Убежать от заклятья или Моя чужая жизнь

Я ушла от мужа, и теперь я изгой.

Вы удивлены? Должно быть вы живете в Алонсии с ее поколениями просвещенных монархов, где разведенная женщина получает часть общего имущества, и хоть считается плохим примером для приличных девиц, все-таки может вести достойную жизнь. Даже незамужняя девица, стоит ей достигнуть возраста взрослости, становится самостоятельной, и никто ей не указ.

Или, может быть, вы в Ресвии, где уйти от мужа нельзя. Совсем нельзя. Сбежавшая от мужа женщина становится вне закона. Выгнать жену тоже нельзя, но муж может отправить ее работать на палящем солнце, которое в Ресвии жарит весь год кроме небольшого сезона проливных дождей. Чашка воды в день и одна лепешка, изнуряющая работа, никаких лекарей — и скоро место одной из трех жен будет свободно.

Пожалуй, мне повезло. В Валессии нет многоженства, а заморить жену все-таки незаконно. Но возраста взрослости у нас нет. Вы спросите, как так? А вот так. Нету. Семья может распоряжаться женщиной пока не выдаст замуж. Но и это не все.

Муж может вернуть жену в семью вместе с отступным. Обычно таких женщин не ждет ничего хорошего. Но если женщина уходит сама — всё, кроме немногих личных вещей, остается у мужа, а семья имеет право не принять ее обратно. Разведенные женщины становятся изгоями.

Только вдова получает и наследство, и свободу, и может жить в уважении. Теперь вы понимаете, почему при Валессийских дознавателях непременно служит маг-травник, который хорошо распознает яды?

Я ушла от мужа. И ведь самое обидное, что меня выдали замуж вовсе не против моего желания. Александро был прекрасен, будто талантливый живописец нарисовал его для украшения храма Пресветлых. Он был галантен, учтив и остроумен, словно вырос не в провинциальном Тармане в семье скромного сборщика податей, а при Валессийском Дворе. Конечно, он вскружил мне голову, и я опомниться не успела, как мы справляли годовщину нашего брака.

На следующий день муж пришел злой, наказал мне его не тревожить и заперся в кабинете. Два дня он отмалчивался, ограничиваясь лишь кивком по утрам, перед уходом на работу в банк, а на третий пришло письмо от папеньки. В резких выражениях папенька выразил порицание такой нерадивой жене, которая не принесла счастья мужу, и тот пришел к тестю с требованием увеличить приданое в возмещение сей неприятности.

Александро работал в банке у отца. В этом же письме папенька сообщил, что более он в услугах моего мужа не нуждается, и тот может поискать себе другую работу. А если я хочу поискать себе другого мужа, то делать мне это следует без участия семьи и на другом конце королевства, поскольку отец не позволит мне позорить семью таким кошмаром, как разведенная дочь. Отец, владелец одного из трех Тарманских банков имел влияние по всей провинции, и в соседних его тоже знали.

То, что муж женился на мне ради приданого и места в банке, стало для меня большим ударом. Точнее, стало бы, но получив письмо я отправилась к кузине Арайе. Я знала, что с наступлением весны она любит сидеть в тенистой беседке позади дома. Сейчас было около полудня, самое время для прогулки в саду. Не желая тревожить ее домашних, я прокралась к еле заметной калитке в кустах, с другой стороны сада, в которую мы часто пробирались, будучи детьми. Придерживая юбки, я пыталась пройти между кустами и забором, когда услышала голос кузины Селии, что была младше нас с Арайей на два года. В отличие от доброй старшей сестры младшая росла капризной и весьма избалованной. Вот и сейчас я лишь по звукам ее голоска могла себе представить, как она выпятила пухлую губку и сдвинула точеные бровки:
— Ну почему, почему ты женился на ней, почему? Мой папенька богаче! И он пристроил бы тебя на работу в столице! Слышишь? Мы уехали бы в столицу! Ах, какие там лавки, какие там балы... А ты! Вот теперь сиди привязанный к этой нищей дурище!
— Мне казалось, твой отец ясно дал понять, что не желает видеть меня в качестве зятя.
— Ты сватался к Арайе, а надо было ко мне! Уж я бы его уговорила!

Я замерла, не дыша, потому что собеседником моей кузины был никто иной, как мой собственный муж. Арабелла, ты и вправду глупа, если не подумала о том, куда муж уходит на работу, когда твой отец его уволил.

Меж тем "работа" мужа продолжала:
— Избавься от нее! У нас еще есть шанс!
— Каким образом? Коммерция не выгорела, ее приданого больше нет. Новых денег старый хрыч мне не дал. Выгнать я ее не могу, магистрат обяжет меня работать, где найдется, и собирать деньги на выплату отступного ее семье. Жениться мне запретят, пока не выплачу все. Я, конечно, с голоду не умру, пойду счетоводом к лавочникам, но боюсь, что мы с твоей кузиной повязаны надолго.
— Пока ты телишься, меня отдадут этому противному старику! Отец уже уже начал с ним договариваться! А меня тошнит при одном взгляде на него. Глаза слезятся, волос почти не осталось, и запах... Брррр...
— Почему бы тебе не отказаться? Если он стар и противен тебе, так и скажи отцу.
— Не могу. Отец вбил себе в голову с ним породниться, а Арайю уже просватали за другого.
— Значит, отец тебя за меня не выдаст, даже если я буду свободен.

Кузина мило хихикнула.
— Эта корова так и не понесла. — Н-да, воспитание сестрицы оставляет желать лучшего. — Ты совсем-совсем не понимаешь, как мы можем заставить отца дать согласие?

Пауза тянулась так долго, что даже я сообразила, о чем она говорит.
— Но учти, только когда ты будешь свободен!
— Дорогая, — его бархатных интонаций в его голосе у меня потекли слезы. Я слишком хорошо помню, как он обращался таким же голосом ко мне. — Но как?

Я не ожидала услышать от милой девочки такого звериного рыка:
— Ааааарррр, почему мужчины так беспомощны! Устрой ей ад, чтоб она сбежала сама! Неужели ты не в состоянии ничего придумать?
— Хм... моя малышка так коварна, — судя по голосу мужа, он улыбался. Уж я знала эти переливы. Услышав звуки, которые последовали за его словами, я решительно выскочила в калитку и бросилась вон. Еще не хватало стоять в дюжине шагов от мужа, когда он целуется с другой.

Но куда мне идти? До вечера я бродила по улицам, съела невкусный пирожок в таверне, так ничего не придумала и вернулась домой.

— Где ты была? — да, со мной муж разговаривал совершенно иначе. Теперь.
— Я гуляла.
— Где? С кем?
— Одна, ходила по улицам, хотелось освежиться.

Я все еще не придумала, что делать. Но муж решил за меня. От сильной пощечины моя голова мотнулась в сторону. Я тупо смотрела в спину мужа, который удалялся по коридору, и ни одной даже самой мелкой мыслишки у меня не появилось.

Поднявшись свою спальню, я принялась раздеваться. Когда я открыла шкатулку, чтоб положить серьги и небольшое ожерелье, что надела сегодня днем, меня встретил совершенно пустой черный бархат. В других ящичках тоже ничего не осталось.

Заперев дверь, я обошла комнату, цепляя ногтями то половицу, то доски подоконника, то деревянные панели на стенах. Одна панель в углу слегка поддалась. Я достала из коробки для вышивания ножнички и подковырнула дерево. Больше всего я боялась, что муж решит посетить меня этой ночью, но к счастью, этого не случилось. Не знаю, сколько прошло времени, но мне удалось устроить за панелью тайник, положив туда оставшиеся украшения. Надеюсь, Александро о них не вспомнит.

Уснуть получилось не сразу. Заплакать мне тоже не удалось. Так и лежала, уткнувшись лицом в подушку.

***

— Я расчитал кухарку, — сообщил мне муж за завтраком. — Это последнее, что она приготовила. Экономка тоже больше у нас не работает. Потрудись сделать ужин к семи.

Я ничего не ответила, но муж, кажется, этого и не ждал. Не говоря больше ни слова, он вышел за дверь.

В Институции при Обители Пресветлых сестер нам преподавали хозяйство и кулинарию. Храните, Пресветлые, Алонсию, у которой Валессия почерпнула обычай учить девочек всему необходимому. Я не видела бы большой беды в том, чтобы самой вести дом, печь и жарить, если бы не причины, по которым мне пришлось это делать.

Я понимаю, что рано или поздно мне придется покинуть дом, но что дальше? Увы, я не могу уйти к Пресветлым Сестрам, даже если сумею туда добраться: в Валессии женщин, ушедших от мужа, принимать в Обители запрещено.

Мне все-таки удалось увидеться с Арайей. Она горячо поблагодарила Пресветлых, что отец отказался выдавать ее за Александро. О его предложении она даже не знала.
— Странно, — сказала она. — Я точно помню, как Селия кокетничала с этим... м... прости, не помню его имени.
— Оставь, это неважно.
— Она ни словом не показала, что его общество ей неприятно. О... Кажется, я понимаю. Она держит его как запасного коня. А если твой муж ничего не придумает, сестрица пересядет на другого. Милая, я так тебе сочувствую, но совсем не знаю, что подсказать. Через неделю меня увозят к жениху в Лаганио, что на юго-восток от нас. Свадьба будет в доме мужа. Если бы я чем-то могла тебе помочь... Но отец не захочет ругаться с твоими родителями. Впрочем, я поговорю с мужем, правда... — она замялась.
— Не сразу после свадьбы, я понимаю. Ты хоть видела его?
— Один раз. Кажется, неплохой человек. У его отца коммерция в столице, и они на паях с моим открывают какое-то дело. Я подслушала, как мама шепталась с подругами, что сам Генаро совершенно неприспособлен к коммерции. Делами занимаются старший и средний сыновья, они уже женаты. А младшего пристроили в Лаганио служить у графа, и сам он тихий и скромный. Наши отцы решили породниться. Как ты думаешь, тихий и скромный, наверно, хорошо?
— Пусть тебе повезет!

Через неделю Арайя уехала. Я не узнала, как у нее сложилось с мужем, и удалось ли поговорить обо мне. Когда пришло письмо от Арайи, муж заявил, что он не желает моего общения с ней, и кинул конверт в камин. Все приходящие мне письма летели туда же. За это время я несколько раз получала пощечины за невкусный ужин и растрату денег. Раз от разу удары становились сильнее, в последний раз голова гудела добрый час. Покупая самые дешевые продукты на те гроши, что он мне давал, я понимала, что чем-нибудь муж будет недоволен, но все еще старалась вести дом как можно лучше. Зачем? Сама не знаю. Может быть, потому что я все еще здесь живу.

Все подруги были замужем. Их мужья были связаны с моим отцом или с семьей мужа. Я осталась одна.

Ночами, когда все заботы по дому были позади, я смотрела в окно и думала, как мне вырваться из ловушки. Мне некуда идти. Я могу найти ювелира, который купит за полцены оставшиеся украшения. Но на сколько хватит этих денег? Даже если мне очень повезет, и я доеду туда, где власть отца закончится, сколько мне понадобится времени, чтоб найти работу? Кто возьмет горничную без рекомендаций? Я не так хорошо шью и готовлю, чтоб зарабатывать на жизнь в ателье или кухаркой. О месте экономки и думать не стоит — в документе будет указано, что я бросила мужа, а таким женщинам редко где рады.

У меня есть магия, но людей с такими силами даже за магов не считают. Вы же не будете называть певцом того, кто может промурлыкать колыбельную ребенку? Чуть-чуть магии воздуха — этого не хватит даже для ярмарочных фокусов. Немного магии металла, но я плохо обучена. Учителя мне нанимать отказались, и а самой мне удалось научиться лишь нагревать небольшие предметы. Еще я могу видеть, было ли магическое воздействие. Глубокому взгляду могут научиться все, чья магия хоть как-то связана с материальным. Но настоящая магия распознавания — какое именно воздействие, чем и как давно — мне недоступна. Признаем честно — этим "пением" на жизнь не заработать.

А еще я очень боялась. Одинокая женщина — легкая добыча. Я слышала, как матроны постарше перешептывались о веселых домах, когда думали, что ушки невинных девиц далеко. Попасть туда легко, выбраться намного труднее. Но мне было страшно подумать и об одном дне в таком месте. Лет в тринадцать я спросила у гувернантки, как выглядит веселый дом. Она сказала, что там работают вульгарные, противные, грязные женщины и оставила без сладкого за неуместное любопытство.

Муж все явственнее злился. Он не мог придумать никакого способа навредить мне так, чтоб его не поволокли к дознавателям. Пощечины, разбитая посуда, отказ в деньгах на прачку и на женские мелочи, скандалы — пока его арсенал был не очень велик, но рано или поздно он что-нибудь придумает.

Наверно, эта мысль пришла ему в голову случайно, когда он увидел меня на верху лестницы. Конечно, я почувствовала толчок в спину, но кто мне поверит? особенно, если некому будет рассказать. Он прошел мимо меня к двери на улицу, когда я корчилась на полу от неожиданно резкой боли внутри. Боль то затихала, то нарастала снова. Я попыталась встать и уже держалась за стенку, когда в дверь постучали.
— Ох, госпожа, что с вами? Бледная-то какая... — охнула зеленщица.

Новый приступ скрутил меня, и пол двинулся навстречу.

Очнулась я в спальне на сбившихся и мокрых от крови простынях. Зеленщица стояла рядом с незнакомой госпожой. Увидев, что я очнулась, добрая женщина представила ее:
— Травница наша, маглекарка она.

Травница взяла меня за руку и тихо сказала:
— Госпожа Малинио, мне очень жаль, но вы потеряли ребенка.

Им было трудно поверить, что у меня нет прислуги. Я вынула из кошеля серебряк — сегодня продукты я покупать не буду, и дала его зеленщице, чтоб та помогла мне переменить платье и обмыться. Опираясь на руку моей спасительницы я вытащила оставшиеся драгоценности из тайника. Зеленщица сложила в мешок немного вещей, а теплый плащ я взяла в руки. Больше мне все равно не унести. Я потратила еще несколько монет, чтоб найти повозку, которая довезла бы меня до дома дяди.

Может быть, мне будет стыдно за то, что я сейчас сделаю, но другого выхода мне не оставили.

_________________________________________

От автора: приветствую моих немногочисленных читателей. Очень надеюсь на ваши отзывы.

Все самое страшное с героиней уже произошло. Дальше начинаются приключения.

То, что я рассказала, конечно, не подняло дяде настроения. Обозвав младшую дочь тупой курицей (о, у Селии был хороший учитель изящной словесности) он сообщил мне, что ее запасной конь ускакал на вольные луга. То есть, помолвка не сладилась. Но если меня это утешит, за моего уже бывшего мужа ей все одно не выйти. Дядя подумывал отправить младшую дочь в очень далекую и очень закрытую Обитель на год-два, чтоб та образумилась.

Поделившись планами, дядя обратился к моей судьбе:
— Признаюсь честно, неумное поведение Селии не стало для меня большой неожиданностью, однако подобной глупости от этой козы я не ожидал и благодарен тебе за предупреждение. Как ты понимаешь, многим я помочь не смогу. Мой брат на тебя сильно зол, и зная его ослиное упрямство, никакими доводами это не переменить. Может быть, если после развода ты придешь к нему умоляя и раскаиваясь...

Я покачала головой. Мне не хотелось думать, какое наказание нашел бы отец разведенной дочери. В лучшем случае меня держали бы в черном теле, обращались бы хуже, чем с последней поломойкой и ежедневно попрекали прошлым. В худшем отец отослал бы меня куда-нибудь в закрытый пансион под присмотр изуверов в юбках. Я слышала, что такие существовали для негодных дочерей. Нет, не хочу.

Дядя кивнул:
— Понимаю. Его бараньи понятия о семейном достоинстве и правда не оставляют тебе иного выхода, кроме как уехать. Я помогу выправить документ в мэрии, продать украшения повыгоднее, дам немного денег сверх и договорюсь с надежным обозом. Дальше тебе придется устраиваться самой. Взамен прошу тебя повременить с объявлением об уходе, чтоб я успел упредить действия Селии. Моя жена отпишет твоему телку, что из-за дурного самочувствия ты остановишься у нас на несколько дней. У вас ведь не осталось слуг, не так ли? А тебе после... гм-гм... неприятности нужен уход. — Как мужчина он старался держаться подальше от "дамских вопросов".

Дядя позвал горничную, чтоб та отвела меня в гостевую спальню. Позже пришла тетушка, охала и ахала, принесла сонный отвар наказав поспать подольше. Утром та же горничная подала мне завтрак и шепотом поведала, что поздно вечером явился мой муж требовать меня назад, но был отправлен дядей восвояси.

Я проводила время лежа в кровати, читала принесенные тетушкой книги и лишь иногда подходила к окну. События последних дней подкосили мои силы, и выходить из комнаты совсем не хотелось.

Селию я не видела до пятого дня, когда после завтрака она проскользнула в дверь и прошипела:
— Мерзкая тварь. Ты мерзкая тварь. Как ты посмела наговорить про меня папеньке? Сама ни кожи, ни рожи, ни денег, неужели ты думала, что Александро ты нужна? Дура!
— Селия, будь добра, покинь мою комнату.
— Это не твоя комната, здесь нет ничего твоего! Это мой дом, а ты никто! Ты сгинешь, ты давно должна была сгинуть! Александро мой!
— Послушай, я ушла от него, забирай на здоровье. Что тебе от меня надо?

Селию перекосило.
— Я собиралась преподнести тебе этот подарочек, когда ты была еще замужем за моим Александро, но и теперь тоже сойдет. Раньше он мог бы выгнать тебя за адьюльтер и отступной не платить. Так в законе сказано, я узнала. А сейчас мне будет приятно знать, что тебе придется подрыгаться под мерзким чужим мужиком. Потом тебе будет противно, может даже в петлю от гадливости полезешь, — и Селия захихикала.

— Я не понимаю, какой адьюльтер, о чем ты?

— В твоем утреннем чае был меленький-меленький порошочек с травками и растертым волосом моего бывшего женишка, этого противного старикашки Червио. Мне пришлось отдать почти всю копилку и еще мага поискать, но оно того стоит! Теперь судьба будет вести тебя к старикашке Червио, а старикашку к тебе, и стоит вам прикоснуться друг к другу, как — бах! — вы воспылаете неземной страстью, и он тебя покроет как кобель сучку. А наутро проклятие спадет, и ты поймешь, что отдалась мерзкому старикашке, при одном взгляде на которого с души воротит, хи-хи-хи. Даже если ты сама будешь сопротивляться, его-то тянуть станет, и он силой задерет тебе юбку. Живи потом с этими воспоминаниями, тупая овца!

Высказавшись, Селия выскочила за дверь. Н-да. Похоже, у этого семейства свои счеты к зоологии.

В полдень под крики и брань кузину увезли. Дядя передал через жену, что теперь, когда Селия и Александро не смогут осуществить свой план, он займется моим разводом и продажей украшений. С приложением нескольких золотых документы будут готовы через два дня, а на третий обоз увезет меня на юг, в Риконто. Там, на юге, у него есть надежный поверенный, который подберет мне какую-нибудь работу. Ехать туда почти неделю, но это достаточно далеко, чтоб отец не смог мне навредить. Поскольку ссориться с братом дядя не желает, он просит меня не раскрывать участия в моей судьбе.

Я уже достаточно окрепла, чтоб выйти в сад. Что ж, я очень благодарна дяде и не могу просить его о большем. Риконто — это хорошо. Это достаточно далеко, чтоб некий старик Червио до меня не добрался. Ох, ну и фамилия ему досталась. Впрочем... разведенные женщины могут вернуть фамилию отца только с его дозволения, но дядя предупредил, что и спрашивать не будет. Значит, чиновник в ратуше придумает новую, и кто знает, что ему в голову придет. Может быть, мое новое имя будет еще хуже.

Итак, это весьма немолодой господин со слезящимися глазами, у него не очень много волос, и его фамилия Червио. Мне стоит держаться от всех, кто подходит под это описание, подальше. А еще этот Червио живет где-то здесь, иначе как бы Селия добыла волос? Мне очень, очень повезло с Риконто.

Как только я смогла уверенно держаться на ногах, я потратила серебряный на проверку у мага. Да, сказал мэтр, он видит заклятие, и снять его невозможно, но есть и хорошие новости: сроку ему осталось не больше года. Если я не встречусь за этот год с тем, кто привязан через волос, мы оба будем свободны. Спасибо, Пресветлые!

Мэтр долго ругался на магов-отщепенцев — тех, кто нарушает правила Магического Конвента. Таких положено сдавать Конвенту немедленно. Знаю ли я, кто наложил эту гадость? Нет? Жаль.

Я написала Арайе, по просьбе дяди не упоминая, что жила у них неделю. Рассказала только, что ушла от мужа и еду в Риконто. Дождаться ответа я уже не успевала, но по крайней мере у меня был адрес подруги. Увы, Лаганио лежал в стороне от моего пути. Отослать непутевую племянницу к родной, прилично замужней дочери, дядя не согласился бы. Мне предстояло ехать на юг.

Наконец, я получила документ о том, что я, Арабелла Вишнео, женщина в разводе. Имен родителей в бумаге не стояло. Семья от меня отказалась. Спасибо, Пресветлые, могло быть хуже.

Назавтра, в погожий апрельский день наш обоз вышел из Тармана. Дядя уверял, что ведут его надежные люди с хорошей охраной. Он дал мне небольшой сундучок, как раз такой, чтоб уместились все вещи, и наказал кухарке выдать провизию в дорогу, чтоб не голодать между остановками и не закупать в трактирах втридорога.

Если бы не тряска, ехать было бы даже приятно, но мой не до конца оправившийся организм к вечеру начинал отзываться болью на каждую неровность, и я мечтала только в неподвижную постель. Мы держались вместе со вдовой средних лет. Я не стала раскрывать всей своей истории, лишь посетовала на невыносимость семейного уклада и упомянула, что больше этой радости у меня в жизни нет и, надеюсь, не будет. Вдова похлопала меня по руке и прошептала, что если б ее остолоп не окочурился так вовремя, то видят Пресветлые, подсыпала бы ему толченую кожу жабы Ки с юга, а дальше дознаватели пусть делают, что хотят. А ведь нехудой муж был, пока в таверне не стал засиживаться.

Мы снимали в гостиницах комнатушки на двоих, и вдова пару раз осаживала нахалов, что уделяли мне слишком пристальное внимание.

Так прошло четыре дня. Мы проехали всю Тарманскую провинцию, пересекли соседнюю и почти доехали до границы с Рикоттийской, когда на пятый день зарядил такой ливень, что следовавшая за нами повозка еще была видна, а дальше уже не очень. Обоз ехал все медленнее и в конце концов остановился — колеса отказывались катиться по непролазной грязи. Мы с вдовой и двумя семейными парами сидели на тюках с каким-то сыпучим товаром и слушали дождь. Пара постарше тихо ворковала, пара помоложе столь же тихо переругивалась. Мы с вдовой молчали.

— Да куда ж ты! Стой! Тпру! Ах ты... — от окончания фразы мои нежные ушки едва не увяли. Снаружи раздался сочный хлюп и еще более забористая брань.

Я выглянула из повозки и немедленно прыгнула в месиво дороги. Молнией пронеслась мысль: как повезло, что ехала босиком, чтоб дать ногам отдохнуть — обуви у меня немного, и легкие сапожки неизбежно погибли бы в такой грязи. Высоко поднимая ноги я понеслась по чавкающей грязи и рывком успела вытащить ребенка из-под падающих бочек. Телега стояла, уперевшись одним бортом в дорогу, и ее содержимое как по горке съезжало в хлябь. Мальчик лет шести уцепился за мою шею и тоненько заплакал. С другой стороны телеги поднимался его отец с помертвевшим лицом. Но увидев меня с ребенком, он ожил и заохал:
— Пресветлые спасители наши, ангела ниспослали, благодарю вас, пресветлые! — он попытался добраться до нашей застывшей среди дороги группы, но поскользнулся и снова упал в грязь.

Из повозок выглядывали люди и громко обсуждали увиденное. Кто не успел рассмотреть представление с самого начала, требовал пересказа от свидетелей.
— Ребенка из-под бочки вытащила, вот прям бочку столкнула!
— Да не бочку, телегу, он под телегой лежал!
— Во врать горазд!

Пока ездоки выясняли, кто главный свидетель, а кто так, подышать высунулся, неудачливый возница все ж добрался до нас и попытался снять ребенка у меня с рук, но тот вцепился в меня как котенок в колбасу. По крайней мере, обмусоливал точно так же. А я стояла и держала мальчишку на руках, и ни одной мысли, что делать дальше, в моей мокрой голове так и не появилось.

Все решили бабы из обоза.
— Давай ребенка к нам! — крикнули из соседней повозки. — Что стоишь, малого мочишь?

Я дохлюпала до сердобольного семейства, где нашлась чистая и сухая детская рубаха и шерстяной платок, чтоб согреть мальчика. Но стоило мне попробовать отойти хоть на шаг, как тот заревел словно отнятый у коровы теленок. В повозку мне лезть не хотелось — грязь по колено, грязь на груди, где прижимала ребенка, сама мокрая насквозь. Габриэла, хозяйка повозки, откинула мне задний борт, чтоб я могла сесть на задок и подставить ноги под струи дождя. Из нашей повозки показалась вдова, помахала мне, убедившись, что со мной все в порядке, и скрылась внутри.

Владелец плавающих бочек посмотрел на то, как обтерли и высушили его сына, пробормотал слова благодарности и поспешил вперед, к голове обоза. Когда он вернулся, я была уже почти не грязная.
— Голова сказал, что сегодня не уехать никуда, тут и ночевать будем. Мне наказал место в повозках найти, значит. Разрешил.
— У нас тут не протолкнуться, твой малец госпожу не отпускает. Давай в следующую на ее место, — ответили изнутри, и тот послушно почапал прочь.

Он оттащил с дороги бочки, попробовал сдвинуть телегу (из повозок послышались смешки), распряг лошадь, привязал ее к поверженной телеге и пошел в повозку к вдове. Как он там договаривался, не знаю, но назад не вернулся. Посчитав, что я больше никого не испачкаю, я приняла приглашение влезть внутрь, где сняла все, кроме нижней рубахи (отец семейства под строгим взлядом жены торопливо отвернулся), напялила одолженное Габриэлой старое платье и завернулась в одеяло. Охранники распрягли лошадей и свели их с дороги в поле, прихватив и ту, что была у телеги. Там натянули полог и разожгли под ним костер. Позже один из караульных прибежал к нам с котелком кипятка, наказав разлить по кружкам и отдать ему тут же, другие ждут.

Мне выдали кружку для кипятка и насыпали в воду каких-то пахучих травок. Мои припасы остались в другой повозке, но добрая хозяйка выделила кусок хлеба и репку — чем перекусили сами. Спать ложились вповалку. Мальчишка прижался ко мне и отпускать не желал.

***

Я проснулась от того, что было тихо. Дождь кончился. Где-то ухала сова, потрескивал костер охраны, тихо чавкала грязь: чав-чав... тихо... чав-чав... Что-то странное было в этом наборе звуков. Я села рывком. Я помнила, что охрана поставила полог напротив нашей повозки. Чтоб мужчины да не болтали, коротая ночь у костра? И кто так тихо шлепает мимо повозок, опасаясь шуметь?

Стараясь двигаться неслышно, я высунулась из-за полога и присмотрелась к охране. Все спали вокруг костра. Все! Тихие шлепки остановились, и я услышала шепот, но слов разобрать не могла. Во тьме блеснул отсвет неяркого светляка.

Обоз и охрану усыпили водой, это понятно. Что-то туда сыпали... почему я не уснула? Наверно, пахучие травки Габриэлы перебили сонную воду. Демоны! Значит, хозяев повозки можно разбудить.

Я положила руку на рот женщины и потрясла ее за плечо.
— Тише, не двигайтесь и молчите! — зашептала ей в ухо, едва у нее дрогнули веки. Габриэла тихо угукнула. Я отняла руку от нее рта и продолжила. — Все спят, даже охрана, а мимо повозок кто-то ходит со светляком и шепчется.

Хозяйка резко обернулась ко мне, стараясь не шуметь и сделала знак наклониться поближе:
— За детями пришли! В прошлом месяце с одного обоза трех детев сняли! — в шепоте Габриэлы послышалась паника, которая передалась мне. Пусть мне пока не довелось стать матерью, но моя потеря отозвалась страхом за всех детей, что оказались у меня "под крылом".

Я вспоминала, кто еще ехал в обозе. В нашей повозке спали четверо хозяйских и "мой", из-под бочек. Кажется, в трех других были еще дети. Что делать? Что?! Я вновь наклонилась к ее уху:
— Оружие есть?
— Да какое там. Ножик мой для стряпни, да и все. А чего они спят все? Охрана следить должна.
— Что-то в воде было, наверно. Мужа твоего разбудим?

Хозяйка качнула головой и потянулась к кружкам, которые мы поставили в углу за тюками. Она понюхала из одной, потом из другой. Я снова рискнула выглянуть наружу. Свет маячил уже ближе. Женщина сделала мне знак наклониться к ней:
— Снотворницу, небось. подсыпали, а моя чаровница ее перебила. Хозяин чаровницу не любит, так что, не разбудить. Нам свезло, а этих всех только колоколом поднять.
— Колоколом... Колоколом... Что из кухонной утвари есть?

Медленно-медленно, чтоб ничем не брякнуть, Габриэла вытянула котелок и тазик, черпак и скалку. Подумав, вернула скалку и взяла жестяную кружку. Виновато развела руками, мол, ничего больше нужного нам нет. Я кивнула успокаивающе — и так хватит. Разобрав орудия мы подоткнули юбки и осторожно выползли из повозки. Габриэла сделала несколько шагов в сторону, но от детей уходить не стала, оно и понятно. Переступая по грязи как медведь в шапито, я двинулась к началу обоза. Когда решила, что достаточно, то принялась колотить кружкой по тазику изо всех сил. Мне вторили черпак с котелком. Вскоре из повозок послышались голоса — селяне просыпались.

Я оглянулась. Из нашей повозки высунулся муж Габриэлы, та махнула ему и не прекращая колотить по котелку побежала к шевелящейся охране. А я рванула к Голове.

Что люди проснулись, полдела. Заставить их что-то соображать было сложнее. Главный по обозу мычал и отмахивался, пытаясь встряхнуться, и водил вокруг пустым взглядом. Я сняла с крюка ведро, которое висело снаружи его повозки, и выплеснула в сонного мужика всю скопившуюся дождевую воду. Тот, наконец, осмысленно посмотрел на меня и взревел:
— Девка, чтоб... твою мать, ты рехнулась?
— Охрану и весь обоз усыпили! Насилу подняла вас!

От хвоста обоза послышался женский вой. Все-таки одного ребенка успели схватить, прежде чем мы забили тревогу. Из шести охранников исчезли двое. Их главный клялся всеми Пресветлыми, что нанимал надежных людей по рекомендациям. Я усмехнулась — даже в моей недлинной жизни с надежными людьми оказалось не так просто.

Женщина выла. Двое из охраны вскочили на лошадей и умчались в ночь. Обоз гудел. Кто мог, зажигал светляков. Спать больше не ложились. Владелец упавшей телеги прижимал к себе сына, который сонно тер глаза кулачками. Габриэла вернулась в повозку и обнимала детей.

Я подошла к Голове, который о чем-то совещался с оставшимися двумя охранниками.
— Зачем им дети, не знаете?
— А кто ж его... В селах стали пропадать, так ставили капканы, будто на медведя. Одного шельмеца поймали. Дознаватели потом сильно ругались — селяне его забили до смерти, пока законники доехали. Допросить хотели, да некого. Теперь на тракте воруют. В одном обозе прям из повозки пропало трое, пока в поле ночевали. И никто ничего не слыхал. Теперь ясно, как — надежные охранники, — Голова зло глянул на главного — сделали воду сонной, ночью детей вытащили и передали своим.

Под утро вернулись уезжавшие в погоню. Не нашли. Мать похищенного ребенка взвыла с новой силой.

***

К полудню дорога просохла достаточно, чтоб можно было ехать дальше. Мужики из обоза помогли подлатать телегу пивовара, и тот оставил им одну из бочек. Голова, было, принялся возражать, но обозные бабы его успокоили — пусть мужики выпьют, дорога длинная, проспятся, а бузить им хозяйки не дадут.

Телега уехала с тремя ездоками — отец малыша два года назад потерял жену, и вдова согласилась занять место хозяйки. "Я, как дочь за капрала замуж выдала, ехала в Риконто к седьмой воде на киселе. Но раз хозяин меня зовет, поеду к нему. Своим домом жить лучше", — рассудила вдова и всучила мне оставшиеся припасы.

Задержавшись в пути, мы так и не доехали до большой деревни с постоялым двором. На ночь остановились недалеко от хутора в паровом поле(*), поставили повозки в круг, разожгли костер и повесили несколько котелков. Я доверилась Габриэле и присоединилась к их ужину, благо, запасов, оставленных вдовой, и моих собственных было достаточно. После ужина меня сморило — сказались ночные переживания, а днем я так и не смогла уснуть, вздрагивая от каждого резкого звука. Добрая хозяйка отправила меня в повозку, взяв мытье плошек на себя. Уже устраиваясь в одеялах, я услышала новые голоса и бряцанье узды — кто-то сошел с тракта и присоединился к компании у костра.

Две пары, что ехали вместе со мной, несколько раз меня толкнули, когда укладывались спать, и я недовольно вжималась в стенку, давая им места побольше. Когда меня толкнули снова, я пробурчала сквозь сон, что я уже и так отодвинулась, куда дальше-то. Но меня продолжали трясти. Открыв один глаз, я увидела Габриэлу и еще одну женщину. Мне делали знаки выйти наружу. Я едва ли не вывалилась через задний бортик, но меня подхватили в четыре руки.
— Что-то случилось? — спросила я, кутаясь в одеяло.
— Еще нет, но случится. Ты честно скажи, не вдова ведь, нет? От родителей сбежала или от мужа ушла?
— От мужа, — буркнула я, не отрицая их догадку.
— Уходить из обоза тебе надо, бедовая ты молодуха, — приглушенно сказала вторая женщина. — Эти, которые к нам подсели, из Риконта едут. Говорят, там бур-гор-мирь-стер, — селянка с трудом выговорила сложное слово, — слишком строгий. Намедни указ издал: всех одиноких женщин, кто не вдовы, или из города выселять, или пусть на об-чест-вен-ные работы идут за плошку баланды в день. А то, говорит, распущенность одна от одиноких баб.
— Дурошлеп, — фыркнула Гарбриэла.
— Сволочь он, просто сволочь, — не согласилась вторая хозяйка. — И хуже всего, что другие поселения вокруг Риконтии перенимать этот обычай начали. Так что, в первом же селении, если тебя за одинокую примут, сразу в оборот возьмут.
— А может, я тебя за младшую сестру выдам, а? — предложила Габриэла.

Я помотала головой:
— У меня документ на разведенную женщину без семьи. В Риконтии, думаю, теперь у всех женщин проверять будут. Спасибо за предупреждение. Давно это он придумал?
— Да говорят, десять дней всего как. Только дурное дело — нехитрое. Он сам тут же по всей провинции гонцов разослал, мол, давайте как мы, чтоб эту заразу, мол, распущенность, ну это самое, выжечь, мол, как огненным шаром. Эти, кто к костру пришел, рассказали, когда сквозь селения проезжали, там уже хвалиться начали, кто сколько одиноких наловил и к делу приставил. В том селе, которое нам по пути, стирать весь день заставляют и запирают в сарае на ночь.

Десять дней — скорее всего, дядя не знал. Но мне что делать?
— Мы уже в Риконтийской провинции?
— Нет, но следующее селение уже там.
— Разбудите меня утром, как отправляться станем, ладно?

Вернувшись в повозку, я зарылась в одеяло и несколько раз ударила кулаком по дну. За что?!

__________________

(*) паровое поле — поле "под паром", вспаханное поле, оставленное на одно лето незасеянным.

Утром я выгрузила сундучок с вещами и узел с едой. Из последнего я, подумав, оставила хлеб, остальное отдала Гарбриэле. Та расчувствовалась и подарила мне шерстяной платок — хорошая вещь по вечерам, когда нет одеяла.

Я смотрела, как собирается обоз, и пыталась решить два вопроса: куда теперь податься, и как туда податься?

Ко мне подошли те, кто присоединился вечером к нашему костру — парень лет шестнадцати и его отец, дубильщики из большого села, где мы в последний раз ночевали в таверне. Они ездили в Риконтию к родне и теперь возвращались назад. Кто-то из обоза шепнул им, что я женщина одинокая, и увидев, что я не собираюсь уезжать вместе со всеми, дубильщики сделали выводы.

Они подтвердили все, что женщины пересказали мне вечером и прибавили еще пару подробностей, от которых у меня слегка зашевелились волосы.
— Ты молодая, красивая, тебе и вправду туда нельзя, — закончил старший.
— Вот только куда мне можно?

Старший почесал затылок:
— Может, у нас в селе найдется, где сгодишься. Село большое, одних постоялых дворов три штуки. Нам с сыном работники не нужны, но ремесла много, авось кто возьмет. А нет, от нас рядом другой тракт отходит, на восток, в Ларонс.
— Но как я туда попаду? У меня лошади нет, — я чувствовала себя совершенно беспомощной, стоя в поле у тракта и глядя, как попутчики собираются ехать дальше.
— Ты легкая, можешь сесть к моему сыну сзади, а вещи я возьму. Бабского седла нет, уж извини, но мы тебя устроим. Только сундук свой оставь, перепакуй одежное в узел.

Я задумалась. А и правда, с чего я взяла, что власть отца так велика? Ну я еще понимаю, в Тарманской провинции его много кто знает, но в соседних... Он пугал меня. Ведь правда пугал. Откуда селянам за четыре дня обозного хода от Тармана знать, что я такая-сякая опозорившая семью дочь того самого банкира? У меня другая фамилия. Мало ли одиноких женщин? То есть, мало, конечно, если не вдовы. Но в селе бумаги редко спрашивают. Арабелла, тебе нужно перестать бежать и передохнуть.

Остается, правда, господин Червио. Наверно, туда, где много приезжих мне лучше не соваться, но если в селе есть ремесленники, то какое-то дело я себе найду.

Я расстелила теплый плащ и вывалила в него содержимое сундучка, стараясь не демонстрировать окружающим россыпь панталон и бюстье. Старший дубильщик деликатно отвернулся. Младший с чисто мальчишеским любопытством хотел поглазеть на дамские тряпочки, но отец дернул его за рукав и выдал легкий подзатыльник. Увязав концы, я примяла узел на манер переметной сумки и вручила дубильщику. Сундучок я отдала в повозку, где ехала семья небогатых горожан с девицей на выданье — та приняла "настоящую господскую" вещь с восторгом. Дубильщик выдал мне запасные портки сына, с которым мы схожи ростом, и свою рубаху. Женщины из обоза нашли косынку и за три медяка уступили старую соломенную шляпу. Пока меня собирали, молодая женщина из бывшей моей повозки прошипела: "Набедокурила, а теперь в кусты" — но на нее зашикали, а Габриэла посоветовала в чужую жизнь не лезть, со своим мужиком разобраться.

Я переоделась. Если не присматриваться, дубильщик едет с двумя сыновьями.
— Главное, братик, чтоб платья не выпали, — повеселился его сын, за что схлопотал еще один подзатыльник.

Вечером мы добрались до села. Дубильщик уложил меня спать в своем доме в общей комнате на лавке. Я так устала, что ни думать о приличиях, ни искать места поудобнее не стала.

* * *

В селе встают рано, особенно летом, и этот день не стал исключением. Я поднялась, выспросила, где тут можно умыться, набрала в колодце полведра воды и ушла в огород приводить себя в порядок. Переодевшись в хозяйской спальне за занавеской, постирала одолженную одежду и предложила помочь с завтраком.

Работу я нашла быстро — в пекарню искали помощницу.
— Только платье городское сними, — сказал мне пекарь, господин Рогалио. — Сходи к вдове Гизелии, синий дом на соседней улице, у вдовы дочь в прошлом году померла, от нее должно быть что-то осталось. Уступит за малые деньги, ей теперь внука поднимать. Зять некудышный, и-эх...

Я сглотнула — донашивать вещи за умершей женщиной совсем не хотелось. Я была готова к работе с утра и до вечера, к жизни в тесной каморке вместо просторной квартиры, к простой еде вместо затейливых блюд, и к тому, что я сама буду себе готовить, никогда больше не наняв кухарку. Я была согласна никогда больше не носить украшений, хотя мне нравилось рассматривать, как металл переплетается с камнями разного окраса. Все это осталось в прошлом. Но когда я представляла себе свою одинокую жизнь, в мечтаниях я ходила в простеньких, но хорошо сшитых, новых и чистых платьях.

Вздохнув, я поплелась в синий дом на соседней улице, где обзавелась двумя добротными простыми сарафанами свободного кроя под пояс, тремя рубахами и передником. Нашла лавку кожевника и заказала простенькую обувь — в городских туфельках по сельским дорогам долго не пробегать, придется раскошелиться. Перестирала одежду, натирая руки до красноты, развесила во дворе пекарни и поднялась к себе на чердак — десять шагов в длину, восемь в ширину, но выпрямиться можно только в середине. Темнело. Я сняла городское платье и посмотрела на него, будто в последний раз. Сегодня я попрощаюсь с Арабеллой Марцио, в замужестве Малинио, в разводе Вишнео. Завтра я стану Беллой, просто Беллой-булочницей.

* * *

— Три булочки с сыром и плюшку с творогом.

Я положила сдобу в корзину и закрыла салфеткой, которую госпожа Наринио заблаговременно положила на дно. Жена старосты каждый день заходила за свежей выпечкой. Хоть и пекли деревенские хлеб сами, но такими булочками побаловаться многие любили. Богатое село, скорее, напоминало маленький городок на пересечении двух трактов. Скоро местные сеять бросят — проезжающие и так деньги несут. Старостин дом уже некоторе в шутку называли ратушей.

С оказией я отправила дяде весточку, что со мной все хорошо, хоть я и не в Риконте.

Не могу сказать, чтоб мне было легко. Я никогда не вставала так рано и никогда столько не работала. Верней сказать, я вообще не работала — сначала училась хозяйству, помогала матушке и занималась с домашней учительницей, потом училась в Институции при Обители, после, когда матушка умерла, приглядывала за экономкой, читала стихи и благонравные романы, посещала театр и оперу, наносила визиты и вышла замуж. И снова — приглядывала, читала, посещала и наносила.

Но Белле-булочнице некогда было жалеть себя. С утра под присмотром пекаря замесить тесто, поставить свежую выпечку, месить, печь, месить, лепить пирожки, принимать покупателей, под вечер считать выручку и снова месить на завтра. В комнате обмыться (среди местных уже хихикали про городские замашки), постирать одежду и упасть в кровать. Первые дни к вечеру у меня отваливались руки и ныла спина, но вот уже неделя прошла, и я стала двигаться быстрее, точнее и ловчее (особенно, когда хватала первый заработок). Белла-булочница бодро вставала, с улыбкой встречала покупателей и без слез ложилась спать, наскоро сполоснувшись в тазике. И только задув свечу, лежа в темноте я думала: неужели это все? Неужели теперь я Белла-булочница навсегда? А если нет, кто я?

Ответа я не находила.

С дубильщиком мы виделись всего однажды. Обычно занятые ремесленники посылали за провизией мальчишек, но однажды старший из невеликого семейства зашел сам и перекинувшись со мной парой слов со значением посмотрел на Рогалио:
— Не обижай ее, по-соседски прошу.

Тот только хмыкнул. Он меня, и правда, не обижал, платил достаточно и вовремя. Хлеба ешь, сколько хочешь. Но это все, что можно сказать про господина Рогалио. А мне, признаться, больше и не надо было.

Поселянам, конечно, было интересно, кто я такая и откуда. Была ли замужем? Была. Есть муж? Нету. Тетушки качали головой и уходили, думая о своем. Только однажды старая Марселина, доверительно наклонившись ко мне через прилавок, шепотом спросила: — Ты мужа порешила али как?
— Как можно, что вы такое говорите? — искренне изумилась я.
— Живой, значит?
— Он мне больше не муж.

К моему удивлению Марселина одобрительно покачала готовой и ушла.

* * *

— Что надо, старый хрыч? Чего опять пришкандыбал к порядочным людям?

Я выглянула из кладовки. Пекарь навис над пожилым человеком с редким венчиком седых волос. Тот сгорбившись опирался на суковатую палку и смотрел на господина Рогалио добрыми серыми глазами.
— Зашел, думаю, авось у господина пекаря есть для меня чего?
— Хрен тебе. Проваливай отсюда, пока бока твои тощие не намял.

Старик разжал ладонь, на которой лежало два медяка. Пекарь ухватил его за плечо, чтоб вытолкать наружу. Я не выдержала:
— Господин Рогалио, у нас остался вчерашний хлеб, вы его хотели на сухари пустить и по дешевке продать, как раз за эту цену получится. Давайте я дам булку хлеба, возиться не придется.
— Ладно, пусть возьмет хлеб и выметается. Присмотри, чтоб пирожки не сгорели. Отбери полдюжины ситного, придет мальчишка из таверны, отдай ему, — отдав распоряжения, пекарь вышел наружу.

Я достала приговоренный к высушиванию хлеб и протянула старику. Тот принял его, улыбнувшись самой светлой улыбкой, но уходить не стал. Посмотрев на меня немного, он тихо прошептал:
— Как солнце зайдет, приходи к клену у пруда, — и застучав палкой, вышел за дверь.

Когда Рогалио вернулся, я улучила момент, чтоб спросить про старика.
— А... ходит тут... походит, походит, потом напросится к кому в обоз и уезжает. Потом снова ходит.
— За что же вы его не любите?
— А за что эту голь перекатную любить? До седых... дожил, а ни кола, ни двора, тьфу!

Я не нашлась, что ответить.

К клену я пошла. Очень уж интересно было, что мне скажет этот седой господин. Но держаться от него стоит подальше. Я, конечно, сомневаюсь, что дядя сватал Селию за "голь перекатную", но чем демоны не шутят.

* * *

Я прислонилась спиной к шершавому стволу и смотрела на исчезающий за горизонтом оранжевый краешек солнца. Стоило светилу пропасть, как кто-то сел рядом и точно так же прислонился к стволу.
— Молодец, что пришла, Белла.

А ведь он говорит не как селянин. В пекарне он старался говорить по-здешнему, а сейчас что-то изменилось.
— Кто вы?
— Голь перекатная, — успехнулся старик. — Перекатываюсь туда, сюда...

Я молчала. Старик вздохнул:
— Можешь звать меня Маскего.
— Арабелла, — представилась я и услышала очередной смешок. Он издевается? — Господин Маскего, простите, но у меня к вам странный вопрос.
— М?
— В последний год у вас не было невесты в Тармане?
— Что? Хм. Нет, в последний год у меня нигде не было невесты, я... хм... Нет, не было.
— Благодарю вас, господин Маскего, — я немного расслабилась. А ведь это идея. Надо просто спрашивать, и все. — О чем вы хотели поговорить?
— Хотел дать тебе совет. Уезжай, девочка, отсюда.

Повернув к нему голову я смотрела на старика с нескрываемым удивлением.
— Почему? У меня были... м-м... трудности в жизни, но здесь я, наконец, устроилась на месте, у меня работа.
— Твое ли это место?
— Мне платят деньги, и у меня есть крыша над головой, — разозлилась я. — Поверьте, для того, кто однажды стоял среди парового поля с тюком вещей в руках, это немало.
— Понимаю, — вздохнул господин Маскего. — И все же, это не твое место. И люди не твои. — Он помолчал. — Дурные тут люди.
— Там, в поле, дубильщик предложил мне помощь. И помог!
— Да, он хороший мужик. Потому ищет сейчас, куда со своей мастерской переехать. Сложное дело, но приходится. И не он один. Ладно, девочка, вижу, сейчас ты не готова. Как бы поздно не было. Я за тобой прослежу.

И так веско это было сказано, что у меня и мысли не возникло посмеяться над покровительством того, кто недавно покупал черствый хлеб за два медяка. Совсем не возникло.

Что-то внутри всколыхнулось при этом разговоре. Засыпая, я снова задалась вопросом — кто я? Не знаю. Но Белла-булочница — будто костюм на карнавале, словно я переоделась для театральной сцены. Я играю Беллу-булочницу, но это не я.

* * *

Странно, неужели старой Марселине не с кем было больше поговорить в селе? Или она нашла свежие уши, а с остальными уже все переговорено? Старушка зачастила к нам за булочками в те часы, когда людей было мало, и развлекала меня (или себя?) разговорами, пока я месила тесто или лепила новую сдобу.

Сплетен в большом селе хватало. Малайя, что вышла замуж в город три года назад, вернулась к матери, но люди тут добрые, разводом ее не попрекают, потому как понимают, всякое в жизни случается. Вон бондарь, вдовец в самом соку, стал к ним заходить, авось что сладится. Помня судьбу разведенных, я кивала, что да, хорошо бы.

У Гизелии зять, Альдо, покойной дочери вдовец, все пьет и пьет. Не хватает, видать, ему женской ласки да суровой руки, а Гизелия сама не справляется. Ребеночек у них такой хорошенький. Гизелию мне и правда было жаль.

А Малайя правильно сделала, что вернулась, ничего хорошего в этих городах нет. Дюжину лет назад Марла-швея в город подалась, потом торговец заезжий говорил, что видел ее в таких нарядах и у такого места, что и сказать стыдно. У меня внутри екнуло — попасть в веселый дом было страшным сном одиноких женщин, и разведенных, и вдов.

Постепенно эти разговоры родили во мне смутное чувство тревоги. Я ругала себя, что после ада, который честно попытался устроить мне муж, я стала дерганая как мышь среди кухни, и что старушка просто болтает обо всем, и думать тут не о чем. Но все-таки, все-таки... продав говорливой Марселине две булочки с сыром и выслушав очередную историю о том, какой тут работящий и хороший народ, вечером я побежала к дубильщику на другой конец села. Открыл мне его сын. Отец уехал по делам, вернется через неделю, не раньше. Я вздохнула. И правда, новое место ищет.

Тревога не отпускала. А когда назавтра Марселина схватила меня за перепачканные мукой пальцы и добрым голосом сказала: "Замуж тебе, девочка, надо, пока ты еще молодая и кому сгодишься", — внутри забил колокол.

Но я себя одернула. Я свободная женщина. Мне никто больше не указ. Если кто посватается (а я уже догадывалась, кто), я скажу "нет", и стану спокойно жить дальше.

— Нет.
— А? — Гизелия сделала вид, что не понимает меня.
— Я говорю, нет, я не выйду замуж за вашего зятя.
— Ты, девочка, женихами-то не разбрасывайся, — пробасил из угла пекарь.
— Благодарю вас, господин Рогалио, за добрый совет, но я хорошо себя чувствую на свободе.

Гизелия покачала головой:
— Это у вас в городах свобода, а у нас тут если баба одна, то она одинокая и никому ненужная.

Я согласно кивнула, отирая руки полотенцем:
— Значит, буду одинокая и никому ненужная. Меня это устраивает.
— Ах, девочка, девочка, что ж ты такое говоришь-та. Не можем мы оставить тебя в беде.
— Благодарю, госпожа Гизелия, но я не в беде. — Я запихнула противень со слойками в печь с такой силой, что боюсь, останутся выщербины. Но разговор начал меня откровенно злить.

Гизения вздохнула.
— Что ж, Белла, ты сама виновата. Хотели по-хорошему, но придется... — она развела руками. — Так или иначе, Белла, ты будешь женой Альдо.
— Никакой пастырь не проведет обряд, если невеста скажет "нет".
— А зачем нам обряд, зачем обряд-та? — удивилась Гизелия. — Что там какие светлые скажут, кто их знает. По бумажке ты егоная жена и моя сноха. Как бы ты ни отпиралась, теперь ты при нашей семье, милая.
— По какой бумажке?!
— Вот этой, — сладко улыбнувшись, Гизелия помахала документом. — Марибелла Гутини, жена Альдо Гутини, в девичестве Бутоли, дочь Рокко и Гизелии Бутоли.
— Это фальшивка, любой человек с глубоким взглядом ее распознает.

Гизелия широко улыбнулась и поднесла документ мне поближе. Я взглянула глубоким зрением и опешила — бумага была настоящей. Гизелла не стала отмечать в документе дочери, что та умерла, и предлагает мне жить с Альдо как Мирабелла. Какая потрясающая наглость! Прочитав описание внешности, я вернула улыбку:
— У меня волосы светлее, и глаза не коричневые, а охра.
— Пф... мы люди сельские, простые, мы и слов таких не знаем — охра. Коричневые это. Так что, Белла, собирайся, поедешь с ребенком и мужем на хутор жить. Я первое время помогу вам освоиться, а потом уже принимай хозяйство. Тебе ребенка растить, а с мужиком сама как-нибудь управишься, чай, не впервой. У меня тут, в селе, дела есть, — и по ее быстрому взгляду на пекаря я поняла, какие у нее дела.

Ах вы мерзавцы! Вот, значит, в чем дело — вдова решила сделать внука моей заботой, а сама к пекарю хозяйкой.

Я встала из-за стола, выпрямилась, сложила руки на груди и ответила:
— Нет.
— Что ты говоришь такое, девочка?
— Я говорю нет. Просто нет. Господин Рогалио, было приятно работать с вами, попрошу расчета. Я соберу вещи, и когда я спущусь, будьте добры приготовить мне нужную сумму. Я переезжаю на постоялый двор.

С этими словами я поднялась на чердак. Одежду я решила взять всю — мало ли, пригодится. Тючок мой заметно потяжелел, но выкинуть всегда можно. Или продать. Или обменять. Я перекинула узел через плечо, в другую руку взяла связанные вместе сапоги, на пояс повесила кошель, документ — за корсаж сарафана. Прощай, Белла-булочница. И спустилась вниз.

В пекарне гомонили, а на улице собралось немало народу. Прямо у входа стояла телега с поклажей.

Едва я ступила на первый этаж, как вещи вырвали у меня из рук, а сами руки схватили два бугая. Не успела я пискнуть, как меня вывели на улицу, где у подводы ждала Гизелия. Ее мрачный зять со следами свежих возлияний на лице держал за руку трехлетнего мальчика. Вокруг с нарисованным на лицах острым любопытством толпились селяне.

— Ну что, доченька, поехали.
— Вы белены объелись? Я вам никакая не доченька, и никуда я не поеду.

Гизелла подошла поближе, и как я ни дергалась в руках "охранников", ловко подцепила мой документ, извлекла его у меня из-под одежды и передала старосте.
— Припрячь, авось для чего еще пригодится. Ну, люди добрые, грузимся и едем.

Меня повели к подводе и попытались на нее усадить. Некий мутный мужичок мялся рядом с веревкой.

Две дюжины селян собрались вокруг и с интересом наблюдали за представлением. Я не прочла на их лицах ни сочувствия, ни понимания. Нет, такие еще и помогут Гизелии, чтоб потом обсуждать вечерам, как пришлую девку заморочили и к Альдо отправили.

— Вот и сладилось, вот и ладненько, — приговаривала старая Марселина, пока я брыкалась, пытаясь вырваться из железного захвата двух дюжих молодцев. — Староста наш кому надо покажет, что Белла — жена мужняя. На хутор, значит, свезем, там устроитесь. Ты, Гизелия, бумажки-то ее спрячь, да и одежу хорошую с сапогами под замок. Босой да в рванье на огороде работать можно, а через лес не продраться. Дорожка-то там заросла, вам последнюю версту пехом придется.
— Платья ее городские перешьем на обновы мальцу, — решила "моя матушка".

Я уйду и босой, и в рванье. Все равно уйду. Я уже представляла, как наматываю на ступни тряпье, чтоб пройти по зарослям, как ночую под кустом, благо, ночи уже совсем теплые, не замерзну. Документов было жаль, но главное добраться до города, а там пусть посылают письмо в Тарман и восстанавливают документ. Не пропаду! Не замужем на хуторе за этим... Меня передернуло.

Жена старосты обнимала тюк с одеждой, будто не желала с ним расставаться. Белобрысая баба подцепила за торчащий носик туфельку и выудила ее из-под узла.
— Гизелька, а уступи мне обувку. Хороша!
— Вы, ворье! Оставьте мои вещи в покое! — не выдержала я.
— Милая, это теперь не твои вещи, это мои вещи, — сладко улыбнулась Гизелия. — Ты теперь наша семья, у нас в семье все общее, а я старшая буду. Так-то.

Я с тоской смотрела на бревенчатые дома. Если б у меня быть хоть чуть огненной магии... Проклятое деревенское зодчество, столько дерева, а металла не вижу. У-у! Уйду. Все равно уйду. Хоть бы и по темноте, но уйду.

— Р-р-разойдись! Что происходит?

Перед пекарней остановился небольшой гвардейцев под началом капитана средних лет с истинно военной посадкой головы и разворотом плеч.
— Дела наши сельские, обыкновенные, — запела Гизелия. — Мою непутевую дочь на хутор отправляем. А то ишь, дитю родила да забросила. И дитю, и дом, все на меня, — Гизелия всхлипнула и утерла глаз уголком передника.
— Я не ее дочь! и это не мой ребенок! и муж не мой! Прикажите им меня отпустить, господин капитан.

Я могу идти по лесу в намотках, то есть, могу попробовать, но очень не хочется. Поэтому я смотрела на капитана с такой надеждой, что даже камень бы усовестился. Но капитан был крепче.
— У вас есть документы на эту женщину?
— Вот, пжалте, — Гизелия протянула капитану бумагу умершей дочери. Капитан внимательно присмотрелся. Гизелия затараторила: — волосы на солнце повыгорели, работаем-та в огороде все, а с глазками писарь напутал, видать. Она это, не сомневайтесь.
— Это не мой документ! Мой она спрятала!
— Видите, господин капитан, как она не хочет с мужем-та жить, дитю бросила, а сама... ох, даже и не знаю, где она вечера проводит, непутевая моя. Но я ее не брошу, нет, я ж мать. Пропадет она без меня, как пить дать пропадет.

Капитан внимательно смотрел на Гизелию, на меня, и на Гизелию вновь. Из вдовы получилась бы прекрасная актриса. Какие полные горечи взгляды она на меня кидала, как качала головой! Я бы поаплодировала, если б меня отпустили. Нет, вру. Я б сбежала.

Капитан смерил меня с ног до головы внимательным взглядом и внезапно сказал:
— Все, госпожа Малинио, кончился ваш маскарад.

Ш... ш... что?

Толпа затихла. Капитан обернулся к Гизелии.
— Как же вы не заметили подмену, госпожа. Известная мошенница приняла вид вашей дочери и скрывалась здесь от правосудия. Кстати, а где настоящая дочь? По документу она должна быть жива и жить при муже.

Глаза Гизелии нехорошо забегали. Капитан нахмурился:
— Думаю, дознаватели все выяснят.
— Как это, как это, приняла вид? Вот же она, мы все ее знаем, — подал голос староста.

Вокруг меня заискрилась магия, и толпа охнула. Выбившиеся во время неравной борьбы пряди окрасились в белый. Я не могла видеть своего лица, но мне казалось, что нос стал занимать больше места, чем ему положено.
— Гля-а-а, и впрямь — не она.

Капитан сурово смотрел мне в глаза:
— Госпожа Малинио, вы арестованы. — Обернувшись через плечо он приказал. — Возьмите ее в седло и вещи не забудьте.
— Зачем ей вещи? Коль она арестована, вещи ей не нужны, — высказалась белобрысая баба, прижимая к груди мои туфли и сапоги.
— Вы будете спорить с особым отрядом Его Величества?

У женщин изъяли мою обувь и тюк с вещами. Все еще пребывая в крайнем изумлении, я крикнула:
— У Гизелии кошель мой, а у старосты документ!

Староста мигом подал капитану бумагу и с подобострастрой улыбкой заметил:
— Поддельный, видать. Но вам же эти... ну для дела надо, да?

Капитан солидно кивнул и посмотрел на Гизелию, мявшую мой кошель. Расстаться с деньгами женщина не могла.
— Госпожа!

Не получив ответа, капитан кивнул гвардейцу, и тот вырвал кошель из ее загребущих рук. У-у-у, гадина, а я еще тебя жалела!

А с обвинениями мы разберемся. Как? Ох, если б я знала.

Меня посадили сзади невысокого гвардейца, завели руки вперед и склеили магпутами у него на животе. Я едва не упиралась носом в его спину. Неужели у них никого худее не нашлось?

Спорой рысью отряд покинул село и поскакал по тракту на восток.

Едва последние крыши скрылись из виду, у меня внутри будто лопнули натянутые до звона струны. Четверть часа назад я была готова идти пешком в обмотках через лес, а сейчас ревела, уткнувшись в гвардейский камзол. Ревела с упоением и даже вытерла пару раз слезы о спину гвардейца. А не надо было мне руки связывать. Я б с вами добровольно поехала, только бы подальше от "добрых людей".

Я даже не заметила, как мы остановились, и мои руки стали свободны.
— Хорош реветь, Алонсо потом не отстирается. Слезай.

Мало что соображая я сползла с коня в руки капитана.
— Й-я-а не аферистка-а-а! ы-ы-ы!
— Знаю я, знаю, успокойся, девочка.

И такими знакомыми эти интонации показались, что я утерла нос и посмотрела на капитана, за его знакомую улыбку и прищур серых глаз.
— Не узнаешь?

Я помотала головой. Капитан вздохнул, пробежали искры, черты лица чуть неуловимо изменились, а волосы приняли серебристый оттенок и будто поредели.
— Господин Маскего? — я глянула глубоким зрением. Тот согнутый старик, который купил черствый хлеб за два медяка — иллюзия?
— На самом деле я более далек от этой фамилии, чем ты от Малинио.
— Я ничего не понимаю.

Капитан вернул свой облик (и мне мой заодно) и усмехнулся:
— Мы — маги иллюзий на службе Его Величества. Про особый отряд я не обманул.
— Все?

Один из гвардейцев заискрил и превратился в молодую симпатичную торговку, которая кокетливо мне подмигнула. Вместо Алонсио показался тощий паренек, что иногда забегал к нам за хлебом для одной из придорожных таверн. Третий стал дородной бабой в летах, не очень опрятной, но очень суровой на вид. Я удивленно заморгала, и гвардейцы рассмеялись.

— Но что вы делали в селе?
— Приглядывали. — Он улыбнулся, — Не только за тобой. Через перекресток доставляют контрабандой вещи, которые должны быть либо в секретных хранилищах Магического Конвента, либо нигде.

Рассказывая, капитан в обличьи господина Маскего вел меня в тенек, где гвардейцы, то есть, паренек, торговка и баба, уже расположились на обед. Меня усадили на одеяло, дали кружку с водой и хлеб с сыром.
— И вот следим мы, выясняем, кто привозит, кто продает, кто куда увозит, и вдруг прибегает ко мне Алонсо и говорит, что у пекарни шум-гам, подвода стоит. Мы и приехали. Успели.
— Спасибо вам большое. Я уже собиралась пешком от хутора через лес уходить. В обмотках, — я шмыгнула носом.
— Почему в обмотках-то?
— Грозились хорошую одежду отобрать и всю обувь, чтоб я на хуторе сидела безвылазно.
— Эх... а говорил я тебе, что народишко тут гнилой, нехороший. Не послушала.

Мне оставалось только вздохнуть.

***

Гвардеец-паренек увел коней напиться к ручейку, а мы отдыхали на травке перед леском и решали, что со мной, непутевой, делать.
— До Ларонса день езды. Может, отвезти тебя туда? Дам рекомендацию к знакомому аптекарю, возьмет помощницей.
— Спасибо вам. Откуда вы знали про мою старую фамилию?
— Я заезжал на днях в Тарманскую провинцию. Слухи о том, как господин Марцио будует из-за отъезда дочери, даже до меня дошли. Требует у стражи, чтоб негодницу нашли и притащили назад, уж он ей покажет. Стража руками разводит — госпожа теперь женщина свободная.

Я только вздохнула. Значит, отец не успокоился.
— Скажите, господин Маскего, почему вы обо мне так заботитесь?

"Старик" усмехнулся:
— Ты зачем-то спрашивала, нет было ли у меня невесты последний год. Нет и не могло быть, я уже двадцать лет как женат. Дочь у меня твоих годов, замуж недавно вышла. Я, конечно, мужа ее вдоль и поперек проверил, но люди могут враз поменяться.
— Господин Маскего... то есть, капитан...
— Да?
— Скажите ей, что примете ее назад всегда, что бы ни случилось. Это важно.

Капитан с интересом посмотрел на меня, хмыкнул и ничего не ответил.

По дороге тянулся обоз в сторону села. Четыре повозки были слегка мокрыми от дождя, капли сверкали на солнце. Но одна, предпоследняя, будто даже запылилась.
— Странно...
— Что, Белла?
— Вон та, четвертая повозка, видите? Словно пристала к ним недавно.

Маскего мигом оказался на ногах и оглушительно свистнул. Из леса прискакал Алонсо, держа на поводу трех коней. Меняя на лету личины на гвардейские, отряд кинулся вслед обозу. Любопытство подстегнуло меня побежать следом.

Когда я добежала, обоз уже остановился, а в дорожной пыли лежало трое со скручеными магпутами руками и мешками на лицах. Вокруг валялись мечи и кинжалы. Охрана держалась в стороне — мундиры особого отряда узнал каждый. Из других повозок стали осторожно выходить люди.
— Кто главный?

Из первой повозки подбежал мужичок.
— Откуда они в твоем обозе? Давно пристали?

Кланяясь, Голова обоза зачастил:
— Недавно вывернули из леса и спросили, могут ли разом с нами дойти до Тармана, пообещали приплатить за охрану. А мы что, нам еще одна повозка не в тягость, и деньги не лишние.

Капитан посмотрел на охранников:
— Кто может поехать с нами и показать, где к вам пристала повозка? Потом нагоните, тут село недалеко, все равно там остановитесь.

Один отделился и подъехал к капитану.
— Добро. Алонсо! Займись людьми.
— Всем вернуться в повозки! Я подойду к каждому поговорить, расскажете, что слышали. — Удивительно, какой звонкий и громкий голос у парня оказался.

Люди разбрелись по повозкам, и пока арестованных с их имуществом отгоняли в поле, Алонсо заглядывал по очереди к оставшимся. Я обернулась к капитану:
— Он менталист?
— Да, — не стал скрывать капитан. — Не очень сильный, но этого хватит, чтоб все, что было с контрабандистами, показалось людям неважным, и они об этом не вспоминали. И, конечно, не стали болтать.
— Ого.
— Девочка, мы особый отряд, а не ать-два, ружье на плечо. Рядовой особого отряда принимается равным армейскому капитану.
— Ой. А вы — капитан особого отряда? Значит...

Капитан улыбнулся.
— Я должен тебе спасибо сказать. Все указывало, что эта повозка пойдет завтра к вечеру и с другим обозом, побольше. А они ишь, быстрые какие. И-эх, мы должны были их тихо остановить, но да ладно, уж как получилось. Молодец, что заметила.

Арестованные лежали на земле и злобно вращали глазами. Мешки с них сняли.
— Ну что, господа нехорошие, говорить будем или до мастеров своего дела доедем?

Контрабандисты молчали. Один смотрел особенно злобно, а еще сосредоточено.
— К магии тянуться не советую, все равно ничего не выйдет.

Ого, как особый отряд умеет. Интересно, что они сделали. Но не спрашивать же. Наверняка тайна.

— Алонсо, останешься за старшего. Я с охранником съезжу, на место посмотрю, вдруг что-нибудь полезное найдем. Проверь пока повозку. Белла, остаешься с ними.

Капитан с охранником ускакали. Алонсо с гвардейцем, изображавшим раньше молодую торговку, влезли в повозку и начали там шебуршать. Судя по довольным крикам, нашли все, что ожидали. Выпрыгнув наружу, Алонсо сообщил арестованным:
— Очень, очень советую вам рассказать все, что знаете. Того, что вы привезли, хватит на пять повешений для каждого. — И обернулся ко мне. — Вот куда им столько? Здесь не один заказчик, здесь оптовая торговля.

Арестованные помрачнели и задумались.

Солнце уже начало цеплять верхушки деревьев, когда вернулся охранник с капитаном. Тот выглядел бледно и слегка покачивался в седле. Два гвардейца подбежали к своему командиру и помогли ему спуститься, после чего колени капитана подогнулись, и его уложили на траву. У меня навернулись слезы.

— Мы схрон нашли, — доложил охранник. — А там магловушка стояла, как заклятием стрельнет. Капитан меня прикрыл, — он поежился, — А сам попался.
— Если б не прикрыл, тебя б хоронить пришлось. На нас защиты навешано немеряно. Что простому человеку смерть, нам как небольшая рана. Однако... — Алонсо посмотрел на другого гвардейца, который расстегнул на капитане рубаху и камзол и водил руками, из которых хлестало свечение, — тут что-то забористое. Энцо, что там?
— Жить будет, но снимать придется. Кажется, в Тармане была пара магов первого уровня. Хотя поддержать его и второй-третий может.

Капитан открыл глаза и с трудом сказал:
— Извини, Арабелла, придется тебе в Ларонс без меня. Алонсо, договорись с ним, — кивнул на охранника и снова впал в забытье.

Я понимающе кивнула. Алонсо переговорил с охранником обоза и отсчитал ему несколько монет. Сегодня решили никуда больше не двигаться — ночевать в том селе никто не хотел. Гвардейцы собирались проехать его насквозь завтра, спорым маршем двигаясь в Тарман. По пути будет еще городок, где могут оказаться маглекари.

А меня охранник завтра довезет до Ларонса. Увы, придется выживать без рекомендаций.

Нас с капитаном устроили на ночь в повозке. Арестованных положили под нее, между колес, увязав все вокруг сигнальной магией — никогда не видела такой.

Утром попрощалась с капитаном, который едва открыл глаза, кивнул мне и снова провалился в забытье. Когда я покинула повозку, туда загрузили арестованных, правда, устроили их не так удобно, как капитана.

Я сходила к ближайшим кустам, привела себя в порядок и переоделась в штаны и рубаху — ехать придется за спиной охранника, сидя по-мужски. Алонсо выдал мне три золотых, сказав, что капитан наверняка распорядился бы так же. Отказываться я не стала — Белла-булочница получила всего-то шесть серебряков, а заработанное за последние дни мне так и не отдали. Пришло время прощаться. Повозка контрабандистов под охраной трех гвардейцев уехала в Тарман. Мы с охранником направились в Ларонс.

***

Я сидела в комнатушке, снятой на постоялом дворе на окраине Ларонса, и напряженно думала. Мысли о том, как я докатилась до жизни такой, я пока отложила в сторону. "Кто я" тоже постоит в очереди. Меня занимали более насущные вопросы: на что жить. Денег хватит меньше, чем на три месяца скромной жизни в этой самой комнатушке, кусок хлеба на завтрак, хлеб с сыром на обед и похлебку на ужин. А дальше что? Без рекомендации меня мало куда возьмут, только на работы попроще в места поплоше. Можно было бы написать дяде, но дядя не имеет дела с такими маленькими городками. Чем он мне поможет? Просить денег у него и вовсе не хотелось. Когда начнется осень мне нужны будут теплые вещи, а это новые расходы. А потом зима. Нет, я не могу сидеть и ждать неизвестно чего. Мне нужна работа. Деньги лучше поберечь.

Уезжать из города тоже никуда не хотелось. Не было у меня больше доверия ни к трактам, ни к полям, ни к сельской местности в целом.

Что я могу? Теперь я могу печь. Рецепты Рогалио (чтоб его демоны подрали) я схватывала на лету. Я могу немножко шить — живя в деревне я сшила две пары панталон и бюстье из тонкого полотна по образу тех, что у меня уже были. В настоящие швеи я проситься не рискну, а вот в ученицы белошвейки — вполне. Я готова вновь примерить костюм Беллы-булочницы или попробовать Беллу-белошвейку. Начинать придется с самых непрезентабельных заведений. А когда у меня не будет болеть голова про хлеб насущный, крышу над головой и теплое платье, я поищу настоящую Арабеллу.

Назавтра я обошла четыре ателье и пять пекарен. Даже в кварталах для небогатых горожан у меня cпрашивали, есть ли в городе знакомые, кто может за меня поручиться, после чего выставляли вон. В одной пекарне могли бы взять помощницей, но увидев в документе строчку "разведенная женщина", хозяйка закричала, что не допустит в порядочное место развратниц и лично выкинула меня на улицу, больно ухватив за плечо. Последняя модистка ответила мягко: принимать разведенных против их правил, но мне могут подсказать ателье, в котором на документы совсем не смотрят. Место особое, только для избранных, внутрь чужачек пускать не любят, поэтому мне следует прийти сегодня в пять пополудни на площадь Певчих птиц, сесть на скамейку напротив фонтана и держать в руках карточку. Хозяйка протянула мне небольшой прямоугольник с витиевато напечатанными буквами "Ателье мадам Саржетты". Мадам Саржетта сама подойдет и со мной побеседует.

***

Сидя возле фонтана кусочек картона я не то, чтобы держала, скорее мяла в руках от волнения. Неужели, неужели мне повезет?

Женщина средних лет присела рядом и внимательно меня оглядела. А я, стараясь не пялиться откровенно, оценила ее платье — чуть ярковато для обычного дня на мой вкус, но хорошо сшито, сидит по фигуре. Женщина выглядела опрятно, хоть и слишком празднично. Неудивительно — модисткам положено демонстрировать себя как витрину. Разве закажут бальное платье, если модистка выйдет в простой и ничем не украшенной одежде?

— Ты ищешь работу?
— Да, место ученицы белошвейки. Я готова учиться, честно!
— Замужем?

Я помотала головой и опустила глаза.
— Бросила его, значит. Ну и правильно! Свободной женщине лучше живется, поверь мне.

Я с сомнением на нее посмотрела, но мадам Саржетта излучала уверенность и доброжелательность.
— Вижу, муж тебя несильно потрепал, вовремя ушла. Это хорошо.
— Я была замужем всего год. Я совсем немного шила, но я аккуратная и кое-что умею.

Мадам Саржетта улыбнулась:
— Не сомневаюсь. Вижу, несладко тебе приходится. Никуда не берут?

Я удрученно помотала головой. Мадам, утешающе похлопала меня по руке:

— Мы, женщины, должны помогать друг другу. Жду тебя завтра с утра. Видишь вон тот дом? Войдешь с заднего хода. Нужно обернуться через квартал и пройти через дворик. Постучишь в оранжевую дверь три раза, тебе откроют.

Мы тепло попрощались. Я еще посидела на скамейке и посмотрела на указанные окна. Три этажа, витрины украшены цветами из яркой ткани, и вывеска "Алые розы" наверху. Никаких игл с нитками над входом, никаких витрин с платьями или живых девушек в нарядах за окнами. Только темные тяжелые портьеры и розы. Красиво! Дорогое место не нуждается в самовосхвалениях.

Покружившись по улицам, я шла по вечернему Ларонсу, торопясь добраться до таверны до темноты, и приплясывала от радости. Я буду работать белошвейкой! Пусть пока только ученицей, но это настоящая работа! От радости хотелось танцевать. Подумалось, что нести с собой вещи не самая лучшая идея. Придется раскошелиться на комнату еще на день, чтоб оставить вещи здесь, а там, может, кто из девушек посоветует хорошую хозяйку. Вряд ли все швеи живут в своих домах, наверняка многие снимают комнаты.

Помывшись в тазике принесенной коридорным водой, я счастливо устроилась в кровати. Завтра на работу!