Турнир Арканов. Корона для двоих

Можно жить, как карта ляжет. Можно бесконечно стараться истолковать запутанный расклад.

А можно стать шулером, и в каждом рукаве всегда носить по козырю. Таинственно улыбаться, пока на противоположном конце покерного стола рушится чья-то жизнь, и сгребать фишки размашистым жестом.

Опасная логика, рискованный поворот мысли — наверное, с таких идей отец и начинал; странно ждать от себя великой морали, когда тебя воспитал игрок. Но пока мы все на плачущей стороне стола.

— Совсем ослепла, Велата? Не видишь, как тут еще грязно?

Свита из прихвостней подхихикивает сзади, головы игриво высовываются из-за широкой спины Андре — золотого мальчика Цитадели, которому уже почти год ни одно развлечение мира не доставляет столько удовольствия, как надо мной поиздеваться.

Легким движением руки блюдо с мясом и тушеными овощами, которое я буквально только что поставила на до блеска вычищенный стол, переворачивается.

Убью урода.

— Ой, какой же я все-таки неловкий, — театрально всплескивает руками Андре, но хитрую, хищную, приторную улыбочку с лица не снимает. — Ну ничего, тебе же не привыкать, одним часом уборки, одним меньше. Сколько их накопилось… за четыре-то года.

Верховные маги Цитадели свято уверены, что скромность, кротость и физический труд воспитывают в молодых послушниках мощную силу, близость к земле и друг другу. Первые полгода, может, они и правы были. К двадцати годам из меня получилось воспитать только озлобленную Золушку, которая старшим сестрам сама готова помочь в туфельку влезть, и тесак всегда держит наготове.

По уставу мне нужно стыдливо потупить взгляд, схватить тряпку, стараться обратить рутину в медитацию. Как будто я не раздавленную картошку от полов оттираю, а расчищаю путь для собственных потоков магии.

Как-то слабовато там все течет, честно говоря. Может, пора действовать радикально, и наконец подорвать плотину?

Изящные методы не сработали, время доставать тротил.

— Она еще и глухая? — пищит восторженная блондинистая девица, собственнически цепляется длинными пальчиками за локоть парня. — Ущербная, еще и бесполезная!..

Пригнись, красавица, а то вместе со своим Ромео будешь в травме куковать.

Магия ощущается на кончиках пальцев, как статическое электричество, искрится и покалывает; на великие подвиги сил во мне не хватит, а вот на бытовой терроризм — только дайте шанс. Резко, будто из самого ада кто-то его снизу пнул, грязное блюдо взлетает и бьет Андре прямо по носу. Гул от удара, как от гонга, разносится по столовой.

Так вот с каким звуком ломаются носы!.. буду знать.

Визг обеспокоенной подружки звучит звонче любой сирены, но я даже не морщусь — ее перебивает адреналиновый шум крови в ушах.

Впервые за четыре года я чувствую, что у меня есть хоть какая-то власть.

— Ты… — Андре ошарашенно вытирает кровь с лица тыльной стороной ладони, слова выходят хрипло. — Ты мертва, Велата. Совет узнает через пять минут.

Не волнуйся, бусинка, они уже в курсе. Криками твоей дамы сердца можно военную тревогу заменить, будет эффективнее.

            Ладно, отчитывайте, вам же дороже — время на бездарность тратить.

Зал Совета построен так, чтобы заставить тебя почувствовать себя муравьем под лупой. Высокие своды, семь кресел магов, расставленных полукругом, один жалкий стул в центре — для тех, кто провинился.

Я сижу на этом стуле и слушаю, как магистр Вольтен зачитывает список моих грехов монотонным голосом, словно перечисляет позиции в бухгалтерской книге.

— …применение магии против собрата-послушника… нарушение субординации… порча имущества Цитадели…

Справа от него — моя наставница, магистр Эвелина Рош. Лицо непроницаемое, но я ловлю ее взгляд. В нем нет гнева, только усталость. И без того слишком долго она со мной возится тщетно, теперь я еще и проблемы начала приносить.

— Четыре года обучения, — продолжает Вольтен, — и ни малейшего прогресса. Возможно, нам стоит пересмотреть Ваше пребывание в Цитадели, сеньора Велата.

Изгнание. Слово не произнесено, но висит в воздухе, как Дамоклов меч.

Я сжимаю руки на коленях и молчу. Что я могу сказать? Что Андре — надменный ублюдок? Что я устала терпеть? Что четыре года игры в прислугу сломали бы кого угодно?

Они и так все это знают.

— Магистр Вольтен, — вмешивается Эвелина, и ее голос мягок, но непреклонен. — Девочка осознала свою ошибку. Полагаю, выговора будет достаточно. Если коллеги не возражают?

Пауза. Коллеги благоразумно отмалчиваются, ждут, пока старший озвучит безопасную позицию.

— Пусть будет так, — кивает Вольтен наконец. — Но если подобное повторится…

— Не повторится, — обрывает его Эвелина.

Она встает, и ее мантия шелестит, как крылья диковинного, чудовищного насекомого.

— Прошу всех удалиться. Мне нужно поговорить с ученицей наедине.

Когда дверь закрывается за последним магом, Эвелина опускается на стул рядом. Вблизи видны морщинки у глаз, серебро в волосах. Она вдруг выглядит старше, чем я помню — или просто я давно не смотрела на нее так внимательно.

— Ну? — спрашивает она без предисловий. — Что на самом деле у тебя на душе, милочка?

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони несмотря на то, что обрезаю я их всегда коротко, чтобы не мешали трудиться, тьфу.

— Четыре года, — выдыхаю я. — Четыре проклятых года на самой низкой ступени. Я убираю за теми, кто младше меня. Я подношу книги тем, кого учили после меня. А Андре... он пришел два года назад и уже носит золото.

Слова рвутся наружу, как гной из воспаленной раны:

— Я же стараюсь, черт возьми! Но магия... она не слушается. Или ее слишком мало, или я делаю что-то не так, или я проклята, вариантов уже много. И все смотрят на меня, как на пустое место.

Голос срывается на последнем слове, предательская дрожь прорывается, в носу щиплет; меня тянет рыдать и я ненавижу себя за это.

— Те, кто поступил со мной четыре года назад, уже выпустились, — продолжаю я тише, но злее. — Открыли свою практику в Городе. Принимают клиентов. Зарабатывают деньги. А я все еще здесь. Все еще оттираю чужую грязь в надежде, что это пробудит искру.

Последние слова я почти выплевываю — так долго они мариновались у меня на языке, что стали отдавать плесенью.

— Это унизительно.

Эвелина молчит долго, рассматривает меня, как нелепый детский рисунок на стене со свежими обоями — должно было выйти что-то хорошее, но попортилось быстро.  Потом вздыхает так тяжело, что мне становится неловко.

Измотала старушку.

— Я понимаю, как ты устала, Кара, — говорит она наконец, и в ее голосе нет осуждения, только какая-то неведомая мне материнская печаль. — Понимаю, как тебе хочется вырваться. Как кажется, что весь мир движется вперед, а ты застряла на месте. Но ты должна понимать, что быстрые дороги часто ведут к обрыву. Ты хочешь бежать — а судьба велит идти. И, может быть, в этом есть смысл, который ты пока не видишь.

Я поднимаю на нее глаза. При всем уважении, сеньора, вы издеваетесь…

— То есть это доля моя — полы скрести да улыбаться, пока магия из кожи сочиться не начнет прямо с сукровицей?

— Пути судьбы неисповедимы, — мягко отвечает Эвелина. — Иногда они могут быть пройдены лишь прогулочным шагом, а не бегом марафонца. Иногда то, что кажется унижением, на самом деле — подготовка.

Ой, да что вы! Красивые слова, философские и самое главное — бесполезные! Все как надо. Из какого сборника цитат о древней мудрости все это выдернула, интересно?

Я отстраняюсь и складываю руки на груди. Хватит с меня, пожалуй, лекций о морали на сегодня, а то опять взорвусь.

Магистр мое настроение улавливает без ошибки; перевоспитать блудную дочь не удалось, все равно в ней гнев хлещет через край.

— Иди, Кара, — говорит она устало. — Возвращайся на ужин. Только запомни одно: если уж собралась нарушать правила, хотя бы научись так явно не попадаться.

В ее голосе мелькает что-то похожее на иронию. Ладно, это уже больше похоже на мою Эвелину; за столько лет мы с ней стали похожи, как сродняются питомец и хозяин.

Я в этой аналогии, конечно, на месте бешеной, злющей крохотной собачки с глазами навыкате. Еще и рыжая.

Как еще не усыпили, сама не знаю.

Выскальзываю из залы, пока она не передумала. Коридоры Цитадели пусты в этот час — все на ужине. Мои шаги гулким эхом отражаются от каменных стен, и в этом монотонном гуле слышится что-то гнетущее, почти могильное.

Прогулочным шагом… Легко ей говорить.

Я шла четыре года терпеливо, покорно. Делала все, что велели. И что это мне дало? Мозоли, прозвища, тихие истерики в подушку. А сегодня я разбила Андре нос — и впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Может, проблема не в том, что я иду слишком быстро.

Может, проблема в том, что я вообще иду не в ту сторону.

Трапезная гудит, как растревоженный улей. Я останавливаюсь на пороге, и разговоры затихают — сначала за ближайшими столами, потом шок волнами расходится дальше.

Все смотрят на меня.

Странно было ожидать, что инцидент останется незамеченным, а сплетня — нерастрепленной, но к такому вниманию я все равно не привыкла. Интересно, сколько здесь людей мечтали сделать так же, но ярости не хватило?

Андре сидит в окружении своей свиты, но выглядит жалко. Нос заклеен пластырем, под глазом наливается огромный синяк — лиловый, с желтыми краями. Золотая нашивка на мантии все еще сверкает, но теперь она выглядит насмешкой.

Он встречается со мной взглядом и… отводит глаза первым. Что-то темное, но теплое и приятное мурлыкает внутри меня. Бойся, бойся меня, я — злая собака, о которой знак на заборе предупреждал, но ты все равно решил с ней поиграться.

Доигрался, гниль.

Я ем с удовольствием, не спеша, смакуя каждый укус; аппетит просыпается просто зверский, стоит мне потратить хоть искорку моей нищенской магии. Вокруг возобновляются разговоры, все-таки заткнуть рты магам Цитадели надо еще постараться, мы все хуже базарных сплетниц.

Звон колокола прерывает мои мысли, забавно перекликается с недавним звуком металлического блюда о наглое лицо. Все головы поворачиваются к помосту, где стоит магистр Вольтен. Лицо у него каменное, как всегда, но на губах тень улыбки, хитрая, лисья, в руках какая-то бумага, густо усыпанная цветными печатями.

— Внимание! — его усиленный заклятием голос разносится по залу. — Сегодня днем от королевского двора пришла весть.

От неожиданности некоторые даже жевать перестают, чтобы случайно не перебить, не пропустить ничего важного. Это чем мы Короне вдруг могли понадобиться?

— Его Величество объявляет Турнир, победитель будет приглашен на место придворного мага.

На секунду мир вокруг пропадает, замолкает, я будто оказываюсь в аквариуме и через толстые, покатые стенки я вижу, как искажаются лица других послушников. Шепот пробегает по рядам, как ветер по пшеничному полю.

— Цитадель настоятельно рекомендует всем достойным послушникам принять участие. Испытания начнутся через две недели. Подробности вы получите от своих наставников.

Он замолкает, и зал взрывается нестройным хором подростковых голосов. Старшие курсы бурно не реагируют, наоборот, лишь переглядываются в совершенном шоке.

А я сижу одна, и кусок хлеба застревает у меня в горле.

Придворный маг. Должность, о которой мечтает каждый, посмевший ступить на порог Цитадели. Влияние. Богатство. Власть. Прямой путь к вершине, минуя годы бесконечного обучения и унижений.

Шанс.

Первый за четыре года, и я его обязана не упустить.

Как там выразилась эта древность в мантии, «достойные послушники»? Мнением о моих достоинствах он уже успел поделиться, но что ж, если держите в стенах Цитадели сброд, будьте добры запустить на ринг наравне с талантами.

Значит, можно попробовать… если хватит наглости. Здорово, потому что ее у меня — хоть отбавляй.

Я встаю так резко, что стул противно скрипит ножками по полу. Несколько голов испуганно и раздраженно оборачиваются в мою сторону, но мне все равно.

Мне нужно найти Эвелину.

Немедленно.