Твой главный запрет

Я хочу исчезнуть.
Стереть себя ластиком из реальности, как неудачный набросок.
В холле нашего элитного ЖК, как всегда, пахнет чистотой и деньгами. Мёртвый запах. Я натягиваю капюшон огромной толстовки на самый нос, пряча лицо. Только бы не встретить соседей. Только бы не увидеть знакомых отца.
Для них я — ошибка. Пятно на репутации Виктора Сергеевича. Дикая, сорвиголова — так меня называют, когда не знают, как иначе объяснить, что я не вписываюсь. Чудо в перьях, которое позорит фамилию стоптанными кедами и рюкзаком, набитым мятными конфетами, наушниками и таблетками от головы, а не тем, что положено.
Снаружи я смеюсь, шагаю прямо, взгляд дерзкий. Внутри — я вся из тонкого стекла, а в ушах звенит пустота.
Я ныряю в нутро лифта и вдавливаю кнопку пентхауса. Двери начинают смыкаться. Я почти выдыхаю. Почти верю, что спасена.
Но в последнюю секунду в щель просовывается мужская рука.
На запястье блестят часы. На коже — вязь татуировок, уходящих под рукав кожаной куртки.
Двери разъезжаются.
В кабину шагает хаос.
Сначала меня накрывает запах. Табак, осенний дождь, дорогой одеколон и… что-то ещё. Что-то сладкое, душное, женское.
Он входит не один.
На его локте висит кукла. Глянцевая, с ногами от ушей и губами, накачанными до состояния спелой вишни. Она хихикает, что-то шепчет ему на ухо и смотрит на него так, словно он — бог, сошедший на землю.
Я вжимаюсь в угол, стараясь слиться с металлической обшивкой. Превратиться в тень. Они меня даже не замечают. Для таких, как он, я — пустое место. Текстура. Мебель.
Он нажимает кнопку двадцать четвёртого этажа. Лифт трогается, унося нас вверх.
— Ты сумасшедший, — мурлычет девица, обвивая руками его шею.
— Тебе же нравится, — его голос низкий, с хрипотцой.
От этого звука по позвоночнику пробегает разряд.
Он прижимает её к поручню.
Я резко отворачиваюсь, но уже поздно. В тесном пространстве воздух наэлектризовывается. Становится жарко. Я слышу их дыхание, шорох одежды, звук поцелуя.
Мне становится стыдно. Стыд заливает щёки.
Я чувствую себя вуайеристкой, подглядывающей в замочную скважину. Я должна смотреть в пол. Смотреть на свои кеды. Куда угодно.
Но напротив — зеркальная стена.
И она отражает нас троих. Меня — в огромной толстовке, с напряжёнными плечами, закатившую глаза к потолку в показном раздражении. Но взгляд выдаёт смятение. И парня — широкую спину, пальцы, сминающие шёлк на её талии, губы у самой её шеи. Мне кажется, сейчас он её проглотит.
Это красиво. И это отвратительно.
Я ненавижу его. За наглость. За свободу. За то, что он может брать от жизни всё, пока я боюсь даже дышать.
И вдруг, словно почувствовав мой взгляд, он открывает глаза.
Не отрываясь от куклы. Просто поднимает веки. В зеркале наши взгляды встречаются.
Я дёргаюсь, как от удара током. Хочется провалиться сквозь пол, испариться, умереть прямо здесь. Он поймал меня. Видит, как я пялюсь.
И он смотрит.
В его тёмных глазах — спокойствие хищника на своей территории.
Уголок губ дрожит в усмешке. 
Парень подмигивает.
Один раз. Не прерывая поцелуев.
«Нравится шоу, малышка?»
Меня бросает в жар. Сердце проваливается вниз, потом взлетает к горлу. Я задыхаюсь в прямом смысле.
Двери открываются на двадцать четвёртом. Он отстраняется от девицы так же легко, как и прижимал её. Шагает в холл, увлекая её за собой. Не оборачивается.
Двери закрываются, отрезая их от меня. Я остаюсь одна. Но в кабине всё ещё пахнет ими. Дождём, табаком и жаром их тел.
Я касаюсь щеки ледяными пальцами. Ноги дрожат.
Я не знаю, кто он. Не знаю его имени.
Но я точно знаю одно: он — самая опасная личность в этом доме.
И я ненавижу его.
Боже, как же я его ненавижу.

Ярик. Чужой среди своих

Дождь здесь пахнет иначе — гранитом, ландшафтным дизайном и тоской. Не так, как в коттеджном посёлке, где я раньше жил.

Я сижу на капоте своей тачки. Металл под задницей остыл, вода течёт за шиворот, пропитывая косуху, но мне плевать. Холод немного остужает ту дрянь, что кипит внутри.

Джинсы царапают полировку тачки ценой в пятнадцать миллионов. Если бы это увидел кто-то из соседей — вызвали бы дурку. Но двор пуст. В такую погоду хозяева жизни нос на улицу не суют. Только камеры наблюдения пялятся на меня красными диодами со столбов, как стая шакалов.

В правой руке — ребристая поверхность Zippo.
Щёлк. Огонь.
Щёлк. Темнота.

Вдох-выдох.

Единственный звук, который перебивает шум ливня и мысли в голове.

Запрокидываю голову. Капли бьют в лицо, размывая картинку, но свет вижу отчётливо. Двадцать пятый этаж. Пентхаус. Окна во всю стену сияют, как витрина ювелирного. Тёплый свет.

Даже отсюда, с земли, я чувствую, как там пахнет. Лилиями, деньгами и лицемерием. Там, наверху, моя мать чокается хрусталём с новым мужем. Две акулы сливают капиталы в общий аквариум.

Свадьба, твою мать.

А внизу, как приблудный пёс, сижу я. Сын, которого «неудобно» показывать инвесторам. Ошибка молодости. Пятно на белоснежной скатерти её жизни.

Я снова чиркаю зажигалкой. Пламя дрожит на ветру, едва не опаляя ресницы. Они думают, что купили меня. Что посадили в отдельную клетку, дали тачку, кредитку, чтобы я заткнулся. Но они не понимают одного.

Волк в клетке не становится собакой. Он ждёт, когда смотритель забудет запереть засов.

Я затягиваюсь сигаретой, глядя на окна.

— Горько, — выдыхаю вместе с дымом.

Щёлк.

Огонь гаснет.

Катя. Неудобная дочь

Я задыхаюсь.
Дурацкий изумрудный шёлк, стоящий как почка среднестатистического москвича, сжимает рёбра, будто средневековая пыточная машина. Я втягиваю живот так сильно, что перед глазами плывут цветные круги, и дёргаю молнию вверх.

Ткань скрипит. Или это хрустят кости.

Я упираюсь ладонями в холодную мраморную столешницу и решаюсь поднять глаза. Зеркало во всю стену — мой враг номер один. Оно никогда не врёт. И за это я его ненавижу.

Оттуда на меня смотрит нечто.
Не девушка.
Ряженый клоун.

Плечи в этом платье кажутся мне огромными — слишком широкими и грубыми. Руки висят вдоль тела плетями. Стрижка «короче, чем следует», сделанная назло отцу месяц назад, потеряла форму и топорщится над бриллиантовым колье.

«Очаровательна, но не отшлифована», — сказала мне как-то экономка. Я знаю, что она хотела утешить. Но я вижу правду: никакая шлифовка не поможет булыжнику стать бриллиантом.

— Господи, какое убожество, — шепчу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

В углу валяется серое худи. Единственная вещь, в которой я чувствую себя собой, а не манекеном для чужих амбиций. Мне хочется сорвать с себя шёлк, влезть в старые джинсы и исчезнуть.

Дверь гардеробной распахивается без стука. Я вздрагиваю, вжимая голову в плечи.

Виктор Сергеевич никогда не входит в комнаты. Он врывается, заполняя собой пространство.

Он замирает у порога, разглядывая меня взглядом оценщика в ломбарде. Запах его одеколона — тяжёлый, удушливый — вытесняет воздух.

— Не горбись! — говорит отец.

Я выпрямляюсь. Позвоночник становится ледяным стержнем.

— Ты похожа на неформала в платье, Катерина, — выплёвывает он, проходя внутрь и поправляя стопку одежды. — Плечи разверни. Подбородок выше.

— Я стараюсь, пап…

— «Стараюсь» — для неудачников. Мне нужен результат.

Он подходит ближе. Я перестаю дышать. В его глазах нет тепла — только расчёт. Я знаю, что он видит: не дочь, а дефектный актив, который нужно срочно продать, пока срок годности не истёк.

— Сегодня у меня свадьба с Еленой, — цедит он, глядя на моё отражение. — Там будет пресса. Партнёры. Олег.

Я вздрагиваю, услышав это имя.

— Не смей меня позорить, — добавляет отец.

Он хватает меня за подбородок, поворачивая лицо к свету.

— Улыбайся. Молчи. И сделай что-нибудь с этим выражением лица — похожа на надутого хомяка. У тебя месяц, чтобы получить от Олега предложение. Не справишься — ты мне не дочь.

Наконец, он выходит.

Я остаюсь одна перед зеркалом в дурацком платье. Смотрю на своё отражение.

Бракованная кукла.

Катя

Гостиная в квартире отца напоминает музейный зал, в который по ошибке запустили толпу с бокалами шампанского. Здесь душно от запаха духов и лицемерия.

— Горько! — кричит кто-то из родственников.

Я морщусь, делая вид, что поправляю бретельку платья. Отец, Виктор Сергеевич Греков, целует свою жену, Елену Матвеевну. Выглядит это… правильно. Слишком правильно, чтобы быть правдой. Это не просто свадьба, это слияние активов. Две акулы бизнеса решили, что вместе жрать мелкую рыбу будет удобнее.

Отец отстраняется от Елены, берёт микрофон и, постучав по бокалу, требует тишины. Гул голосов стихает.

— Друзья, — его голос звучит уверенно. Хозяин жизни. — Сегодня особенный день. Мы с Еленой объединяем не только наши судьбы, но и империи. Это новый этап. И я рад представить вам человека, который станет ключевой фигурой в нашем холдинге.

Я скучающим взглядом скольжу по лицам гостей, пока отец не произносит имя, от которого у меня внутри всё натягивается, как струна.

— Олег Зайцев. Прошу любить и жаловать. Наш новый партнёр.

Толпа расступается. К отцу подходит Олег.

В чёрном костюме, который сидит на нём как вторая кожа. Высокий, широкоплечий, с холодным взглядом. Он кивает отцу, пожимает руку, а затем…

Отец поворачивает голову и смотрит прямо на меня. Его взгляд тяжёлый. Он словно говорит: «Смотри, Катя. Это твой шанс. Не подведи». Он, наверное, уже всё распланировал. Выгодный брак. Укрепление связей. Я для него — такой же актив, как акции компании.

Я чувствую, как Олег переводит взгляд на меня. В его глазах — лёд. Ни интереса, ни тепла. Только вежливое безразличие.

Я рефлекторно вздёргиваю подбородок. Выпрямляю спину так, что позвоночник хрустит. На губах появляется дерзкая усмешка. Я смотрю на него в упор, всем видом показывая: «Мне плевать. Ты мне неинтересен».

— Поздравляю, — одними губами произносит он, кивая мне, и сразу отворачивается к какому-то чиновнику.

Сердце колотится где-то в горле. Я делаю глоток шампанского, чтобы не выдать дрожь в руках.

Если бы ты знал, папа…

Если бы ты только знал, что мне и правда нравится Олег. Нравится до зуда под кожей. Я наблюдаю за ним уже полгода на этих приёмах. Но он… он никогда на меня не посмотрит. Для него я — папина дочка, прицеп к состоянию. Неинтересная дурочка в дорогой упаковке.

И от этой мысли мне хочется разбить бокал о стену.

А может, мне просто уйти с этого праздника жизни?

Ярик

В моей квартире, которую мать называет «притоном», дым стоит коромыслом. Басы долбят так, что вибрирует пол, а вместе с ним и стаканы на столе.

Я развалился на диване, раскинув руки. Рядом две девицы — кажется, модели, судя по ногам от ушей и пустым взглядам. Одна пытается кормить меня виноградом, другая гладит по груди, расстёгивая рубашку.

— Ярик, ну давай потанцуем, — мурлычет та, что справа. Блондинка. Или крашеная, плевать.

Мне скучно. Алкоголь уже не берёт, музыка раздражает, а эти куклы вызывают только тошноту. Я беру со стола бутылку виски, игнорируя стакан, и делаю глоток прямо из горла. Жидкость катится вниз, но не приносит облегчения.

Внезапно музыка обрывается. Становится тихо, слышно только, как кто-то хихикает в углу.

Я лениво открываю глаза.

В дверях — мать. Прямо в свадебном костюме, поверх которого пальто. Вид у неё такой, будто она вошла в общественный туалет на вокзале. Брезгливость и ярость.

— Вон, — тихо, но так, что стёкла дрожат, произносит она. — Все вон. Сейчас же.

Модели пищат, хватают сумочки и, цокая каблуками, вылетают из квартиры. Друзья-собутыльники растворяются следом. Через минуту мы остаёмся одни.

Я даже не встаю. Сижу, ухмыляясь и крутя бутылку в руках.

— Чем обязан, Елена Матвеевна? Поздравляю со свадьбой. Как там ваш новый муж?

Она подлетает ко мне в два шага. Запах духов перебивает запах перегара.

Звонкая пощёчина обжигает щеку. Голова дёргается, но я не меняю позы. Только ухмылка становится шире.

— Ты… ничтожество, — шипит она, глядя сверху вниз. — Ты понимаешь, что творишь? Сегодня важный день! Слияние с Грековым! А ты устраиваешь… это!

Она обводит рукой комнату, заваленную бутылками и окурками.

— Если кто-то узнает… — голос срывается на визг. — Если кто-то узнает, что ты мой сын и ведёшь себя как последнее быдло… Ты опозоришь нас с Витей! Ты понимаешь это, щенок?

— С Витей, — медленно повторяю я, пробуя имя на вкус. — Боишься, что твой Виктор Сергеевич увидит моё истинное лицо?

— Заткнись! — она замахивается снова, но я перехватываю её руку. — Он и так уже понял, кто ты такой.

Смотрю ей в глаза. В них страх. Не за меня. За репутацию. За деньги.

— Ваша жизнь меня не интересует, — отпускаю её руку и откидываюсь на спинку дивана, закрывая глаза. — Иди к Грекову. Горько.

Она стоит ещё секунду, гневно дыша, потом резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью.

Остаюсь в тишине. Щека горит. Наливаю себе ещё виски. Праздник продолжается.

***

Катя

Я влетаю в лифт, прижимая к груди рюкзак. Мой панцирь — старая толстовка — снова на мне, но руки дрожат. Только бы никого не встретить. Сбежать. Раствориться в каплях дождя.

Двери закрываются, лифт трогается вниз, но почти сразу останавливается. Двадцать четвёртый.

Створки разъезжаются.

Входит Ярик. В этот раз один — без свиты, без девиц. В кабине мгновенно становится нечем дышать. От него несёт алкоголем и чем-то ещё — опасностью, что ли. Костяшки пальцев сбиты. Взгляд — в никуда.

Он даже не смотрит на меня. Я для него — пустое место. Стена. Нажимает кнопку парковки и прислоняется затылком к зеркалу, закрывая глаза.

Я вжимаюсь в угол. Взгляд скользит по его фигуре — не могу удержаться.

— Пялишься, — роняет он, не открывая глаз.

Меня передёргивает.

— Я не пялюсь, — выходит жалко.

Он медленно открывает глаза и смотрит на меня. Окидывает взглядом голые щиколотки, мятое худи, волосы. Лицо ничего не выражает.

— Батя выгнал?

— Ещё чего, — пытаюсь говорить с вызовом, но при нём будто каменею.

Ярик молчит. Смотрит мне в глаза, и от этого взгляда щёки начинают гореть. Он видит мой страх. Видит, как я вцепилась в рюкзак.

— Неудивительно, что выгнал.

Не знаю, что он имел в виду, но понимаю по-своему: я уродина.

— Спасибо за комплимент. — Слёзы подступают к горлу. — Зато мне повезло с мозгами, в отличие от некоторых.

Жду взрыва. Но он делает шаг ко мне. Ёжусь. Ярик нависает. От него жар идёт волнами.

Наклоняется к лицу. Алкоголь бьёт в нос.

— Мозги? — переспрашивает, глядя в душу. — Если у тебя и правда есть мозги, «сестрёнка», держись от меня подальше. Я плохая компания для девочек. Чем дальше, тем целее будешь.

Сестрёнка? Значит, это тот самый сын жены отца. Я что-то слышала о нём. Кажется, он тёмная личность.

Отстраняется.

Двери открываются. Он выходит, руки в карманах.

Выхожу следом. Меня трясёт — сама не знаю почему.

Но в его глазах я увидела ту же тьму, что живёт во мне. Только у него она глубже. И это пугает больше всего.

Дождь хлещет по лицу. Я наматываю круги по району уже второй час. Кроссовки хлюпают, толстовка стала мокрой тряпкой. Мимо проносятся машины, обдают грязью. Всё равно.

В голове крутятся его слова.
«Держись от меня подальше».

Ярослав Медведев. Я даже фамилию его теперь знаю. Пасынок Елены Матвеевны. Мой… сводный брат… От этой мысли становится дурно.

Но дело не в этом. Дело в его глазах. В том, как он смотрел на меня в лифте. Будто видел насквозь. Видел то, что я прячу даже от себя.

Домой возвращаюсь около трёх ночи. В подъезде темно, только дежурная подсветка. Охранник дремлет в будке. Проскальзываю мимо, оставляя мокрые следы на мраморе.

Ключ-карта. Писк замка. Я выдыхаю.

В прихожей темно. Снимаю кроссовки. Только бы добраться до комнаты незамеченной. Не хочу ни с кем говорить, а слушать — тем более. Всё, что нужно — горячий душ, сухая одежда и забыться. Ещё один день позади.

Задвину шторы и снова буду представлять, что мама вернулась и забрала меня. Что она вообще меня не бросала. Что это отец заставил её уехать.

Знаю, это всего лишь фантазии. Но так легче.

— Катерина.

Замираю.

— В кабинет. Немедленно.

Голос отца доносится из кабинета. Вижу силуэт в кресле. Ждал.

— Я переоденусь.

— Потом переоденешься.

Этот тон я знаю. Спорить бессмысленно.

Иду к нему. С волос капает, одежда насквозь. Оставляю за собой мокрые следы.

Вспыхивает свет и после темноты режет глаза. На экране — заставка презентации. «Проект К.О.».

К.О. — Катерина–Олег?

Отец листает что-то в планшете. Я стою. Вода с носков впитывается в ковёр за полмиллиона. Мелкая месть.

Молчит. Его любимый приём — заставить ждать.

Считаю про себя, чтобы не сорваться. Двадцать один, двадцать два…

Слышу, как тикают настенные часы. Тридцать. Капля срывается с волос. Тридцать пять. Он перелистывает страницу, хотя явно не читает.

На сорока восьми поднимает голову.

— Посмотри на себя.

Я смотрю. В стеклянных дверцах шкафа отражается чучело. Мокрые волосы, потёкшая тушь, толстовка липнет к телу.

— На бомжиху похожа.

— Стиль гранж, — огрызаюсь. — В тренде.

Он игнорирует. Щёлкает пультом.

На экране появляется график.

Слайд первый.

— Ожидаемые потери от несостоявшегося слияния с компанией Зайцева — три миллиарда двести миллионов.

Щелчок. Слайд второй.

— Активы, которые мы получим через альянс — недвижимость в Москва-Сити, доля в IT-секторе, выход на азиатские рынки.

Щелчок. Таблицы, диаграммы, проценты.

Я — строчка в бизнес-плане. Актив.

— Будет слайд со мной в свадебном платье? — спрашиваю. — Для инвесторов.

Молчание.

Щелчок.

На экране — фотография. Света с мужем на премии «Финансист года». Она в вечернем платье от Dior, на шее — бриллианты. Он обнимает её за талию.

— Твоя сестра обеспечила контракт с ближневосточными партнёрами. Вышла за правильного человека. Сделка на восемьсот миллионов.

Пауза.

— Даже она справилась. При всей её… ограниченности.

Ограниченность — это про Светины мозги. Она красивая. А красота у нас — валюта.

— Теперь твоя очередь отработать инвестиции.

— Какие инвестиции?

— Элитная школа. Репетиторы. Одежда — которую ты всё равно не носишь. Всё это стоило денег. Моих денег.

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает молчать.

— Олег пока молчит. Уверен, он сомневается, глядя на тебя, хотя я давал прозрачные намёки. Но он мужчина и хочет женщину. И сделка нужна мне больше, чем ему. У тебя есть месяц. Месяц, чтобы он сделал тебе предложение.

Месяц. Чтобы полубог заинтересовался такой, как я.

— А если откажусь?

Отец откладывает планшет. Смотрит на меня. Будто обсуждаем поставку цемента.

— Квартиру на Арбате я продал. Твой трастовый фонд закрыт. Карты заблокирую одним звонком.

Встаёт. Подходит ближе. От него пахнет табаком и властью.

— Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты моя дочь. Значит, будешь делать, как я говорю.

Хочется рассмеяться. Или заплакать. Но я просто смотрю, как уголки его губ приподнимаются. Откидывается в кресле, сплетает пальцы на животе. Даже не смотрит на меня — зачем? Исход предрешён.

Выдерживает паузу. Достаёт из стопки папку. На обложке — «Ярослав Медведев — досье».

— Пополнение в семье.

Открывает. Фотография. Ярик после боя — лицо в крови.

— Сын жены. Драки. Связи с криминалом. — Листает. — Держись от этого отброса подальше.

— Я сама решу.

Слова вырываются раньше, чем успеваю подумать.

— Что ты сказала?

— Не твоё дело, от кого мне держаться подальше.

Тишина.

Он встаёт. Подходит.

— Всё, что касается тебя — моё дело. — Хватает за подбородок. Сжимает до боли. — Если ты опозоришь меня связью с её выродком — любого рода связью, я уничтожу вас обоих. Его посажу. — Отпускает. Я отшатываюсь. — А тебя вышвырну на улицу. Без моих денег долго не протянешь.

Молчу. Хочу и дальше казаться дерзкой, но чувствую, что расплачусь, если скажу хоть слово.

— Завтра ужин с Олегом. Восемь вечера. «Пушкин». Наденешь зелёное платье. И сделай что-нибудь с волосами.

Отец отворачивается. Разговор окончен.

Выхожу. Закрываю дверь.

Как добираюсь до комнаты — не помню. Сползаю по стене на пол.

Смотрю на ладони. Полумесяцы от ногтей. Кровь.

В груди рвётся. Зажимаю рот рукой.

Олег. Завтра ужин с Олегом, который смотрит сквозь меня. Он будет улыбаться, говорить комплименты — и думать о чём-то другом. Может, даже в щёку поцелует из вежливости.

Меня начинает трясти.

Иду в ванную и умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Размазанная тушь. Синяки под глазами. Неудивительно, что он меня не хочет.

Утро. Голова раскалывается. Глаза еле открываются. Подхожу к лифту — «Технические работы». Конечно. Именно сегодня.

Иду по лестнице. Этажом ниже распахивается дверь. Выходит девушка. Длинные ноги, идеальные волосы. Поправляет платье на ходу. За ней — Ярик. Без футболки. Волосы взъерошены.

Сердце колотится.

— Позвонишь? — она оборачивается.

Молчание. Ярик смотрит не на неё. На меня.

Девушка ждёт ещё несколько секунд. Фыркает. Уходит, стуча каблуками.

А он всё смотрит.

Медленный, тяжёлый взгляд скользит от растрёпанных волос к опухшим глазам, к помятому балахону.

Я застываю. Ноги не слушаются.

Ярик первым отводит взгляд. Закрывает дверь.

Считаю до десяти. Иду дальше.

В универ опаздываю на полчаса.

Проскальзываю в аудиторию — лекция уже идёт. Кроссовки предательски скрипят по паркету. Головы поворачиваются одна за другой. Идеальные укладки, свежий макияж, дорогие шмотки. Взгляды скользят по моей промокшей толстовке.

Пробираюсь к свободному месту в третьем ряду. Опускаюсь на стул, стараясь не шуметь, и стягиваю капюшон. Мокрые пряди прилипли к вискам. От меня пахнет дождём и улицей — среди парфюмерного облака аудитории это особенно заметно.

Марина сидит справа. Продолжает что-то печатать в телефоне. Бежевый кашемир без единой складки, волосы уложены прядь к пряди. От неё пахнет дорогими духами.

— Опоздала, — констатирует она, не отрываясь от экрана.

— Пробки. Такси не поймать.

Лёгкий кивок — тема закрыта.

Достаю тетрадь. Пальцы подрагивают от холода. Засовываю руки поглубже в рукава.

Марина, наконец, поворачивается. Её взгляд задерживается на капле, стекающей с моих волос на страницу.

— Кстати, — она разворачивает телефон. — Видела?

На экране — вчерашняя свадьба. Отец и Елена в центре кадра. А там, у фуршета — размытая фигура в изумрудном. Я узнаю себя по сутулой спине.

— Листай комменты, — предлагает Марина с заботливой интонацией подруги.

«Это Катя Грекова?»

«Похоже на девушку из клининга лол»

«Зачем было тащить её на такое мероприятие»

Отвожу глаза.

— Просто подумала, лучше от меня узнаешь. — Марина прячет телефон в сумку.

— Мне плевать на их мнение. Делаю что хочу. А ещё у меня есть мозги.

— Знаешь, Кать, в МГИМО много умных. Но побеждают те, кто умеет подать себя. Ты же понимаешь, как выглядишь сейчас?

Молчу. В отражении окна вижу нас обеих — Марину, похожую на рекламу частной клиники, и себя. Мокрую. Растрёпанную.

Дверь аудитории открывается.

Входит декан. Он сияет.

— Коллеги, прошу внимания. Сегодня у нас мастер-класс от человека, который меняет правила игры на столичном рынке. Новый партнёр холдинга «Греков Групп» — Олег Зайцев.

По рядам пробегает шёпот. Девушки выпрямляют спины. Марина поправляет волосы, достаёт помаду. Воздух в аудитории меняется.

Олег входит. Идёт к кафедре. Тёмно-синий костюм сидит безупречно. Белая рубашка расстёгнута на одну пуговицу. Он ни на кого не смотрит, но кажется, что видит всех.

Он кладёт телефон на кафедру. Опирается руками о стойку.

— Доброе утро. Без прелюдий. Поговорим о рисках при слиянии капиталов.

Голос низкий. Спокойный. Уверенный. Я смотрю на него и не могу отвести взгляд. Он здесь, в моём университете. Это шанс.

Олег перечисляет этапы слияния. Цифры, графики, прогнозы. Делает эффектную паузу.

— Вопросы?

Молчание. Я поднимаю руку. Внутри всё сжимается в комок.

Олег медленно переводит взгляд. Находит меня. Левая бровь чуть приподнимается.

— Да?

Встаю. Колени предательски дрожат, но голос выравниваю:

— При оценке рисков слияния вы проигнорировали репутационный фактор. Токсичные активы холдинга Грекова могут обвалить капитализацию на двадцать процентов. Где в вашей модели этот расчёт?

Специально говорю «холдинг Грекова», а не «холдинг моего отца». Специально держу подбородок выше. Хочу казаться смелой.

Тишина. Марина пинает меня под столом.

Олег улыбается — как взрослый улыбается ребёнку, изображающему серьёзность.

— Похвально, что вы следите за семейным бизнесом, Катерина Викторовна. Но давайте оставим разбор папиных сделок для домашнего ужина? Здесь у нас всё-таки академическая дискуссия.

Смешки. Негромкие, но я их слышу.

Сажусь с громким стуком — пусть думают, что специально. Откидываюсь на спинку стула, закидываю ногу на ногу. Изображаю скуку.

Руки прячу в карманы толстовки. Никто не должен видеть, как дрожат пальцы.

Марина шипит что-то про «совсем с ума сошла». Я пожимаю плечами — мол, так и задумано. Я же местная бунтарка, разве нет? Пусть так и думают.

Хотя если честно... вопрос и правда получился идиотский. Просто хотелось показать, что я тоже что-то понимаю. Что я не пустое место.

Вышло наоборот.

— Следующий вопрос, — говорит Олег, уже не глядя в мою сторону.

Руку тянет Вика с первого ряда. Губы, декольте.

Она чуть наклоняется вперёд, когда встаёт.

— Олег Александрович, какие качества вы больше всего цените в молодых специалистах?

Вопрос из разряда «как вам удаётся быть таким успешным». Банальщина. Жду, что он отошьёт её так же, как меня.

Но нет. Олег поворачивается к ней всем корпусом, улыбка становится заинтересованной.

— Хороший вопрос. Ценю инициативность. Умение правильно презентовать идеи. И, конечно, понимание корпоративной культуры.

Пауза. Он смотрит на неё дольше, чем нужно.

— Пришлите резюме моему секретарю.

Вика сияет. Аудитория гудит. Меня тошнит.

Жду у аудитории. Делаю вид, что изучаю расписание на стенде — уже минут пятнадцать изучаю.

Дверь открывается. Олег выходит в окружении свиты — декан, замдекана, та же Вика держится рядом. Он что-то рассказывает, жестикулирует. Вика смеётся, откидывая волосы.

— Олег Александрович.

Стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.

Он оборачивается. Секунда — и на лице появляется узнавание.

— Коллеги, минутку, — говорит он декану. Подходит. — Катюш, ты что-то хотела?

— Я хотела объяснить, — говорю быстро. — Тот вопрос… Я не хотела смешивать личное. Я изучала отчётность. Там есть риски…

Он смотрит на часы.

— Кать, сегодня у нас ужин. Там и поговорим.

Он тут же отворачивается и уходит.

Я стою у стенда с расписанием. Но больше делать вид, что изучаю его, смысла нет.

Выхожу на улицу. Дождь. Капюшон не надеваю — какая разница.

Вода смывает тушь. Чувствую, как подводка расплывается под глазами. С утра красилась минут двадцать — наносила слой за слоем, как броню. Глупо. Макияж не спрячет то, что все и так видят.

Но каждое утро делаю то же самое. Чем толще слой подводки, тем проще притвориться, что мне плевать.

У входа — чёрный спорткар. Тонировка. Прохожу мимо.

Короткий гудок.

Стекло опускается. Ярик за рулём. Он здесь?

Смотрит.

Сердце проваливается в желудок. Руки в карманы — быстро, пока не заметил, как дрожат.

— Садись.

Молчу. Он выдыхает дым, ждёт.

— Твой отец прислал.

— И ты послушал? — голос дрожит.

Ярик не отвечает, но взгляд его тяжелеет.

Сажусь. Дверь захлопывается. В салоне тепло, тихо. Только дождь по крыше.
Ярик смотрит в окно. Наблюдает, как Олег, садится в «Майбах».

Поворачивается ко мне. Изучает. Я отворачиваюсь.

Мы молчим.