила. Комары наверно будут одолевать, но я те от моих принесу пластинки, с ними полегче.

Бабуля накрывала на стол. Старые чашечки с мелкими сколами, блюдца, плетёные корзинки для хлеба расставлялись по цветастой клеёнке. Узоры, алые цветочки-лепесточки на ней давно выцвели, и Айхылу необдуманно сравнивала дом с антикварной лавкой. Чёрно-белые лица с фотографий на стене смотрели с упрёком. Гулко отбивали такт деревянные часы, а на плите посвистывал ржавый чайник.

– А она на русском-то говорит? – шепнула Айхылу.

– Нет, ты чё? Зухра-ханум даже на башкирском мало говорит, а русский и подавно не знает.

Эльмир, напротив, чувствовал себя как дома. Таскал пряники со шкафа, хрумкал печеньем, и Зухра-ханум радушно похлопывала его по спине, что-то приговаривая.

– Замечательно – с отчаянием выдохнула Айхылу и села за стол.

Какие-то слова на русском бабуля знала и всю следующую неделю орудовала этим скромным запасом русских слов. Этих нескольких выражений с лихвой хватало, чтобы запрячь внучку в работу от рассвета до заката. Гоняла её бабуля по всему дому, только пух летел, будто и не было меж ними родства. Только первые два дня Айхылу именовалась гостьей, а все остальные, как ей казалось, прослыла рабом. Она потела над плитой, рвала с остервенением сорняки на кривых грядках, мела пыль по всем углам и выбивала ковры. Зухра-ханум всласть разминала на ней глотку, смешивая русские и башкирские слова, преимущественно нецензурные, и указывала в очередной угол дома или огорода скрюченным пальцем. «Работа!» непременно прибавлялось в конце.

Никакого противления Айхылу не оказывала. В голове упорно шептал материн голос, что так и надобно делать. Теперь ненавистные листы теста Айхылу катала через день, сушила и варила уже до ужаса надоевший бешбармак, а вечерами звонила матери. Перед каждым таким разговором она порывалась сказать, что ей здесь не нравится и она вернётся домой. Потом она вспоминала, что такое дом. Вспоминала скверный аромат отцовских запоев, красные круги под глазами матери от нескончаемых слёз и многое другое. Каким-то чудным образом злая бабка всякий раз выигрывала в споре за то, стоит ли Айхылу жаловаться на печальную участь, и она отмалчивалась.

– Айхылушь, он вчера приходил, трезвый как стёклышко – довольно щебетал голос матери в трубке телефона. Шла вторая неделя заточения Айхылу в деревне Басай – да–да, даже постригся! Спрашивал, как ты там.

– И снова здравствуйте – саркастично сказала Айхылу, – мам, ну мы же это проходили?

– Мы много говорили, вспоминали былое. Надя, конечно, молодец, знает, когда слово вставить, чтобы поддеть его. Но я пока держусь, пусть маринуется.

Айхылу трогала пальцами гнилую штакетину забора на краю огорода. Прикидывала, с какой силой надо его толкнуть, чтобы он наконец рухнул и все несметные богатства грядок бабули пожрали бы козы. Эта мысль её забавляла. Всё, лишь бы не видеть перед собой неизбежного будущего. Пусть лучше забор, пусть бабкин непонятный говор и прорва дел, чем пьяное горе семьи.

– Айхылушь, ведь мы любили, ведь мы были молоды. Я спрашиваю его, что же случилось, а он говорит шайтан попутал. Я его наставляю в мечеть идти.

– Алкаш–исламист, что может быть лучше – ворчала Айхылу, зная, что в таком приподнятом настроении мать её просто не услышит.

– Он пойдет, обещал пойти, Аллах даст, встанет на ноги. Работать устраивается, грузчиком, ага…

– Что? – быстро спросила Айхылу, – а он не работал? – неудержимая дрожь пробежала по её телу.

Учёба в мединституте оплачивалась из денег отца. Он работал в вагоноремонтном депо, получал сносно, и этого «сносно» хватало на год учебы. Конечно, и мать зарабатывала, и Айхылу во время учёбы, но внушительную долю вносил отец. Эта мысль о глубокой зависимости от отцовского кошелька до того больно била по нервам, что мозг не сразу воспринял лавину грядущих проблем.

– Ну-у, он потерял место. Мы ещё попробуем вернуться – уклончиво отвечала мать.

«Мы» пронеслось в голове Айхылу, вот это «мы» всё ломало. Ей бы и хотелось, чтобы мать ушла с концами, но без учёбы они никогда не смогут вырваться из тисков отцовских кулаков. Теперь реальность вылететь из университета проступила на запотевших стёклах её жизни как никогда. Она выдохнула, собиралась с мыслями, быстро подсчитывая, сколько накопила мать.

– Мама, у тебя же отложено на будущий год?

– Да–да, полная сумма, ты не переживай об этом – приговаривала мать, и Айхылу успокоилась, дав себе зарок, что на будущий год будет много работать.

– П-с-с!

Айхылу стояла в полумраке сада, пытаясь разобрать кто топчется за воротами. Мягкая трава вдоль дорожки щекотала голые ступни и холодила ранней росой.

– П-с-с! – надрывался Эльмир из темноты.

– Что ещё за «п-с-с»? – спокойно спросила она. Эльмир захихикал, – я тебе не кот, чтобы мне пыскать.

– Да тихо ты, бабка проснётся и весь дух из меня выбьет – ворчал Эльмир и потянул Айхылу за ворота.

– Ну чего? Вообще хрен она проснётся, хоть в колокол бей.

– Да ага, когда не надо она всегда просыпается.

– Когда не надо она и русский понимает – поддакивала Айхылу, вспоминая как выматерилась при бабуле и получила увесистый подзатыльник.

– Мы это, в бане у Мухаметшариповых собираемся. Пошли? Там самогон есть.

Айхылу раздумывала не больше пары секунд.

– Ща, только телефон возьму – потянулась она к воротам, как Эльмир её сразу одёрнул.

– Да ага, она сразу просечёт. Ой, не помрёшь ты без своего телефона!

В бане было жарко и душно. Топленная вечером для домашних, ночью она набилась молодняком, понаехавшим к родственникам на лето. Айхылу сразу уволокли в дальний угол сестры Гузель и Ляйсан. Обе хихикали, подмигивали.

– Да не самогон, а водка – говорил какой-то парнишка.

На вид ему было лет шестнадцать, и как догадывалась Айхылу – это был очередной её родственник. Парнишка, загорелый до кончиков ушей, хлебнул, закашлялся и передал бутылку дальше. Парни пили, давились, болтали о том, как поедут в следующие выходные в Сибай или Баймак и там непременно сходят в модный ночной клуб. Девушки тоже изъявляли желание проникнуть на взрослую тусовку, но скромнее. Так или иначе собравшиеся усиленно старались казаться взрослее чем они есть.

– Это Замир. Он с другой деревни на моцике приехал. Не родня – добавила Гузель, показывая глазами на того самого загорелого парнишку.

– Он мой – злобно прошипела Ляйсан.

– А чего сразу твой? Всё что, и хорошо, и плохо лежит – всё твоё, так что ли? – обижалась Гузель – он классный, водку привез и нас позвал.

– Ага, он часто сюда приезжает. Спасибо, Замир – ласково сказала Ляйсан, стоило Замиру протянуть ей бутылку. На прыщеватых щеках заиграл румянец.

Пить чистую водку девушки не смогли. Дружно заспорили о том, где раздобыть воды, чтобы разбавить гадкий напиток. Айхылу со скукой наблюдала чем закончится спор.

– Тащи с дома, в соску налей, ну или вон ковша возьми – скомандовал Замир.

– Да меня сразу загонят, а ещё водяру учуют и прибьют. Не-а, ты привёз, ты и ищи воду – отнекивался Эльмир.

– А тут пусто – с грустью сказала Гузель, заглядывая в бочку, где хранилась холодная вода для бани.

– Ну так топились сёдня, конечно, там пусто! Можно до колонки дойти, но это на том конце деревни, да и ночь...

– А у остальных чего? – спросил Замир.

– К Айхылу нельзя, Зухра-ханум бес, ей Богу, а у соседей водокачки во дворах. Чё я тебе средь ночи полезу в чужой двор? Ещё пальнут в зад солью – причитал Эльмир на манер местных мужиков.

– Ну давайте сходим до колонки – предложила Айхылу, и все посмотрели на неё как на дуру.

– Я не пойду, а то на Луну украдут – бросила Ляйсан, парни похихикали.

– Да далеко идти, темно, пока дойдём… – отвечал Эльмир и чесал затылок – пейте так.

– Вот сам и пей! Мне бы хоть закусить чем – обижалась Гузель. 

– Да боже ты мой, детский сад! – Айхылу схватила первое попавшееся ведро и пошла на выход.

– Да стой! Ты что, примета плохая – остановила её Ляйсан загородив собой проход

– Какая ещё примета? Я не верю…

– С пустым ведром, да ночью по воду – бормотала Ляйсан как бабка-ведунья – парни, а чё вы?

– Меня дядя пасёт, мне только до бани и до Айхылу можно, а Замиру вообще лучше здесь не светиться, он, и так, в тот раз подрался – отвечал Эльмир, Замир активно кивал – не местный, таких тут не любили.

– Ну вот, значит иду я.

– Нет! Украдёт! – завопила Гузель – будешь на Луне жить! – Айхылу смерила её подозрительным взглядом раздумывая, как давно две сестры свихнулись, по её догадкам, они спятили ещё при рождении – Зухру по воду погнали ночью, и демон украл её на Луну!

Парни ржали в голос. Айхылу подхватила ведро и вышла.

– Господи, дурдом – бормотала Айхылу, шагая по пустынной и слабо освещённой улице.

Ведро тихо поскрипывало. Под ноги попадались крупные камни. По слухам, дорогу обещали положить ещё десять лет назад. Дороги так и не случилось лечь среди приземистых домиков, что породило с десяток легенд вроде той, что страшила так Гузель.

– Украл бы он мою Зухру, вот бы житьё пошло – ехидно приговаривала Айхылу.

Улица безмолвствовала. Деревня давно обеднела на молодёжь. Весь костяк жителей составляли старики да старухи, привыкшие к рабочему режиму: ложились рано и вставали ещё раньше, будто ждало хозяйство, будто мычали не доенные, да не выпасенные коровы. Айхылу шла, разглядывая милые резные рамы окон. Веяло былой красотой деревни в её лучшие годы. И дышалось здесь легко, и спалось беспробудно сладко, а люди все какие-то по-деревенски простые, без замашек на дороговизну. Она прошла маленькую школу и вспомнила старую колонку на краю деревни, которую видела в первый день своего приезда.

– М-да, далековато будет, ну ладно.

Колонка скрипела и тужилась под рукой Айхылу, но ни капли из себя не выжала. Ржавчина сыпалась с рукоятки, окрашивая белые ладошки рыжиной.

– Да блин! – выругалась она.

Ничего не выходило. Даже пинок ногой ничего не изменил. Пинала не от злобы, а в надежде, что ржавчина, где-то отпадёт и дело пойдёт на лад. Не отпала. Ручка намертво застряла в одном положении. Айхылу чесала голову, глядя в непроглядную темноту за деревней.

– Ну вот и попили малолетки – подытожила она и прихватила скрипучее ведро в руку.

Душный воздух степи раскололся от мерного цоканья тяжёлых копыт. Айхылу резко обернулась на звук и замерла. По грунтовой дороге, медленно выступая из тьмы, двигался чёрный конь. В седле покачивался странно разодетый наездник. Казалось, он был обряжен в цветастый ковёр, сдёрнутый с пола, и слегка выбитый от пыли.

Айхылу сглотнула ком в горле, на ходу выдумывая причину, чего она делает на другом конце деревни с пустым ведром да в такое время. Между тем конь повернулся боком и остановился, нетерпеливо перебирая копытами. Лёгкая пыль поднималась с грунтовки.

Наездник с интересом всматривался в Айхылу, Айхылу с затаённым страхом всматривалась в него. Однако расстояние между ними было довольно велико, чтобы признать друг в друге знакомцев или просто увериться, что человек напротив не представляет угрозы. В одном была убеждена Айхылу – большой ковер на плечах наездника был цветастым плащом, что всё же не умаляло странности чудака на коне.

«Зухра осталась одна-одинёшенька, а мачеха её страшно невзлюбила – лилась старая башкирская сказка с уст матери. Айхылу куталась в одеяло и сонными глазами смотрела на маму, – заставляла работать и днём, и ночью. Соседки жалели сиротинушку, подкидывали ей хлеба, да кумыс наливали, но к мачехе девочки не лезли, нельзя в чужой дом нос совать, да и побаивались её. Так Зухра и жила, ночами утыкалась в душистую подушку и плакала горючими слезами. Звала мамочку, просила забрать к себе, просила послать за ней ангелов небесных и закончить её страдания. Мамочка не слышала её, давно она оставила свою малышку и не ведала, как живётся сиротинушке под крышей злой мачехи. Однажды Зухра так забегалась за скотом, что забыла в дом воды снести. Разгневалась в ту ночь мачеха, схватила коромысло, сунула Зухре и приказала идти набрать воды. Зухра просила не пускать, ночь на дворе, страшно. Мачеха не послушала её и выгнала из дому, бросив к воротам два ведра. Шла Зухра по улице, озиралась по сторонам, и на каждый шорох сердечко её замирало от страха. А над степью лик луны поднялся, ясный, полный такой, будто упился он кумыса и плыл себе среди звёзд.

– Спасибо, месяц, друг мой, без тебя совсем боязно было – благодарила его Зухра. Месяц молчал – тяжко мне живётся, месяц друг мой, тяжко, не могу я больше! День и ночь работаю, руки в кровь стираю, а мачеха всё недовольна. Да что я ж впрямь так виновата, что на свет божий родилась?! Друг мой месяц, забрал бы ты меня к себе, забрал, души бы в тебе не чаяла, бешбармак бы варила самый вкусный, кумыс бы лила тебе на уста самый крепкий…

Айхылу посмотрела на небо и вздрогнула. Полная луна плыла над Басаем. В безоблачном и беззвёздном небе белым серебром рассыпались косые холодные лучи. Вдруг копыта коня звонко застучали. Этот стук ритмично нарастал. Айхылу перевела взгляд, и сердце ухнуло где-то в груди и упало на самое дно худощавого девичьего тела. Конь скакал, выбивая мелкие искорки из крупных булыжников грунтовки. Наездник нагонял, хлопая бока коня хлыстиком. Чёрно-алая туча неслась в звенящей тишине сонной деревни, где ни одно сердце не ворохнулось в эту ночь от тревоги.

В мгновение, охваченная животным ужасом, Айхылу бросила ведро и метнулась в кусты, не разбирая дороги. Ей бы кричать, звать на помощь, но так она бежала, что воздуха в груди не хватало даже пискнуть. Маленькая тень ринулась в колючий малинник. Ветки, не щадя, хлестали по лицу, цеплялись за всклокоченные волосы. Ещё через пару метров она со всего маху врезалась в трухлявый забор, но позабыв про боль и ссадины, принялась карабкаться. На самой вершине забора, когда тень её крестом рассекла горизонт, ноги подвели и сами собой запутались. Смачно ухнуло за забором – это Айхылу мучным мешком рухнула в мягкую землю грядки и, раскинув руки в стороны, затаилась. Где-то вдали завыла собака. За кустами нервно стучали копыта, а потом скоро пошли и пошли, теряя прежний звон, пока окончательно не растворились в ночи.

– Нет у нас в деревне лошадей. Корова наверно приблудилась – спорил Эльмир.

Замир хохотал, созерцая Айхылу, добротно измазанную грязью и присыпанную травой. Бледнее белого полотна бумаги выступало на сером фоне печи испуганное лицо, дрожащие губы поведали историю о том, как сам демон луны гнался за несчастной Айхылу по безлюдной дороге.

– Да лошадь, мать твою! Я что лошадь от коровы не отличу? Совсем меня за дуру-то не держи! – спорила Айхылу.

Пока она носилась по деревне, пока добиралась до бани, молодёжь самостоятельно отыскала воду и знатно наклюкалась. Так что теперь всех только веселила история Айхылу, и даже две сестры смеялись, ехидно поглядывая на Замира.

– У Замира в деревне есть конюшня, но это знаешь как далеко? Какой дурак ночью сюда на коне ломанётся? – не уступал Эльмир.

В ту ночь Айхылу раз десять вставала и бродила по веранде, заглядывая в окна. За забором кучковались дома, вилась пустая грунтовая дорога. Кусала губы, убеждала, что это просто какой-то бред и вздор, и легенды эти все чушь! Так почему бы не уснуть? Мозг вспоминал каждую мелочь: чёрный ретивый конь гнал во всю прыть и к ней; наездник, почему-то не похожий на башкира, потому что ей казалось, что волосы были точно пеплом посыпаны, а глаза серые и большие. Да, откуда ж ты там глаза в такой тьме взяла? – вопрошала она, вскидывая руки к низкому потолку веранды. Ещё один круг – всё те же пустые окна, пустая сонная улица.

– Спёрли ведро-то. Не, ну надо же? Кому тут ведро-то мешало? – возмущался Эльмир на следующее утро.

Айхылу сидела в тени забора, рвала травинки и стыдливо смотрела в синие раскалённое небо. Теперь было отчего стыдиться. В ясном свете дня её ошалелое бегство выглядело нестерпимо смешно. «Купилась на деревенские байки не хуже этих малолеток» – укоряла себя.  

– Может он просто ехал по своим делам? Вот он наверно опешил – усмехнулась Айхылу и тряхнула головой с досады. Какого же ему было созерцать её позорное бегство и не менее позорный прыжок в грядку? А не надорвался ли со смеху, от того, как городская шарахнулась при виде коня? – а забор покрепче бабкиного будет. Выдержал…

– Вот, вот он и спёр! Точно, не местный же. Наши у своих воровать не станут. Да и на ведро смотреть жалко, даже в металл, поди, не примут – рассуждал Эльмир, важно шагая вдоль забора.

Они ждали бабку, та с утра решила ехать в соседнюю деревню за кумысом. Айхылу, как её крепостная, обязана была сопровождать, а Эльмир, как её пособник, отвезти. Тут же нашлись ещё попутчики. Деревня словно жила одним единым умом, и к обеду собралось три машины стариков и молодняка, желавших прокатиться в жаркий денёк до соседей и закупиться кумысом, потолковать, а может даже выпить.

Бабка всех торопила, попрекая леностью и медлительность. Её ничуть не волновало, что она и стала причиной задержки, потому что всё ей было не так. Айхылу даже не вникала в её сбивчивые окрики, таскала яйца, которые они планировали вручить какой-то подруге бабули в той деревне, натягивала платок на голову, чтобы не напекло.

К часу дня шумная компания наконец двинулась в путь. В машину Эльмира подсели ещё и Гузель с Ляйсан, и их бойкая тётка Зифа. Болтливая, смешливая женщина сорока лет, лепетала всю дорогу о том, что муж с вахты привёз ей в подарок шубу, а куда она в шубе летом пойдёт, не сказал. Проблема была серьёзная, но совершенно недооценённая остальными пассажирами, в особенности бабкой Зухрой. Та только фыркнула и пару раз обозвала тётку Зифу дурой, при том на чистом русском.

– Вот эти трое – братья Мустафины, это их отец коней держит, голов сто наверно – рассказывала Гузель, тыкая пальцем в сторону троих взрослых парней, что вышли встречать гостей.

Парни здоровались, вели народ под крышу большого деревянного ангара. Айхылу озиралась, ища глазами сама не зная кого. Лошади лениво бродили за кривым забором, щипали жухлую траву, помахивали длинными хвостами и все были «на одно лицо», как отметила про себя Айхылу.

– Красивые они. Старший уже женат, в городе живет. Младшие работают, тоже в городе, в Сибае, но вроде не женаты. Вот тот, что помладше, вообще хорошенький – указывала Ляйсан на паренька, что нёс две бутылки кумыса.

Айхылу на дух не переносила кумыс, но сегодня покорно пила. Бабуле стоило разок зыркнуть на внучку своими дьяволиными глазищами, и та присосалась к бутылке намертво.

Младший и впрямь был хорош собой: высокий, мускулистый, с орлиным носом и глубоко посаженными глазами. В глазах читалось лёгкое презрение, а руки поигрывали снятыми с коня поводьями, как плетью. Что-то в нём было отталкивающее, но Айхылу не разобрала, что именно.

Вокруг царила необъяснимая суматоха. Почти все болтали на башкирском, громко смеялись, шутливо выругивались. Вскоре из дома вышел хозяин – высокий с большим раздутым животом мужчина лет пятидесяти важно шёл к гостям, а за ним мелко семенила жена, утирая красные ладошки о замызганный чем-то фартук.

Айхылу стояла в сторонке с любопытством наблюдая за новым для неё действом большого башкирского схода. Рядышком шумно шептались Гузель и Ляйсан, в который раз очарованные красотой братьев Мустафиных. Позабытый всеми Эльмир беззаботно упивался кумысом, на моложавых усиках оставалась белёсая полоса.

– Оботрись хоть, свинота – поддела его Айхылу, и Эльмир послушно утёр лицо краем рубашки и по щекам побежал стыдливый румянец.

Солнце припекало, стрекотали кузнечики, а народ всё никак не мог наговориться. Тут и там разливался хохот, делились сплетнями, порицали от всей души власти. Потом мужчины пошли смотреть лошадей, а Айхылу дёрнула за рукав жена Мустафина. В лице её просматривалась накопленная годами усталость, узнавались материны заломы морщин от частых слёз. В остальном она ничем не отличалась от остальных женщин. С годами чуть располнела, чуть сгорбилась. Смеялась, как и все звонко, но уже не по–девичьи, а руки вечно прятались под фартуком.

– Пошли, стол накроем, мужикам выпить надо – торопливо заговорила она. Улыбалась, а уголки губ непокорно шли вниз, придавая лицу выражение грустного клоуна. Этим и купила Айхылу, пустившуюся катать тесто в душной кухоньке большого деревянного дома местных богачей Мустафиных.

– Ты Дильмухометова будешь?

– Ага – поддакивала Айхылу, стирая пот со лба.

– Хорошенькая ты, вся в мать, такая же красавица. А чего на башкирском не говоришь? – ласково спрашивала женщина. В дом вошёл младший из братьев – водку принеси с погреба – скомандовала она, и он тут же вышел – ишь ты, то его в дом не загонишь, то сразу припёрся – она подмигнула Айхылу, а та только поняла, что тема языка отпала сама собой.

– Я так скоро свою забегаловку открою – ворчала себе под нос Айхылу, когда женщина ушла на двор, созывая гостей к столу – бешбармак от Айхылу, а чё, звучит.

– Тебя Айхылу зовут? – спросил мягкий голос за спиной, и она обернулась.

Младший из семьи Мустафиных стоял перед ней с довольной усмешкой на губах. Широкоплечий, остроносый, он не походил на тех башкир, каких привыкла видеть в Басае Айхылу, но не это её смущало, а то, как разило от него мужицким потом.

– Да – кивнула она и продолжила.

– Меня Ринат зовут. Ты надолго в Басае?

Айхылу задумалась. Из последнего разговор с матерью стало ясно, что отец применяет все возможные уловки, а значит срок её заточения может быстро подойти к концу.

– Не знаю, как мать скажет – отозвалась она, а он встал рядом.

– Умело катаешь, как моя мать. А мы тут собирались в выходные в Сибай. Поедешь с нами?

Дверь хлопнула, и дом оживился. Вопрос остался без ответа. Если с кем Айхылу бы и поехала в Сибай, то точно не с ним. Может с Эльмиром, этим молодым дурачком, что строил из себя не весть какого взрослого, но заручился её доверием за этот недолгий срок. С чужими или такими малознакомыми, как Ринат, она бы ни за что не пустилась в дальние сомнительные поездки. Глупо и опасно звучало предложение Мустафина, и потому сразу ушло в небытие.

– Давай на улицу, под навесом поставим, тут не влезем – спорил глава дома, и Айхылу уже поняла, что всё наваренное будет таскать на двор.

– Ну давай, черт тебя побрал! Айхылу! – крикнула его жена, и народ вывалил на улицу.

Мужчины несли столы и скамейки. Вокруг выставленных блюд уже вились мухи, но никого кроме Айхылу это не волновало, да и её тоже, она бегала от дома до навеса без конца и раз пять ударилась ногой о неудобный порожек.

– Чего они рассказывают? – спросила Айхылу у Эльмира, когда стол неприятно притих и все слушали хозяйку дома.

– Да про этого, местного дурочка – шёпотом отвечал Эльмир, – он это, короче, Сашка его зовут. Ему лет двадцать наверно, ну постарше меня будет. Он, короче, с войны вернулся.

Глаза Айхылу округлились.

– А не рано-то ему?

– Да там такая чушь произошла. Он должен был на учёбу ехать, а тут отец слёг, и он за ним давай ухаживать. Мать-то одна не справлялась, больная вся. Ну и этот Сашка профукал свою учёбу и вылетел из ВУЗа, а потом повестка пришла. Отца только схоронить успел, как его забрали. А это было ну той осенью, когда всё началось. Бардак был, чего-то там напутали, и он вместо обычной службы поехал за ленточку.

Айхылу опустила глаза в чашку и покачала головой. Были такие редкие случаи, когда началась мобилизация и какие-то парни первогодки случайно попадали в самое пекло.

– А мать чё, ну служит и служит. Тут народ такой, вопросов не задает, да и муж помер не до этого было. Через полгода от него звонок, там ведь им не давали мобильники, но видимо как-то изловчился малый. И говорит, так и так, я под таким-то посёлком, забери. Ну мать и понеслась в военкомат выяснять, как так он первый год служит и там. Пока бумаги подняли, пока разбирались уже и год прошёл, а он не звонит, не пишет. Те видать тянули, косяк замять пытались, ну местные, чё тупые все, намудрили. А через полгода его ранило, ну хрен его знает, где и как. Осколочное вроде, пол лица в шраме, большой такой, на всю щёку, говорят ему челюсть раздробило, но его в городе выходили. Он хромает, до сих пор правую ногу подволакивает, – Айхылу осмотрела стол, все сидели с грустными лицами, кивали на слова женщины, а она даже прослезилась, – так вот, а мать-то как его увидела, так и померла.

– Как так?

– Ну сердце, не знаю, ты ж у нас врач. Ну вот он один и остался. А он же не местный, приезжие они были. Тут у него родни почти нет, а те, что есть – далеко. Больной весь, пришёл сюда работу просить, ну тетя Махзума сжалилась – он мотнул головой в сторону жены Мустафина, – и взяли его на конюшню. Вот так и живет при Мустафиных, у него дом тут на краю деревни. Они раньше хорошо зарабатывали, пасека у них была большая, там за холмом. Мы все у них мёд брали, хороший, густой такой, а потом отец у него раком заболел и всё они продали, весь бизнес ушёл, тю-тю. Жёстко он говорят болел, от боли орал, но я тогда уже в городе учился, а так по сплетням от тёток узнавал, чего да как.

– Я его знаю – шептала Гузель, подслушав рассказ Эльмира – он ведь не говорит совсем.

– Ну как не говорит – спорил Эльмир, – говорит, ну просто он в школе заикой был, а после службы видать совсем поехал, и вот тетя Махзума сейчас и рассказывает, что он двух слов произнести не может, мол до следующего лета ждать можно, пока он предложение целиком скажет.

Айхылу снова осмотрела стол и поймала на себе хитрый взгляд Рината. Рассказ его очевидно не взволновал, а вот она была тронута, подумав, что ей жаловаться не на что.

– Да он чокнутый, мой батя его видал разок, говорит рожа страшная, ходит в рванье и молчит, даже не здоровается. Всё время за лошадьми ходит – причитала Гузель.

– Ну попробуй нормальным оттуда вернуться, хоть живой остался и то хорошо.

Встреча затянулась, старики напились. Айхылу мыла посуду в закатных лучах солнца возле большой бочки. В холодной воде руки заламывало, она часто вставала, разминая спину и потирая ладони. За забором мирно прохаживались лошади.

– Айхылушь, милая! – крикнула тетя Махзума, и Айхылу закатила глаза, выругалась про себя блаженным матом и обернулась – снеси в дом Сашке, а то он сёдня не ел, только приехал – она показывала на большую чашку с мясом.

– Хорошо – кивнула Айхылу и пошла.

Любопытство, а может жалость снедали её. Деревенских дурачков она ни разу не видела, а Эльмир и сёстры уже столько ей баек рассказали про Сашку, что нельзя было её удержать от этого задания.

– Хорошая у вас внучка, хорошая – говорила Махзума бабуле, та кивала и сжимала кулак показывая, как держит молодую девушку.

На веранде Айхылу столкнулась с Сашкой нос к носу. Он выходил, она входила, и оба встали в проходе. Серые глаза смотрели на неё с подозрением. Айхылу изучала его шрам, жутковатый, он пересекал всю левую щёку до самой скулы. Тонкие губы сжимались, будто пытались удержать в себе слова, которые он и сказать-то не мог. Пепельные волосы лезли в глаза. Айхылу вздрогнула, вспомнив ночь, полную луну и звонкий цокот копыт.

– Тетя Махзума просила… – она не закончила, как Саша взял из её рук чашку, развернулся и пошёл в угол веранды к столу.

Айхылу следила за ним. Он шёл, прихрамывая на одну ногу. Растрёпанные волосы торчали во все стороны точно солома. Потом сел, бросил на Айхылу беглый взгляд и кивнул.

К ночи молодняк собрался за баней. Летняя ночь пахла сыростью и конским навозом. Айхылу сидела на корточках, прижавшись спиной к бревенчатой стене. Ринат стоял подле неё и деловито курил сигарету. Эльмир и сестры стояли рядом, но курить не решались и не спрашивали Рината, как старшего, научить их.

– В Сибае новый клуб открыли, надо сгонять. Мы с братом поедем – горделиво повествовал Ринат. Сёстры переглянулись, в темноте едва ли кто мог рассмотреть их горящие глаза – Айхылу, ты же совершеннолетняя? Поедешь? – спросил он.

– А сколько ему? – туманно спросила она, и Ринат не понял, но понял Эльмир, так как весь день они только и делали, что обсуждали местного дурочка Сашку.

– Двадцать, вроде говорил уже. Ринат, ты ж с ним учился? – спросил Эльмир.

– Вы про кого? Про Санька что ли? – усмехнулся и покачал головой Ринат, неумело стряхивая пальцем пепел с сигареты, – Не-а, я на год младше был, но мы с ним часто на региональные олимпиады ездили. Батя вечно говорит, что башковитый был Сашка, если бы не тот случай. Так бы год отслужил, да учиться пошёл. Но тогда такой сумбур в военкомате был, грех не накосячить. Жалко его, хотя он и в школе мало говорил. Он заика с детства, со своими мог ещё болтать, но, чтобы там при большой толпе, на линейке, не–а, там он только мычал – лицо Рината вдруг помрачнело – а чего ты спрашиваешь?

– Да интересно просто – быстро ответила Айхылу – у меня никого из знакомых не призвали.

Ринат присел рядом с ней на корточки, затушил сигарету.

– Тронулся он, ничего тут интересного нет. Ночами может коней воровать и катается по деревне, как больной. Давеча соседку чуть до инфаркта не довёл, говорит пошла в туалет ночью, а тут он, за домом проскочил. Мы ещё поржали, что она наверно и не донесла.

Все прыснули тихим смехом. Айхылу задумалась.

– А до нас он не ездит? – спросила она, когда смех прекратился.

– Не, ты что? Батя ему шею свернет, так коня загнать, далеко ведь. Да тем более по темноте какой дурак поедет? Тут по деревне свет хоть какой-никакой есть, а дальше по дороге тьма. Вот ночью поедете, посмотришь. Хоть глаз выколи, ни хрена не видно.