Тыквенный экспресс

Погода сегодня была мерзкая даже для осени и этих болотистых мест. Порывистый влажный ветер напоминал ледяные пальцы, норовящие залезть под воротник. Над головой низко висело сплошное свинцовое полотно туч. Воздух был пропитан едким коктейлем из прелых листьев и сырой земли. Мелкий назойливый дождь моросил с самого утра, поэтому мой плащ с капюшоном давно промок и отяжелел.

Ненавижу Болотный край и осень!

Некроматическая производственная практика закончилась вчера, и через несколько дней я наконец-то рухну на свою привычную, хоть и продавленную кровать в общежитии академии магии Белозерска. Мысль об уютном пледике, какао и любимой подушечке — единственный лучик в окружающем мраке. Но до этого предстоит трястись четыре долгих утомительных дня в поезде. Одно радовало: там будет тепло и сухо. А если повезет с соседями, то, пожалуй, я буду чувствовать себя совсем счастливой!

Судьба распорядилась так, что в Темном Яре из всей нашей группы практиковалась только я. Там не требовалось больше людей, зато практику оплачивали и предоставляли питание и жилье.

Жадность победила.

Небольшой погост, вечно пьяный старик-смотритель да беспокойные мертвецы, которых то и дело приходилось усмирять — вот и все мои развлечения двух последних месяцев. Хотелось домой. В цивилизацию. И хоть что-то съесть, кроме сухарей и тушенки.

А вот с этим были проблемы. Скрипучая телега, на которой в обычное время возили гробы, высадила меня где-то в кромешной тьме, недалеко от полузаброшенной станции «Чертов Брод». Запряженная в нее едва живая взмыленная кляча хрипло вздохнула.

От деревянного здания с затянутыми пылью окнами веяло таким запустением, что даже мне, некромантке в третьем поколении, привыкшей к могильному холоду, стало слегка не по себе. Вокруг темень, сгущающаяся с каждой минутой. Только редкие фонари, мигающие в предсмертных судорогах на перроне, бросали желтые неровные пятна света на лужи и треснутый асфальт.

Платформа была пустынной со стелящимся по рельсам белесым туманом. Кроме сливающейся с тенями пары неясных фигур вдалеке вокруг я не заметила ни души. Тени казались неестественно длинными, живыми. Они будто тянулись ко мне.

Я откинула за спину длинную, неприлично яркую рыжую косу и потопала по скользкому перрону, размышляя, где бы в этой глуши купить хоть какую-то еду до прихода поезда. И не промокнуть окончательно.

Кажется, удача сегодня была на моей стороне. По перрону, поскрипывая по мокрому асфальту колесиками массивной сумки, деловито спешила бабуля. На боку сумки гордо красовалась кривая надпись: «С пылу с жару!»

Мой желудок жалобно и громко заурчал в такт перестуку колесиков. Бабуля, словно услышав этот позорный звук, резко остановилась прямо рядом со мной. Ее глаза, маленькие и невероятно острые, буравили меня сквозь полумрак.

— Вижу, девица, путь твой долог и полон теней... — Ее голос был похож на скрип несмазанной двери. — Возьми пирожков, подкрепись. Они с... особой начинкой.

Особая начинка? Настораживает, конечно. Но голод взял верх: лучше пирожок с особой начинкой, чем с никакой.

Я достала из кармана плаща помятую купюру мелкого номинала и расплатилась.

Бабуля проворно спрятала банкноту в поясную сумку и закопошилась в ее недрах, выуживая сдачу. Сунула мне в ладонь горсть мелких холодных монет. Одна из них — старая, потемневшая от времени, с почти стершимся неразборчивым гербом — показалась ледяной.

Не придав этому значения, я машинально сунула ее в карман плаща.

Громкий пронзительный гудок и шипение пара разрезали тишину. Тяжелый и темный состав, фыркая и стуча, остановился и окутал перрон белесым влажным облаком. Я схватила свой потертый чемодан, закинула его в тамбур пятого вагона и залезла следом. А когда окинула прощальным взглядом мрачный пустой перрон, бабули на нем уже не было.

Я тащила свой потертый чемодан по проходу старенького скрипучего плацкарта. Этот вагон жил своей шумной навязчивой жизнью, до боли напоминая гигантскую коммунальную квартиру на колесах, где у каждого своя драма, свои запахи и своя громкость.

С самого порога я поняла: надеяться на спокойную поездку было наивно. Для спокойствия надо было брать СВ или купе, а здесь... Здесь царил хаос.
Любимые читатели! В эту осеннюю пору хочется забраться в уютное кресло, слушать дождь, пить тыквенный талле и читать уютные истории. Надеюсь приключения в  "Тыквенном экспрессе" не оставят вас равнодушными. Вас ждет студентка-практикантка,  загадочный "Аркадий", не менее загадочный призрак, любовь и веселая история с легким налетом Хэллоуинской жутинки)))
Чтобы не пропустить проды, добавляйте историю в бибилиотеку, а автор будет благодарен, если вы нажмете на сердечко в карточке книги и оставите комментарий!
В процессе история для вас бесплатно!
Приятного прочтения, ваша Анна Одувалова.

Громоподобно храпел тролль-наемник. Он развалился на нижней полке, выставив в проход покрытые грубой кожей пятки. Род деятельности тролля выдавал поношенный, когда-то, видимо, темно-зеленый китель с потускневшими застежками. Теперь он служил хозяину импровизированным одеялом.

Напротив тролля копошилась семейка гоблинов. Мать с суровым выражением на приплюснутом некрасивом лице усердно чистила какую-то скользкую серебристую рыбину. Едкий запах чешуи и внутренностей уже успел пропитать воздух и смешаться с запахом пота и старого вагона.

На верхней полке над ней, подрагивая при каждом выдохе, сопел ее муж. Его храп был глубоким, басовитым и настолько мощным, что эхом разносился по всему вагону. Иногда звуки сливались с храпом тролля-наемника в один надсадный, пугающий пассажиров рык. А на другой верхней полке уже вовсю дрались двое гоблинских отпрысков, с визгами перекатываясь по жесткому матрацу.

Мать, увлеченная приготовлением неаппетитного ужина, даже внимания на них не обращала.

Я поспешила миновать этот эпицентр семейной жизни, мысленно осенив себя святым знамением.

«Слава праотцам, я еду не с ними».

Миновала я и пару немолодых эльфов, сидевших напротив друг друга у окна. Они ехали одни, но с музыкальными инструментами: между ними на сиденьях аккуратно лежали футляры для скрипки и виолончели, а у ног стояла старая, но добротная арфа в чехле.

Сами эльфы — эльфийская бабушка с седыми, уложенными в тугую косу волосами, и эльфийский дедушка с благородными морщинами — сидели чинно и спокойно. Но я знала: если они окажутся набожными (а они выглядели именно так), то на рассвете нас ждет импровизированный концерт духовных песнопений. Чего мне сейчас совершенно не хотелось.

Свое место 17А я нашла ближе к середине вагона и мысленно поморщилась. Конечно, не семейка гоблинов, но немногим лучше. Напротив моей нижней полки сидела полная, явно измотанная женщина. Ее лицо было бескровным от усталости, глаза смотрели в никуда, а руки механически качали крошечный, орущий на всю мощь своих легких сверток. Звук был пронзительный и истошный, бил прямо по нервам.

Вокруг нее суетился субтильный мужичок, судя по всему, ее муж. Он явно очень хотел помочь. То протягивал бутылочку, то поправлял одеяльце, но совершенно не понимал, что именно сделать, чтобы дитя замолчало. Его движения были нервными и бесполезными. А их старший отпрыск, шкодливый на вид мальчишка лет девяти-десяти, обезьянкой свисал с верхней полки, болтая ногами и с любопытством разглядывая вновь прибывших. Его взгляд, полный озорства и энергии, предвещал мало хорошего.

Делать нечего. Я громко вздохнула, пробормотала невнятное «Здрасьте...» в сторону соседей и начала заталкивать чемодан под нижнюю полку. Мышцы ныли после долгой дороги и таскания багажа.

«Ну ничего, — подумала я, усаживаясь на жесткий матрац и снимая промокший плащ. — Мой маленький сюрприз соседям, возможно, тоже не очень понравится».

Наконец я устроилась на своей нижней полке и блаженно вытянула ноги. Стянула с плеч подозрительно шевелящийся рюкзак, из глубины которого доносилось негромкое, но отчетливое шуршание и поскребывание.

— Сейчас-сейчас, потерпи, — приговаривала я, пытаясь найти место на маленьком столике. Нужно было куда-то поставить клетку с Аркадием.

Общий столик был почти целиком заставлен бутылочками с сосками. В каких-то плескалась детская смесь. Поверх этого хаоса лежали скомканные детские салфетки. Тут же валялся чей-то огрызок яблока, липкий кусок пирога с неясной начинкой и маленький мячик, светящийся в полумраке вагона тусклым желтым светом — единственный чистый предмет в этом беспорядке.

— Простите, мне потребуется немного места, — вежливо, но твердо сказала я, сдвигая чужие вещи к краю стола и освобождая драгоценный пятачок.

На освободившееся пространство я водрузила клетку. И все замерли.