У счастья рыжий хвост

Я ненавижу людей.

Не всех, конечно. Некоторые из них вполне себе съедобны. Но в целом — шумные, вонючие, вечно суетящиеся, как муравьи, перед зимой. И всё же я здесь. В этом южном городе, где воздух пропитан запахом жареной рыбы, рисового вина и человеческой глупости.

Я пришёл сюда не ради любования этими никчёмными смертными. Я пришёл ради сакуры.

Той, что растёт в старом храме на горе. Говорят, её лепестки хранят силу древних духов, а корни пьют соки из самого сердца земли. Она не цвела семьдесят шесть лет. Но этой весной — зацветёт. И я должен быть здесь, когда это случится.

А пока… пока я терплю эту толпу.

Шествуя по ярмарке, стараюсь не касаться плечами этих жалких смертных. Сейчас я тоже выгляжу как простой человек — высокий юноша в тёмно-алых шелках, с лицом, от которого девушки падают в обморок, а мужчины стискивают зубы от зависти. Идеальная маска. Никто не догадается, что под ней скрывается девятихвостый демон, способный вырвать им глотки одним движением когтей.

— Простите! Ой, простите, я не заметила!

Что-то маленькое и тёплое врезается мне в грудь.

Автоматически я ловлю это что-то за тонкие плечи, прежде чем оно отскакивает и падает в грязь. Оно оказывается девушкой.

Она запрокидывает голову, и я вижу её лицо.

Круглые, как у совы, глаза. Нос, слегка вздёрнутый на кончике. Губы, раскрытые в беззвучном «о». И щёки, на которых расцветает румянец, сначала бледно-розовый, потом густо-алый.

Мы стоим так, кажется, целую вечность.

Я чувствую, что её сердце колотится как у испуганной мышки. Слышу её прерывистое дыхание. Вижу, как зрачки расширяются, когда она осознаёт, что я не отпускаю её.

Мне вдруг интересно, какого цвета её глаза. Карие? Или с золотистыми искорками?

— Я… я… — она дёргается, словно птичка в клетке.

Приходится отпустить её.

Она тут же отпрыгивает, кланяется так низко, что чёлка падает ей на глаза, и начинает сыпать извинениями:

— Простите, благородный господин, я не смотрела куда бежала, я…

Я не слушаю.

Она замолкает, заметив, что я не реагирую. Потом, словно решив, что нужно как-то загладить вину, суёт руку в складки своего скромного ханьфу и достаёт…

— Вот! Возьмите, пожалуйста! В знак извинения!

На её ладони лежит сладкая рисовая лепёшка, завёрнутая в бамбуковый лист.

Я смотрю на неё. На лепёшку. Снова на неё.

— Ты предлагаешь демону… еду? — я не собирался говорить это вслух, но сказал.

— Что? — она растерянно моргает.

— Ничего.

Больше не говоря ни слова, забираю лепёшку. Мне плевать на её подарок. Я собираюсь бросить его первому же попавшемуся нищему.

Но…

Но почему-то я кладу её в складки своего рукава.

Девушка улыбается, внезапно, ярко, как солнце, пробившееся сквозь тучи.

— Меня зовут Линь! Если будете в храме на горе, то найдите меня, я угощу вас едой! Я там помогаю!

И прежде чем, я успеваю ответить, она разворачивается и убегает, смешно шлёпая туфлями по грязи.

Я смотрю ей вслед.

Линь.

Глупое имя.

Глупая девушка.

Глупо… что я запомнил её лицо.

Не медля я ухожу с ярмарки, оставляя за спиной шумный водоворот человеческих голосов, смешавшихся в единый назойливый гул, который постепенно растворяется в вечернем воздухе.

Мне нужно проверить кое-что, и потому я отхожу глубже в тень древних деревьев, чьи ветви, подобно иссохшим пальцам, переплелись над головой. Оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никого поблизости нет, и делаю то, что должно быть простым, почти естественным… пытаюсь сбросить этот человеческий облик, маску, под которой скрывается моя истинная суть.

Обычно превращение даётся мне легко, как дыхание: я чувствую, как энергия переливается под кожей, как плоть становится податливой, как кожа покрывается густой шерстью, а кости с лёгким хрустом меняют форму, освобождая меня от этих неудобных человеческих оков, но сейчас... ничего не происходит, будто что-то перекрыло источник моей силы, оставив лишь пустоту там, где должна бушевать мощь древнего демона.

Стиснув зубы, пытаюсь сосредоточиться, заставляя каждую клетку своего тела подчиниться воле… но в ответ ощущаю лишь слабое покалывание вдоль позвоночника, а затем, внезапный, почти болезненный прилив тепла, будто кто-то влил под кожу раскалённый металл.

Я поднимаю руку перед лицом и вижу, как ногти темнеют, вытягиваются, становясь острыми когтями, как волосы вырываются из аккуратной причёски, превращаясь в огненную гриву, и как из-под роскошных одежд выбивается... один-единственный красно-рыжий хвост, пушистый и беспомощный, тогда как остальные восемь, что должны были появиться вместе с ним, отсутствуют, будто их никогда и не было.

Яростно трясу головой, и тогда на макушке появляется пара остроконечных ушей, мягких на ощупь и чутких к каждому шороху, и вот теперь я… ни человек, ни зверь, а нечто промежуточное, уродливое, словно незавершённый набросок. И это невыносимо, потому что я никогда не терял контроль над своей силой, никогда не был слаб, никогда не позволял кому-либо влиять на то, что по праву принадлежит мне.

И тут до меня доходит.

Девушка.

Линь.

Её неловкое прикосновение, её широко раскрытые глаза, её смешная улыбка — всё это было не просто случайностью, а чем-то большим, потому что теперь, когда я думаю о ней, я чувствую, как под кожей снова пробегает тот же странный жар, что и тогда, когда она врезалась в меня.

Как будто...

Как будто она забрала часть меня, даже не осознавая этого.

Сжимаю кулаки, и когти впиваются в ладони, оставляя на коже тонкие царапины, но боль лишь подстёгивает ярость, потому что теперь я знаю, что делать: если эта нелепая, ничем не примечательная человеческая девушка действительно каким-то образом украла мою силу, то она вернёт её. Добровольно или нет, это уже не имеет значения.

Я достаю из складок рукава ту самую рисовую лепёшку, которую она мне дала. Она всё ещё тёплая, будто сохранила в себе частичку её тепла. Зло откусываю, ощущая, как сладость растекается по языку, напоминая её улыбку, такую же нелепую и искреннюю.

Ненавижу сладости.

Но я доедаю лепёшку до конца, словно пытаясь понять, что же в этой девушке такого особенного, а затем поворачиваюсь и иду в сторону храма, туда, где, как она сказала, я могу её найти.

У меня есть цель: девушка, которую нужно разыскать, и сила, которую нужно вернуть.

Но прежде...

Прежде я должен понять, почему от одного лишь воспоминания о её прикосновении моя кожа до сих пор горит.

Утро в храме начиналось всегда одинаково: с первого удара колокола, разгоняющего остатки сна, с запаха благовоний, вплетавшегося в прохладный горный воздух, и с вечного недовольства старой монахини Вэй.

— Линь! — её голос, резкий, как удар хлыста, разорвал тишину внутреннего двора. — Ты опять не заплела волосы как положено! И почему на тебе пятно от чернил? Ты же не ребёнок!

Я резко отшатнулась, едва не уронив метлу из рук, и поспешно поклонилась, так низко, что чуть не стукнулась лбом о деревянную рукоять.

— Простите, почтенная Вэй! — я судорожно схватилась за непослушные пряди, которые словно живые выскальзывали из скромной причёски. — Это... э-э... сегодня утром в саду было так ветрено!

Я нервно провела рукой по волосам, предчувствуя, как стальные пальцы монахини вот-вот вцепятся мне в ухо. Вэй стояла передо мной, скрестив руки на груди, и её взгляд говорил яснее любых слов: "Опять врёшь, девчонка".

— Ветрено? — она произнесла так медленно, что каждое слово казалось отдельной пыткой. — Такой сильный ветер, что твоя прическа выглядит так, будто в ней устроила драку стая диких обезьян?

Я закусила губу, пытаясь придумать ещё отговорку, но язык был быстрее разума, и я выпалила:

— Вообще-то... это лиса виновата!

Тишина.

Вэй подняла одну бровь так высоко, что она почти скрылась под белой полоской головного убора.

— Лиса. — её голос звучал ровно, что было страшнее крика.

— Да! — я закивала с энтузиазмом, которого сама не понимала. — Рыжая, большая... она прыгнула на меня из-за угла, когда я шла за водой! Я еле отбилась!

Глаза монахини сузились до щелочек.

— Линь.

— Да, почтенная Вэй?

— Если бы на тебя действительно напала лиса, — она сделала паузу, — ты бы сейчас не стояла здесь с дурацкой улыбкой, а орала бы как резаная.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Вэй уже махнула рукой, пресекая все возражения:

— Заплети волосы. И отмой это чернильное пятно размером с мой терпение. Подмети задний двор, проверь рисовые запасы, перебери сушёные травы в кладовой и...

Она замолчала, пристально глядя на меня.

— И? — робко спросила я.

— И в следующий раз, когда захочешь соврать про лис, — Вэй наклонилась так близко, что я могла разглядеть каждую морщинку на её лице, — хотя бы придумай, КУДА она делась после нападения. Поняла?

Я кивнула так энергично, что чёлка снова выбилась из-под повязки.

Пока монахиня ворчала, я ловила себя на мысли, что сегодня… странно бодра. Обычно после раннего пробуждения я еле волочила ноги. Но сейчас, энергия будто пульсировала под кожей, заставляя пальцы дёргаться, а сердце биться чуть быстрее, чем нужно.

— Линь! Ты меня вообще слышишь?

— Конечно! — я резко выпрямилась. — Подмести двор, проверить рис, не пускать лис…

Вэй вздохнула так глубоко, будто молила богов о терпении, и удалилась, оставив меня наедине с метлой и странным ощущением, будто я могла бы пробежать десять ли без остановки.

Задний двор храма был моим любимым местом. Здесь, среди старых каменных фонарей и зарослей дикого пиона, никто не кричал, не требовал немедленно что-то сделать и не спрашивал, почему я опять что-то разбила.

Я взмахнула метлой, поднимая облако пыли, и задумалась.

Что со мной сегодня?

Я всегда была шустрой — монахиня Вэй называла это «беспокойным духом», — но сейчас… сейчас я чувствовала себя так, будто внутри меня поселилась маленькая гроза. Энергия переливалась через край, заставляя пальцы сжимать метлу слишком сильно, а ноги подпрыгивать на месте.

— Может, это весна? — прошептала я, глядя на первые розовые бутоны на деревьях.

И тут…

БА-БАХ!

Я даже не успела понять, что произошло. Метла в моих руках вдруг дернулась, словно живая, и…

Древний глиняный кувшин, стоявший у стены, разлетелся на куски.

Я замерла, широко раскрыв глаза.

— Ч… что?

Никто не толкал меня. Никто не задевал кувшин. Он просто… взорвался.

— Нет-нет-нет… — я бросила метлу и присела рядом с осколками, тщетно пытаясь собрать их воедино. — Это же любимый кувшин настоятеля! Он его… э-э… пятьсот лет хранил! Или пятьдесят? Ой, всё плохо…

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Что это было? Я не трогала кувшин! Я даже не подходила близко!

— Монахиня Вэй убьёт меня… — я сглотнула. — Настоятель убьёт меня… даже боги, наверное, присоединятся…

И тут…

За спиной раздался голос. Низкий. Строгий. Будто знакомый.

— Ну привет, помощница монахов.

Я резко обернулась.

И увидела его. Того самого красивого юношу с ярмарки. Только теперь его волосы были не чёрными, а огненно-рыжими.

И над головой торчали два острых лисьих уха.

А глаза… золотистые, с вертикальными зрачками, как у хищника, выслеживающего добычу.

Демон.

Мысль пронзила сознание, как ледяная игла. В храме часто рассказывали о них, о духах, принимающих человеческий облик, о лисах-оборотнях, заманивающих путников в чащобу, а потом...

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Пятка наткнулась на осколки разбитого кувшина, хруст разнёсся по двору громче, чем должно было.

— Ты... демон… — голос предательски дрогнул. — Ты не должен быть здесь!

Лис улыбнулся. Неприятно. Слишком острые чубы и длинные клыки.

— А ты не должна была воровать чужую силу, маленькая Линь.

Я не стала дожидаться продолжения. Развернулась и рванула к двери, одновременно набирая воздух в лёгкие, чтобы закричать:

— ПОЧТЕННАЯ ВЭ—!

Тёплая ладонь резко прижалась к моим губам, заглушая крик. В следующее мгновение спина ударилась о стену — он прижал меня так сильно, что кажется мои кости захрустели.

— Тише, — прошипел демон прямо в ухо. Его дыхание пахло дымом и чем-то сладковатым, как зрелая хурма. — Или ты хочешь, чтобы твои дорогие монахи узнали, что ты разбила священный кувшин... магией?

Я замерла. Магия? Но я же...

Где-то за поворотом послышались шаги. Медленные, тяжёлые — Вэй всегда ходила так, будто собиралась кого-то придавить.

Лис нахмурился. Его уши дёрнулись, улавливая звук.

— Слушай внимательно, — он наклонился ближе, и я почувствовала, как когти слегка царапают кожу у моего виска. — Если ты скажешь кому-то хоть слово про меня...

Шаги приближались.

— ...я вернусь ночью и съем печень у каждого в этом храме. Начиная с этой старой карги.

Он отпустил меня так резко, что я едва удержалась на ногах.

— Линь? — раздался голос Вэй из-за угла. — Ты опять что-то разбила?

Когда я обернулась, дворик был пуст. Только рыжий хвост, мелькнул среди кустов... и странное ощущение тепла на губах, где секунду назад была его ладонь.