Убить Оракула

12 000 лет назад

Город Арун-Дара. Подземелья храма Шу-Намтар

(современный Тишит, Мавритания)

— А если он не сможет убить её? — молодой маг резко вскинулся, капюшон спал с его головы, открывая небесно-голубые глаза со слишком наивным и доверчивым взглядом. — Тогда ведь получится, что мы все погибнем зря.

Так молод и так сильно хочет жить.

Глава ордена Тишины Предречённого, сцепив зубы, сделал глубокий вдох.

Он не хотел бы, чтобы этот мальчишка погиб, но у него не было выбора. Ритуал требовал слишком много сил. Сил, которых у них не было. А этот молоденький маг, несмотря на свою неопытность, был очень силён.

— У нас нет другого выбора, — глава ордена уверенно шагнул вперёд, взмахом руки закрывая тяжёлые каменные двери подземелья и активируя защиту.

Шанса отступить больше не было. Путь к миру был закрыт. И у десяти магов, членов ордена Тишины Предречённого, не осталось иного выхода.

— Мы много раз пытались убить Оракула, но все наши попытки потерпели крах. Она слишком сильна и никого не подпускает к себе, — продолжил глава, открывая шкатулку с инструментами для татуировки. — А он, — маг указал на мужчину, что неподвижно, скованный заклинаниями, лежал в саркофаге, — единственный, кому она доверяет.

— А если он не захочет убить её? — не унимался мальчишка.

Глава ордена глухо усмехнулся. Как же этот маг был наивен.

— Он воин, — маг кивнул на пленника, — живое орудие смерти. А со стёртой памятью и гонимый всепоглощающим желанием убить именно её, он не будет сомневаться. Он просто сделает то, что мы в него вложим.

Мальчишка обиженно засопел, и глава ордена, не желая дальше оттягивать ритуал, громко крикнул:

— Начинаем!

Все десять членов ордена тут же поспешили к лучам десятигранной пентаграммы. Заняв свои места, они начали вливать свою силу в тёмные, пахнущие спёкшейся кровью линии.

Это и была кровь. Их кровь.

Которая сегодня заберёт не только их силу, но и саму жизнь.

Глава ордена тем временем, подхватив инструменты, направился к саркофагу.

Татуировочная магия, ритуал которой он собирался провести, считалась одной из самых сложных и опасных.

Казалось бы, разве может простой рисунок на коже изменить жизнь?

Простой — не может. Но если за этот рисунок отдать жизнь, то его магия становилась необратимой. Чем сложнее был узор, чем глубже были изменения в человеке, на тело которого наносилась татуировка, тем больше жизней она требовала.

И сейчас, набивая точку за точкой, выводя линию за линией, глава ордена забирал жизни членов Тишины Предречённого.

А в самом конце, когда уже все маги будут мертвы, он отдаст и свою жизнь.

Всё ради того, чтобы воин, который сейчас лежал в саркофаге, очнувшись от долгого магического сна, пошёл убивать.

Члены ордена искренне верили, что так они спасут мир.

Но они не знали, сколько времени потребуется, чтобы татуировка изменила пленника.

И тем более не знали, что воин, которого они избрали своим орудием, был не просто доверенным лицом Оракула.

Он любил её.

Наши дни

Чикаго

Лина

Песок наконец-то достаточно раскалился, и я медленно погрузила в него турку. С замиранием сердца, вслушиваясь в шелест песчинок о медные бока, провела её вперёд.

Кофе начало пузыриться по краям, и я тут же подняла турку, не давая ему полностью закипеть.

Улыбнулась и снова опустила её в песок.

Я очень любила этот процесс. Он был словно игра — кто успеет первым: кофе закипеть или я вытащить его из песка.

А ещё этот способ заваривания напоминал мне о старых временах.

Не о тех, которые я старалась забыть, а о тех, когда европейцы ещё не знали об Америке, а путешествия на другой континент могли длиться годами.

Когда после целого дня пути я могла сесть на ковёр рядом с огнём, осторожно поставив турку на плоский камень.

Огонь тихо потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на внутреннюю сторону шатра. Лёгкий ветер приподнимал полог, впуская в моё уединённое пространство дуновение прохлады, еще не осевший запах пыли, пряностей и уходящего дня.

Снаружи солнце клонилось к горизонту, окрашивая ткань в золотисто-оранжевый, почти сказочный свет. Мир будто замирал, погружаясь в те несколько минут между светом и тьмой, когда всё вокруг кажется магией.

В воздухе витала тишина — наполненная не отсутствием звуков, а присутствием чего-то большего.

Словно сама судьба затаилась в пологе шатра, наблюдая.

С тех пор прошло столько лет. Но каждый раз, когда я варю кофе на песке, когда слышу этот дивный запах, — это возвращается.

Как эхо того, кем я когда-то была. Кем хотела быть.

Кофе сварился, и, держа в одной руке турку, я потянулась к выключателю, чтобы отключить кофеварку.

В тот же миг по руке скользнула маленькая голубая искорка. За ней — ещё одна. И ещё.

— О нет! — только и успела я вскрикнуть, прежде чем на меня обрушился шквал чужих эмоций и чувств.

Боль. Гнев. Ярость. Жажда мести. Безысходность.

Они были не моими — но навалились на меня, как ураган, ворвавшийся в открытое окно.

Словно стая диких псов вцепилась в моё сознание, раздирая его на клочья.

Они вонзали клыки в разум, выворачивали чувства наизнанку, шептали, кричали, выли.

Душа захлёбывалась, сердце будто попало в чьи-то когти — его мяли, сжимали, разрывали, пока всё внутри не превратилось в один пульсирующий сгусток боли.

Я не могла дышать.

Я не могла думать.

Реальность исчезала.

И я падала во тьму.

Храм Энум-Дингирра. Структура Ришат, Мавритания

Хранитель храма — Тамур

Сначала воздух замер, словно время на мгновение остановилось. А уже через миг пространство наполнилось такой мощной магией, что перехватило дыхание.

Оракул возвращалась.

И не просто шла сквозь пространство и время — она несла с собой пророчество. Чью-то мучительную смерть, чьё-то величие, надежду на спасение… или расплату за прошлые прегрешения.

Что бы это ни было, пророчество Оракула всегда было неотвратимо, как рок.

Хранитель Тамур, бросив мотыгу, которой возделывал землю своего скромного огорода, поспешил к храму.

Внутри старого храма воздух буквально звенел от магии. Каждый шаг давался с трудом, словно приходилось пробираться сквозь толщу воды.

И всё же хранитель добрался до своего места. Как только он сел на маленькую кожаную подушечку у низкого столика в центре зала, в воздухе завертелся сияющий голубой вихрь.

В нём появилась женщина.

Оракул.

Рассмотреть её лицо было невозможно. Оно беспрестанно менялось — тысячи, миллионы, миллиарды лиц одновременно. Каждое — со своими эмоциями, болью, желаниями.

Тамур склонился в поклоне.

Со стороны это могло показаться данью уважения, но на самом деле это была попытка не смотреть Оракулу в глаза. Слишком невыносимым был её взгляд.

Оракул медленно огляделась. На мгновение задержала взгляд на Хранителе, а затем, раскинув руки, голосом, подобным грому, произнесла:

Время старой жертвы пришло.

Что в сердце жило — теперь умерло.

Смерть Оракула силу освободит.

Кто сможет её принять — тот победит.

С последним словом вихрь вновь поглотил её, и она исчезла.

Хранитель, устало выдохнув, тут же открыл крышку столика, достал бумагу, чернила и перо, и принялся записывать услышанное пророчество.

Проблема заключалась в том, что Оракул говорила на древнем языке, давно забытом даже среди магов. Что уж говорить о других существах, появившихся значительно позже.

Поэтому важно было не просто запомнить сказанное, но и перевести так, чтобы передать суть пророчества как можно точнее.

Закончив запись, Тамур перечитал написанное и глухо выдохнул.

За свою жизнь он записал немало пророчеств, и среди них были такие, что грозили миру Концом Света.

Но впервые Оракул предсказала собственную смерть.

И всё же он должен был донести это до мира.

Снова глухо вздохнув, Тамур начал отсылать вестников с пророчеством — во все известные ему магические службы: к магам, ведьмам, драконам, вампирам и оборотням.

О том, что произойдёт дальше, он боялся даже думать.

Чикаго

Лина

Открыв глаза, я не сразу поняла, что лежу на полу.

Турка с разлитым кофе валялась прямо передо мной, молчаливо напоминая о непредсказуемости и опасности моей странной «болезни».

Да и всего моего необъяснимого существования в целом.

Преодолевая страшную ломоту в мышцах, я поднялась и поспешно отключила кофеварку с песком. Всё же такая вещь — удовольствие недешёвое, и мне совсем не хотелось тратить деньги впустую.

Наклонившись, чтобы поднять упавшую турку, я чуть не застонала — не от боли, а от осознания новой проблемы.

Мои волосы, как это всегда случалось после приступов, стали жемчужно-голубыми.

Цвет был, конечно, красивый. Необычайно красивый. Он даже шёл мне. Но был слишком приметным. Слишком… магическим.

А привлекать к себе внимание — последнее, что мне было нужно.

Убрав разлитый кофе и вымыв турку, я отправилась в ванную — красить волосы.

С моей проблемой даже в парикмахерскую сходить было невозможно.

Пока краска впитывалась, я в который раз пыталась отогнать мысль: а может, всё-таки стоит обратиться к врачу?

Но нет.

Эти приступы случались редко. Иногда раз в год, иногда раз в пять лет.

Если не считать тот жуткий ураган чужих эмоций, что каждый раз накрывал меня перед потерей сознания, я бы сказала, что особого дискомфорта они не доставляли.

Но!

Я слишком хорошо помнила слова служителей храма:

— Никто. Ни при каких обстоятельствах. Не должен узнать о твоих приступах.

Эти слова были произнесены более десяти тысяч лет назад.

Но я помнила их… слишком хорошо.

Иногда мне кажется, что я не просто живу — я наблюдаю за чужой жизнью, в которой почему-то оказалась заперта.

Я не знаю, кто я на самом деле.

Я не знаю даже, сколько мне лет.

Из детства у меня остались лишь обрывки. Неясные, как сон на границе пробуждения.

Я помню стены храма — тёплый камень под пальцами, мягкие световые тени на полу. Помню служителей, всегда ласковых, заботливых. Их улыбки, их спокойные голоса.

Я не помню своих родителей. Не помню даже, были ли они. Но храм… Храм всегда был моим домом.

И именно там меня научили красить волосы.

Приступы случались и тогда, ещё в детстве.

После каждого мои волосы становились жемчужно-голубыми — теми самыми, что так легко выдают во мне нечто… не от мира сего.

Старший служитель, всегда пахнущая благовониями и медом, впервые показала мне, как это скрыть. Какие травы нужно собирать для краски, как готовить ее, как наносить.

Мы смеялись.

Я была счастлива.

А потом?

Потом была жизнь под знаком “никто не должен знать”.

Постоянные переезды. Новые имена. Новые документы. Новые страны.

Я нигде не задерживалась дольше пятнадцати лет. Ведь люди вокруг старели, а я оставалась такой же как была.

Я объехала почти весь земной шар — от пыльных деревушек в Латинской Америке до ледяных окраин Норвегии. Жила в пустыне, на островах, в шумных городах и на забытых богом фермах.

Но в самой моей жизни мало что менялось.

Новое жильё. Новые соседи. Новые легенды для чужих ушей.

А внутри — всё то же: осторожность, скрытность… одиночество.

Иногда я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли, что не узнаю отражения.

То ли потому что не помню, кто я была.

То ли потому что боюсь узнать, кем могу быть на самом деле.

Тишит, Мавритания

Асар

Убить Оракула.

Слова иголками вонзились в мозг, заставляя меня открыть глаза.

Вокруг — лишь звенящая тишина и абсолютная темнота.

Воздух — сухой, холодный, но спертый, будто никогда не знал ветра.

Протянув руки вперёд, я тут же упёрся в стену. Или в потолок — судя по ощущениям, я лежал.

Провёл руками дальше и быстро понял: камень — именно камень — был всюду вокруг.

Значит, надо выбираться.

Прикрыв глаза, я сделал глубокий вдох.

Воздух был затхлым, но не настолько, чтобы задохнуться. Едва уловимый приток свежего воздуха всё же был. Значит, где-то есть щель.

И, судя по всему, довольно длинная, но узкая. Как, например, от неплотно прикрытой крышки саркофага.

Что делать дальше — я знал.

Сложив пальцы в знак тройного удара, сконцентрировал импульс и резко ударил перед собой.

Крышка взлетела вверх, ударилась о потолок, раскололась на две части и с грохотом рухнула вниз.

Я успел выставить защиту — осколки гулко ударились о барьер и полетели дальше, рассыпаясь и падая куда-то на пол.

Воздух тут же наполнился пылью.

Я решил воспользоваться этим моментом — нужно было сменить положение.

Я всё ещё не знал, где нахожусь и кто может быть поблизости.

Схватившись за бортик саркофага, резко подтянулся, оттолкнулся и, перепрыгнув, приземлился на каменный пол, готовый к атаке.

И чуть не зарычал — не от ярости, а от понимания собственной оплошности.

Похоже, я пролежал в саркофаге достаточно долго. Мышцы были затёкшими, и теперь тело пронзали сотни иголок.

Силой воли я заставил себя забыть о боли.

Потом. Сейчас важнее осмотреться, понять, где я и что происходит.

Света почти не было. Лишь один тонкий луч пробивался сверху через трещину в потолке.

Живых существ поблизости не ощущалось. Только одиннадцать иссохших тел — почти прах лежали на полу на равных расстояниях друг от друга.

Слишком равных и слишком правильных. Так случайно не становятся.

Судя по позам, они умерли прямо на месте.

И если от их одежд осталась только пыль — значит, прошло много времени.

Я медленно, всё ещё настороженно оглядываясь, поднялся на ноги.

От этого движения моя собственная одежда тоже начала осыпаться пылью.

Что ж…

Похоже, я и сам пролежал здесь очень долго.

Я попытался вспомнить, как оказался в саркофаге, — но тщетно.

В голове было абсолютно пусто, и лишь набатом билась мысль: убить Оракула.

Кто это? Почему я должен его убить? — не помнил.

Но само это «должен» разрывало мозг.

Что бы ни случилось, я обязан это сделать.

Что ж… Раз должен — я это сделаю.

Но для начала нужно выбраться отсюда и хотя бы понять, где я нахожусь.

И одежда бы не помешала. Без неё далеко не уйдёшь — иллюзию заметит любой маг.

Я сделал шаг вперёд — и тут же зацепил что-то ногой.

По залу прокатился звон.

Наклонившись, я увидел кинжал.

По его лезвию пробежала магическая вязь, а глубокое сияние сапфировых камней говорило о том, что это не просто оружие. Да и вес у него был гораздо тяжелее обычного кинжала.

Я сжал рукоять, сделал пробный выпад.

Воздух под лезвием запел, и по руке прокатилась волна силы.

Клинок Намтара.

Оружие, способное не просто убить, а перечеркнуть судьбу.

Не существует магии, которая могла бы защититься от его удара.

Он убивает не только тело, но и душу. После него не остаётся ничего. Только пустота.

Лучшего оружия не найти.

Но с таким клинком нельзя ошибаться. У цели, которую ты поразишь, не будет второго шанса.

Оглянувшись, я заметил рядом ножны.

Спрятав в них кинжал, я снова осмотрелся, ища выход.

Часть зала была завалена камнями и песком. Похоже, потолочные плиты обвалились, перекрыв выход. Для простого смертного это бы означало смерть. Но для меня…

По рукам пошла сила, и звуки заклинания восстановления зазвенели в воздухе. Оно требовало много энергии, но позволяло совершать практически невозможное.

Песчинка за песчинкой, камешек за камешком, валун за валуном — всё занимало отведённые ему места, расчищая мне путь.

Я не стал восстанавливать весь зал — на это ушло бы слишком много сил и времени. Вместо этого я прокладывал дорогу туда, где, как мне казалось, должен быть выход.

И я не ошибся.

Примерно через полчаса кропотливой и выматывающей работы я добрался до узкого, частично заваленного прохода.

На то, чтобы пробраться сквозь него, у меня ушёл ещё час.

И вот — я наверху.

Первые секунды я просто стоял, вбирая в себя ощущение свободы. Воздух был горячим, тяжёлым и сухим. Пахло камнем, песком… и тишиной.

Передо мной раскинулась пустыня — бесконечная, выжженная, безжизненная. Никаких построек, никаких дорог. Только изломанные вершины каменной гряды, словно дельфины, выныривающие из моря оранжевого раскалённого песка.

Лишь вдалеке, на горизонте, темнели смутные тени — то ли горы, то ли облака. Ни малейшего признака жизни.

Я обернулся.

Выход из подземелья оказался всего лишь щелью в скале, частично скрытой наползающими дюнами песка. Стороны этой расщелины были покрыты символами — стёртыми, почти неузнаваемыми.

Когда-то здесь, возможно, стоял храм.

Теперь от него осталась только пыль.

Я находился не в городе, но чувствовал... рядом что-то есть. Где-то недалеко — жизнь. Люди. Движение. Эмоции. Смех. Надежды.

Чтобы не вызывать лишних подозрений, я решил отправиться в путь ближе к вечеру.

В темноте сложнее отличить иллюзию от настоящей одежды, да и передвигаться под палящим солнцем было не лучшей идеей.

Вернувшись в расщелину — туда, где воздух всё ещё хранил прохладу земли, — я попытался вспомнить хоть что-то.

Но все заклинания возвращения памяти разбивались о глухую стену.

Всё, что я знал — я должен убить Оракула.

Почему? Зачем? По чьему приказу?

Я не мог даже предположить.

Мысль об убийстве неотступно сверлила мозг, а тело тянуло на север.

Словно я знал, чувствовал — он там.

Что ещё удивляло — несмотря на провалы в памяти, магические знания остались.

Они всплывали сами собой, как только я задавался вопросом: что делать?

Словно были вшиты в саму суть моего тела, а не в сознание.

Вот и сейчас — стоило подумать, что неплохо бы взглянуть на себя, хотя рядом не было ни зеркала, ни воды — я тут же вспомнил: существует заклинание отражения.

Пара слов, лёгкий взмах руки — и передо мной возникла иллюзия зеркала с моим реальным отражением.

Я посмотрел на себя. И сразу понял — передо мной воин.

В зеркальной иллюзии возник мужчина с волевым лицом, черты которого были резкими, словно высечены из камня. Лицо, к которому не липнут слабость и сомнение. Кто не юлит, не петляет. Кто привык ставить цели и идти к ним, забыв обо всем на свете.

Кто верен своим принципам и вере.

Широкие плечи, сухие, крепкие мышцы — тело, закалённое в сражениях, обученное убивать и выживать.

Кожа — цвета песка, загрубевшая, с лёгким загаром, каким становятся те, кто часто бывает под палящим солнцем и под ветрами чужих земель.

И ещё... татуировка.

Она покрывала почти весь торс, спускаясь на плечи и руки, обвивая мускулы, как живое клеймо.

Знаки на ней были явно не простыми — не орнамент, не украшение. В каждом изгибе чувствовалась сила, в каждой линии — замысел.

Но я не узнавал их.

Словно бы знал когда-то, словно бы сам их чертил... и забыл.

Забыл вместе с тем, кем был, откуда пришёл и зачем вообще родился на свет.

Темные волосы спадали на плечи тяжелыми, чуть волнистыми прядями. Не ухоженные, но сильные. Как и он сам. Как я.

А глаза...

Голубые.

Пронзительные.

Суровые.

Они смотрели прямо на меня — не отводя взгляда, не давая покоя.

Глаза воина, знающего цену крови.

Но и в них — что-то ещё. Боль.

Не телесная. Нет.

Глубже. Тоньше. Почти незаметная.

Как шрам на сердце, давно заживший, но всё ещё чувствующий перемены погоды.

Будто я уже потерял кого-то.

Будто был... кем-то.

Когда-то.

Но я не помнил.

Не помнил ни имени того, кого оплакивал, ни момента, когда боль стала частью меня.

И всё же она была.

Жила во взгляде.

В изгибе губ.

В тени, проскользнувшей по лицу, которое, казалось, не должно было знать сомнений.

Кто я?

Кем был?

Что потерял?

Ответов не было.

Была только цель.

Оракул.

Я доберусь до него. И обязательно выполню свое задание.

А потом покараю тех, кто забрал у меня самого себя.

Солнце начало клониться к небосводу, и я отправился в путь. Туда, куда меня тянуло чувство жизни.

Шёл я быстро, ступая легко, почти бесшумно — тело всё ещё болело, но легко подчинялось. За долгие века оно не раз знало боль. И не раз выходило из неё сильнее.

Песок шуршал под ногами, ветер разносил сухую пыль, небо темнело — сначала серело, потом наливалось густыми красками наступающей ночи. Где-то вдали забрезжил слабый огонёк.

Уже затемно я подошёл к первым домам.

Тишина, и только резкий, настороженный лай собак.

Через мгновение лай перешёл в злобное рычание — они учуяли чужака. Угрозу. Меня.

Одним жестом, без слов, я запустил отпугивающее заклинание.

Не боль — только страх, пронзивший их сущность, пробежал током по звериным нервам.

Собаки завыли, скуля, и поспешно разбежались по углам, поджали хвосты, кто-то юркнул под забор, кто-то в расщелину между глиняных стен. Я не причиню им вреда. Но и на шум не позволю поднять на всю округу.

Дом, к которому я подошёл, был простым, приземистым, сделанным из грубо обожжённого кирпича и глины. Узкие окна с деревянными ставнями, плоская крыша. Двор огорожен низким каменным забором. Всё вокруг дышало бедностью, но не запущенностью.

Здесь жили скромно, но честно.

Я задержался у порога на мгновение — внутри спали. Я чувствовал их дыхание, три разных ритма. Мужчина, женщина и ребёнок.

Семья.

Я протянул руку и тихо, как прикосновение ветра, наложил усыпляющее заклинание. Оно было мягким, ненавязчивым. Люди продолжали видеть сны, не замечая, как в их доме появился незнакомец.

Открыв дверь, я ступил внутрь.

Внутри было прохладно и темно, пахло специями, пылью и костром. Небольшое помещение, застеленное коврами и тростниковыми матами. На стенах — простые узоры, на глиняных полках — чаши, кувшины, выцветшие фотографии в рамах.

В углу, на низких матрасах, спала семья. Мальчику было не больше шести. Он ворочался во сне, щёки пылали от снов. Его мать держала руку на его спине. Отец — рядом, почти впритык. Как и положено в крепкой семье — вместе, даже во сне.

Я взял то, что нужно: длинную тунику, кожаный пояс, накидку с капюшоном и лёгкие сандалии. На кухне нашёл мешочек с лепёшками и флягу воды.

Я не хотел брать. Но не мог поступить иначе. Мне нужны были их одежды и еда.

Я не имел чем заплатить за эти вещи. Но я мог…

На миг я опустился рядом с мальчиком и, касаясь его лба двумя пальцами, прошептал древние слова. Заклинание удачи.

Нежное, редкое и сильное.

— Пусть к тебе придёт удача, — добавил я от себя, — пусть твой путь будет лёгким.

Это всё, что я мог дать взамен.

Я вышел так же тихо, как вошёл. Дверь закрылась за мной без скрипа. Ветер тронул край теперь уже моей накидки. Вдали, за чёрной линией холмов, начал подниматься месяц.

Мой путь на север только начинался.

Спустя две недели

Чикаго

Лина

— Сорок два доллара семнадцать центов.

— Что?

Звуки доносились до меня словно из-под воды. Глухо и абсолютно нереально.

Или это я сама будто находилась под водой — потому что смотрела на девушку за кассой и никак не могла понять, чего она от меня хочет.

— Сорок два доллара семнадцать центов, — с явным нажимом, практически переходя на крик, повторила кассирша. — Вы платить собираетесь? Или мне охрану позвать?

Я всё ещё по-глупому хлопала глазами, и кассирша, видимо, решила больше не тратить на меня время.

— Сэм! — закричала она, слегка повернувшись в сторону, но при этом не сводя с меня глаз. — Сэм! Проблемный клиент!

— Нет-нет, — поспешно мотнула я головой, наконец сообразив, что "проблемный клиент" — это я, и что на меня уже начинают оглядываться другие посетители супермаркета. — Я плачу. Я просто… немного задумалась.

— Ну, платите, — зло фыркнула кассирша, явно уставшая за день от таких "задумчивых", как я.

Я поспешно приложила карту к терминалу и, дождавшись заветного пим, начала скидывать покупки в пакет.

Все эти две недели, после приступа, я была сама не своя. Меня раздирало изнутри, мучило, выворачивало наизнанку, и тысячами иголок пронзало предчувствие чего-то плохого… и одновременно неотвратимого.

Глухо выдохнув, я взяла пакет с продуктами и направилась к выходу из супермаркета.

Из-за этого странного состояния я не могла нормально работать. Да что уж там — даже нормально закупиться не получалось: весь час я только и делала, что пыталась понять, что же так мучает меня.

Автоматические двери с тихим шорохом разъехались передо мной, я вышла — и в следующий миг мне показалось, будто небо обрушилось на землю.

Я успела сделать всего пару шагов.

Как из-за колоны прямо мне навстречу шагнул мужчина.

— Асар?.. — выдохнула я. Не словом — хрипом.

Та же фигура. Те же уверенные, чёткие движения — точные, выверенные, плавные… Словно у хищника, крадущегося в полумраке: настороженность, сила, готовность к рывку.

Те же черты лица, что я помнила слишком хорошо — будто вырезанные из камня.

Но взгляд…

Был другим.

Чужим.

Голубые глаза скользнули по мне — равнодушно, сквозь меня. Не узнал.

Или… сделал вид, что не узнал?

Пакет выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим шлепком упал на асфальт. Помидоры покатились по тротуару, как раздавленные мысли, которые я не успела удержать.

А он… вздрогнул. Взгляд на мгновение дернулся, и вдруг — как будто не выдержав — резко развернулся и исчез в тени колон, что шли вдоль стены здания.

Я осталась стоять, беспомощно хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба.

Грудь сжала паника. Ноги отказывались двигаться.

Это ошибка. Это не он.

Не может быть.

Асара давно нет.

Если бы он был жив — я бы знала. Он бы обязательно нашел меня. Я бы не была столько лет одна...

Лет…

Не надо врать себе.

Никто не способен жить так долго.

Разве что… такая ошибка природы, как я.

Асар

Я должен был убить её.

Всё моё естество кричало, что это она. Что именно ей я должен вонзить кинжал в сердце. Что именно эта, на первый взгляд обычная, почти неприметная девушка и есть Оракул.

Я прошёл к ней через океан. Через чужую и непонятную мне жизнь. Я безошибочно узнал её в толпе, и всё во мне ревело: это она. Убей. Убей! УБЕЙ!

И я был готов это сделать.

Я шагнул к ней, держа под чужой курткой кинжал Намтара. Рука пылала от силы, бушевавшей в клинке. Он жаждал крови, и я должен был её дать.

Оставалось только одно короткое движение.

Но она произнесла имя.

Асар…

И оно откликнулось во мне странным шелестом. Словно действительно было моим.

Она узнала меня.

Я увидел это в её глазах. По тому, как испугалась — не потому, что поняла, что я пришёл убить её, — а потому, что узнала. И в следующую секунду, за вспышкой страха, в её взгляде мелькнула надежда.

Она знала, кто я.

Не убийца. А тот, кем я был раньше.

Я должен был убить её. Эта мысль продолжала терзать мой разум, разрывая его на острые, сверкающие, как осколки разбитого зеркала, части.

Я не мог бороться с этим чувством.

Но и упустить шанс узнать, кто я, тоже не мог.

Стоя в тени под пологом невидимости, я наблюдал, как она собирает рассыпавшиеся продукты. Как дрожат её руки. Как плечи подрагивают от сдерживаемых эмоций.

Собрав всё, она подхватила пакеты и почти бегом бросилась через парковку. Я тенью скользнул следом.

Шла она быстро, всё время оглядываясь, словно кого-то искала. Дважды споткнулась, врезалась в какого-то нетрезвого мужчину. Он, к счастью, не тронул её, лишь пробормотал извинения.

Она продолжала смотреть по сторонам.

Но увидеть меня она не могла. Мой полог надёжен. Даже сильному магу не под силу заметить меня — а в ней магии я не чувствовал.

Наконец, она подошла к высокой башне со множеством светящихся окон. Зашла внутрь.

Я не стал следовать за ней.

За короткое время, что я пробыл в этом мире, я понял: люди живут в этих странных башнях. И пусть дом в пустыне не вызвал у меня никакого отторжения, эти сооружения казались мне... неестественными. Слишком тесными. Слишком шумными.

Видимо, в прежней жизни я не бывал в таких местах.

Убедившись, что она — Оракул — не собирается покидать здание, я развернулся и отправился обратно в своё временное убежище.

Мне нужно было многое обдумать.

И составить новый план.

Купив по дороге еды — благо местных денег, оставшихся от того оборотня, что попытался напасть на меня несколько дней назад, на это вполне хватило — я направился в своё временное убежище.

Я не мог назвать его особенно удобным, но главное — оно было хорошо скрыто. Не только от людских глаз, но и от чутья магических созданий.

Наскоро перекусив и устроившись на импровизированной лежанке, я закрыл глаза.

И в тот же миг перед внутренним взором возникла она.

Широко распахнутые, испуганные глаза. Взгляд, в котором смешались паника и неверие — словно она не могла поверить в то, что увидела.

Теперь, заново прокручивая в голове момент нашей встречи, я начал чувствовать: что-то было... не так.

Не в том, что она узнала меня. Не в том, что я отступил.

Её лицо — теперь я тоже ощущал в нём что-то знакомое.

Словно отголосок. Намёк на воспоминание. Едва уловимый, но отчётливый. Он точно был.

А значит, несмотря на то что голову всё ещё разрывало от мысли «Я должен её убить», — я поступил правильно.

Я уже нашёл Оракула. А убить её… всегда успею.

Я помнил, что собирался составить план, как действовать дальше, но веки налились тяжестью. Мысли путались, и я решил: план никуда не денется. Гораздо лучше готовить его со свежей головой.

Позволив себе расслабиться, я провалился в сон.

***

Лёгкий шелест за занавеской заставил меня внутренне улыбнуться.

Она всегда пыталась подкрасться незаметно.

Но разве это возможно — особенно когда я знал, что она придёт?

Я продолжал лежать в тёплой, пахнущей травами воде, с закрытыми глазами, делая вид, что сплю.

Ни её лёгких шагов, ни того, как дрогнула ткань, впуская в купальню стройную девичью фигуру, я будто бы не услышал.

Но я чувствовал её.

Как в воздухе потянуло сладким ароматом её кожи.

Как она затаила дыхание, подошла ближе, остановилась у самого бортика.

Как азартно прикусила губу, глядя на мою обнажённую грудь.

Как вспыхнули её глаза, полные предвкушения.

Лёгкая туника мягко соскользнула с плеч и с шелестом упала на пол, обнажая гибкое, изящное тело с плавными изгибами, тонкой талией и высокой грудью, будто созданное для искушения.

Она так хотела застать меня врасплох.

Я не сдержал улыбки.

В тот самый миг, когда она поняла, что я не сплю, я резко рванулся вперёд, перехватил её лёгкое тело и, развернув через себя, увлёк в воду.

Визг, смех, фонтан брызг — а уже в следующую секунду её бёдра обвились вокруг моей талии, а горячие губы впились в мои.

Поцелуй был не просто страстным — жадным, требовательным, будто она ждала этого слишком долго.

Вода между нами больше не охлаждала — наоборот, казалась раскалённой.

Её кожа скользила по моей, гладкая, влажная, и я уже не помнил, кто кого поймал.

Она разорвала поцелуй и, отклонившись назад, посмотрела на меня тем самым взглядом — пылающим, жадным, без единой тени стеснения. В её глазах горел молчаливый вопрос: ты хочешь меня?

Я не отвёл взгляда и не стал скрывать ответа.

— Хочу тебя, — произнёс честно, без колебаний.

Её губы дрогнули в улыбке.

Я провёл ладонями по её спине — медленно, почти лениво, будто изучал каждую линию, запоминал, врезал в память. Её кожа под пальцами была тёплой, гладкой, как шёлк, натянутый на живое, трепещущее пламя.

Она прикрыла глаза и выгнулась, словно кошка, подставляя своё тело под мои руки. Её дыхание стало глубже, сбивчивей. Она подалась вперёд, и я ощутил, как её лоно, безумно горячее, скользнуло по моему напряжённому члену — неуловимо, но достаточно, чтобы я чуть не застонал от переполняющего меня желания.

Но я сдержался.

Не потому, что не хотел. Я хотел её до боли. Но спешка казалась мне почти кощунственной. Она была, как редкое вино — терпкое, тёмное, и я хотел смаковать каждый глоток.

Она вновь легко повела бёдрами, повторно скользнув по моему члену уже ощутимее, медленно, с томным нажимом.

Она дразнила меня, играла с тонкой гранью между терпением и безумием, но по тому, как её губы чуть приоткрылись, а по мышцам живота прошла еле заметная волна дрожи, я знал — она горела от желания не меньше меня.

Я провёл ладонями вверх, обхватил её грудь — тяжёлую, упругую, идеально ложившуюся в мои руки.

Сжал осторожно, надавил подушечками пальцев на соски и с наслаждением наблюдал, как она откинула голову, задыхаясь. Тело её откликалось мгновенно: дыхание стало прерывистым, бедра сжались сильнее, пальцы скользнули по моему торсу, будто искали, за что бы ещё ухватиться, к чему прижаться плотнее.

Я играл с её сосками — перекатывал, ласкал, чуть пощипывал, ощущая, как в ней всё туже натягивается пружина возбуждения. Она прижималась ко мне всем телом, выгибалась, будто просила большего, и снова скользила по моему члену — влажная, горячая, готовая.

Но я всё ещё не спешил. Я хотел, чтобы она растворилась в каждом моём касании.

С глухим, почти сдавленным стоном она выкрикнула моё имя:

— Асар…

Её тело дернулось вперёд, и в следующую секунду она впилась в мои губы — резко, требовательно, с такой страстью, будто в этом поцелуе заключалась вся её жажда.

Её губы были горячими, чуть подрагивающими, влажными. Она жадно захватывала мой рот, царапая ногтями мне плечи, будто пыталась удержать, не дать мне исчезнуть.

Её язык ворвался внутрь стремительно, властно, уверенно, но при этом в каждом движении чувствовалась мольба: ласкай меня, возьми меня, не останавливайся. Она будто требовала и в то же время умоляла — дразнящим прикосновением языка, мягким укусом за нижнюю губу, дрожащим выдохом, который отдался вибрацией в моём горле.

Я почувствовал, как она прижимается ко мне ещё плотнее, всем телом, и её нежные, горячие складочки вновь скользят по моему члену — теперь уже в жадном, тягучем движении, которое невозможно было игнорировать.

С глухим, низким рыком, вырвавшимся из самой груди, я обхватил её за талию и без усилий перевернул. Её стройное тело скользнуло в воде, и уже через миг она оказалась на моём месте — на широкой кожаной подушке, приспособленной для отдыха в купальне. Её спина удобно облокотилась о тёплый каменный бортик, а сама она слегка раздвинула ноги, будто приглашая меня.

Но я все ещё не спешил.

Скрытным жестом я активировал простое, но весьма полезное заклинание — позволяющее долго не дышать под водой.

Её глаза едва заметно округлились, но прежде чем она успела что-то сказать, я закинул её ноги себе на плечи, поцеловал внутреннюю сторону бедра и с лёгкой улыбкой нырнул.

Вода обволокла меня теплым шелком, и передо мной раскинулась её гарячее, так жаждущее моих поцелуем лоно.

Я уже ощущал, как она подалась вперёд, как дрогнули её бёдра в предвкушении — и не стал дразнить слишком долго.

Едва коснулся кончиком языка её клитора — пробуя, дразня, как изысканное лакомство. И почти сразу почувствовал, как её тело отозвалось: напряжение в бёдрах, судорожный вздох, глухой, едва различимый под водой стон.

Я продолжал — медленно, тщательно, выверенно. Кончиком языка водил вокруг горошины ее клитора, нажимал, скользил, пока она не начала буквально дрожать подо мной. В это же время ввёл пальцы внутрь, ощущая жар ее лона, находя чувствительные точки, играя с ней, будто изучал заново, чувствуя каждый её отклик.

Она не могла больше сдерживаться — я почувствовал, как её пальцы вцепились в мои волосы, крепко, почти болезненно. Её бёдра дрожали, тело выгибалось, будто само искало разрядку в моих движениях.

Я добавил ритм. Больше, сильнее, глубже.

Она была жаркой, влажной и такой отзывчивой — стоило мне чуть изменить давление, как её пульсация усиливалась, сливаясь с моей собственной жаждой.

Когда я понял, что она на грани, я легко прикусил её клитор — не больно, но резко. И в этот момент она взорвалась.

Мышцы её лона сжались с такой силой, что мои пальцы чуть не вытолкнуло наружу. Она выгнулась, будто изнутри её пронзила молния. Её крик прорвался сквозь толщу воды, дикий, свободный. Она не стонала — она кричала.

Но не вынырнул сразу. Хотел дать ей прожить это до конца. Хотел чувствовать, как её тело пульсирует в моих ладонях. А потом — медленно поднялся, вдохнув воздух, и увидел её лицо. Закрытые глаза, приоткрытые губы, дрожащее дыхание. Такая красивая. Такая настоящая.

Она медленно приоткрыла глаза. В её затуманенном взгляде смешались нежность и медленно затухающий огонь оргазма.

— Ты… — хрипло прошептала она. — Ты сумасшедший. Но если бы ты только знал, как я люблю тебя.

— Знаю, — ответил я, склоняясь ближе, чтобы едва коснуться её губ.

В ответ она обвила меня руками за шею и прижалась крепче. В этом порывистом, коротком движении она словно говорила: хочу тебя ещё… мне мало… всегда будет мало тебя.

Я не сдержал улыбки.

С глухим рыком, не давая ей отстраниться, подхватил её и вновь перевернул — так, что она оказалась ко мне спиной.

Она упёрлась руками в бортик купальни, чуть прогнувшись в спине, и легко, игриво подалась назад.

Её упругая попка коснулась моего члена. Это движение было вызывающим, томным, полным желания.

Я зарычал — тихо, глухо — и провёл ладонью по её спине.

Кожа под моей рукой была горячей, влажной, и покрывалась мурашками от каждого прикосновения. Я скользнул ниже, вдоль изгибов её тела, наслаждаясь каждым её вдохом, каждым сдавленным стоном. Обвёл ладонями её бёдра, медленно провёл вверх, добираясь до груди. Её соски были напряжёнными, чувствительными — она вздрогнула, когда я легко сжал их пальцами, поиграл, надавил чуть сильнее.

Она застонала — сдержанно, но не в силах скрыть удовольствие.

Тогда я опустил руки ниже, к её животу. Почувствовал, как он дрожит под пальцами, как её дыхание сбивается, как всё её тело ждёт, просит…

Я знал, что она готова. Но мне хотелось ещё немного продлить это томление.

Я опустился еще ниже, занурился пальцами в мягкие, курчавые волоски на ее лобке, чуть потянул пальцами, медленно, почти лениво, просто чтобы снова услышать её стон — дрожащий, низкий, вызывающий мурашки по коже.

Она выгнулась сильнее, подалась назад, с такой жадной готовностью, что я едва сдержался.

Я скользнул пальцами еще дальше — к её набухшему клитору, к влажным, горячим складочкам, изнывающим от желания. Провёл по ним пальцами, легко, почти дразняще, и её тело тут же откликнулось — вся она словно вздрогнула, сжалась, прильнула ко мне, умоляя о продолжении каждым своим движением.

Моя ненасытная, горячая девочка... Я не просто хотел её — я жаждал.

Она уже не скользила — насаживалась на мои пальцы с такой силой, будто сама пыталась вытянуть из меня всё до капли. Я больше не мог сдерживаться.

Зная, что она всё ещё не отошла от своего оргазма, что её тело горит, пульсирует, просит... я вошёл в неё резко, глубоко, сразу до упора.

Её стон прорвался наружу, дикий, с хрипотцой. Она выгнулась и с яростной страстью двинулась навстречу мне, насаживаясь на мой член так жадно, будто хотела раствориться во мне.

Мы больше не двигались — мы сражались. Без нежности, без контроля. Страсть захлестнула нас, будто ураган — яростный, всепоглощающий.

Резкие толчки. Глухие вскрики. Мокрые шлепки. Хриплое дыхание. Всё перемешалось. Я держал её крепко, вжимал в себя, и с каждой секундой мы тонули всё глубже.

Ни времени, ни пространства больше не существовало. Только дикий, голодный инстинкт. Только жажда — обладать, снова и снова. До предела. До изнеможения.

Я чувствовал, как её пульс захлёстывает, как она становится совсем безумной — её крик превратился в звериный рык, тело дрожало в моих руках. И когда оргазм обрушился на неё, это был взрыв — необъятный, разрывающий. Её тело выгнулось в судороге, изнутри сжалось так, что я сам не удержался.

И тут…

Я резко открыл глаза.

Асар

Темнота.

И глухой грохот странных повозок, проходящих где-то неподалёку. Местные называют их поездами метро.

Я лежал на импровизированной лежанке в тесной норе под землёй — в небольшом закутке с холодными стенами из странного, будто вылитого камня.

Тело пылало. Горело после пережитого. Но я уже понимал: это был всего лишь сон.

Ни купальни, ни её самой — не существовало.

Иллюзия. Фантазия возбужденного мозга.

Или...

Я ведь не бывал в той купальне. Не был даже в похожем на нее месте после того, как очнулся в склепе.

Так может быть, это был не просто сон?

Может, моя стёртая память так пытается пробиться наружу?

Ответ на этот вопрос могла дать лишь одна. Та, кого я должен был убить.

Ждать утра я не стал.

Я решил прямо спросить у девушки, кто я.

Для такого вопроса не нужны уловки или обходные манёвры — напротив, нужна внезапность, резкость. Застать её врасплох — именно то, что мне нужно.

Выбравшись на поверхность, я направился к её дому. Но идти решил не пустыми улицами между домами, а через парк вдоль берега озера.

Одинокий путник глубокой ночью обязательно вызовет подозрение, а то что в этом городе немало людской стражи, я понял довольно быстро. И, хотя они не представляли для меня угрозы, тратить на них магию я не хотел.

Сила мага не бесконечна. Разбрасываться ею без нужды — глупо.

Луна ярко освещала дорогу, и я шёл не спеша, перебирая в голове варианты:

С чего начать? С прямой угрозы? Или мягче?

Может, применить к ней заклинание правды?

Оно лишит её всякой возможности соврать или уклониться от ответа, но это заклинание сложное и энергозатратное. Не зря его чаще заменяют артефактами или зельями.

Но ни первого, ни второго у меня с собой не было.

Впереди мелькнул тёмный силуэт. Я тут же инстинктивно скользнул в тень ближайшего дерева.

До рассвета было ещё далеко, но для гуляк — уже слишком поздно.

За первым силуэтом скользнул второй. Потом ещё два.

Случайными прохожими это уже не назовёшь.

Внутреннее чутьё кричало: что-то здесь не так.

Я решил отложить свой план. Сначала нужно выяснить, кто это бродит по ночному парку.

Набросив на себя полог невидимости, я двинулся наперерез неизвестным.

Я двигался, как зверь. Не шёл — скользил. Сквозь тени, мимо деревьев и кустов, неслышный, как ночной ветер.

Что-то дикое просыпалось во мне. Голодное. Настоящее.

Кровь в жилах бурлила, сердце стучало быстро, но ровно. Не от страха — от возбуждения. От предвкушения.

Я считал себя воином. Рождённым сражаться.

Но в тот момент понял: охотник — это тоже часть меня. Древняя, неукротимая. Я просто забыл об этом.

Я увидел их.

Не люди.

Оборотни.

Не замаскированные, не скрытые в чужой коже.

Настоящие. Волчьи.

Огромные, мускулистые, обтянутые густой шерстью, серые и чёрные тени, скользящие по парку почти неслышно.

Стая.

Я насчитал семерых.

И по их движениям понял сразу — они не гуляли. Они охотились.

Целенаправленно. Слаженно. С чуть уловимой жестокостью в каждом шаге.

Я знал, как выглядит охота. Чувствовал её запах.

И всё во мне, каждый нерв, каждая жилка кричали: останови их.

Я не знал, почему. Не знал, кого они ищут. Но нутро подсказывало: если позволю им двигаться дальше, случится нечто непоправимое.

Я слился с ночью.

Призвал магию — тихо, глубоко, как зверь, что вдыхает перед прыжком.

Полог невидимости растёкся по телу, поглотил меня, и я стал тенью среди теней.

Я подобрался ближе.

Чуть слышал их дыхание. Чувствовал запах: мокрая шерсть, пот, старая кровь.

И тишину. Напряжённую, тяжёлую, как перед ударом грома.

Я выбрал момент.

Не ждал.

Не думал.

Действовал.

Цель уже была выбрана.

Вожак.

Остальные держались кучно, двигались слаженно, но он — чуть впереди. Следил за обстановкой, улавливал запахи, отрабатывал маршрут. Опытный. Умный.

И тяжелый, матерый волк — таких не сбить одним махом.

Но если его убрать первым — остальная стая останется без головы.

Без вектора. Без команды.

Я выждал, пока он немного оторвался от других, и рванул.

Тихо. Быстро. На выдохе.

Рывок — и я был уже на нём.

Запрыгнул на спину, вцепившись обеими руками в загривок. Почувствовал, как под пальцами напряглись мышцы — пружинистые, тугие, натренированные.

Но он не был новичком.

С яростным рыком вожак взвился вверх и мощным движением тела сбросил меня, будто я был всего лишь листьями на его шерсти. Я перекатился в сторону, и, не давая ему времени воспользоваться преимуществом сразу же рванул обратно.

На этот раз я ударил вбок, плечом, всей массой, увеличивая ее магией. Сбил с лап.

Мы покатились по земле, сплетаясь в тугой, дикий узел — когти, зубы, рычание, ярость.

Он пытался укусить, метил в шею, в лицо — но я был быстрее.

Клинок Намтара был у меня под рукой. Я мог бы всадить его в череп, и всё бы закончилось.

Легко. Быстро. Эффективно.

Но я остановился.

Я не палач.

Он — не чудовище, он существо. Он охотник. Я — тоже. Мы одинаковые.

И пока у него есть хоть мизерный шанс выжить — я должен его оставить.

Я забросил клинок за спину и ударил кулаком в висок. Волк взвыл, попытался вцепиться в плечо, но я перехватил его морду, сжал лапы, удерживая.

Впился коленом в грудную клетку.

Он забился, яростно, отчаянно. Его когти прочертили бок — боль вспыхнула, но я не отступил.

Нужно быстрее.

Если стая решит вмешаться — всё, конец маскараду. Меня порвут, даже если потом я уложу всех.

Но пока…

Пока они сторонились. Не вмешивались.

Я боролся с их альфой, и по их законам — это была личная схватка.

Вожак рванулся в последний раз. Я собрал всю силу и рванул его челюсти в разные стороны. С хрустом. С мокрым, тугим звуком — хрящи, кости, крик. Он захрипел, забился в конвульсиях, и рухнул подо мной, в отключке.

Я тяжело дышал. Сердце колотилось, руки были в крови — его и моей.

Но я стоял.

Он — нет.

Я лишь успел обернуться — и на меня уже прыгал следующий.

Бета. Тот, что всё время держался рядом с вожаком. Лишь чуть меньше, но такой же быстрый и злобный.

Он ринулся, зарычав, и за ним — вся стая.

Они атаковали почти одновременно, без команды, но именно в этом и была их ошибка. Они мешали друг другу.

Я поймал бету грудью, нас развернуло. Он ударился в меня всем телом, толкнул назад, но я устоял. Мы сцепились, как настоящие звери — ни магии, ни мыслей, только инстинкт.

Бета вонзился клыками мне в плечо. Я рванулся вперёд — и вцепился ему зубами в морду, прямо в нос. Горячий, мокрый вкус крови. Волк взвыл, дёрнулся. Скулёж, паника.

И тут что-то тяжёлое, с когтями, обрушилось мне на спину. Один из младших — прыгнул, вцепился в спину, зубы прорвали кожу. Я зарычал.

Дальше началась бойня.

Я уже не видел лиц, не разбирал силуэты. Всё смешалось. Волчьи тела мелькали справа, слева, над головой. Один удар — локтем в бок, по рёбрам — треск. Кто-то взвизгнул.

Другой кинулся — и получил пяткой в морду. Хруст, кровь.

Когти скользнули по бедру, оставив рваную полосу.

Я схватил ближайшего за загривок — и швырнул оземь. Другой вцепился в бок. Я развернулся и ударил кулаком прямо в глаз — глухой, хрустящий звук.

Клыки вонзились мне в предплечье. Я не отдёрнул руку — наоборот, шагнул навстречу, схватил зверя за челюсти и рванул в стороны. Он заорал чуть ли не по-человечески, отлетел.

Кто-то ударил меня сзади. Я пошатнулся, упал на колено — и тут же вскочил, вцепившись пальцами в глотку тому, кто был ближе.

Никакой тактики. Только ярость.

Они рычали — и я рычал в ответ.

Они били — я бил сильнее.

Кровь — моя и чужая — смешалась. Воздух гудел от визга и рева. Всё слилось в один чёрный ком: клыки, когти, плоть, удары.

Я не знал, сколько их осталось. Не считал. Не думал.

Я просто убивал.

И тут…

Скулёж.

Тихий, жалобный, будто издалека.

Он прошёл сквозь шум крови в ушах, будто рвущийся крик — и я очнулся.

Всё было кончено.

Вокруг лежали тела. Одни — мертвы, другие — уже не встанут сами. Земля была тёплой от крови, чёрной в ночи.

А в моих руках — последний оборотень.

Я сжимал его горло, не сразу понимая, почему оно ещё пульсирует.

Волк. Совсем молодой. Худой, лёгкий. Его лапы всё ещё подёргивались, но он не пытался вырваться. Только скулил. Не воин. Щенок.

Я немного ослабил хватку, но не отпустил.

Глубоко вдохнул. В груди всё ещё кипело. Руки дрожали от избытка силы. Но я взял себя в руки. Надо было думать.

Медленно, не отпуская шеи, я вытащил из-за спины клинок Намтара.

Клинок, который нельзя спутать ни с чем. Его чернота казалась плотной, как дым, а по лезвию скользили еле заметные отблески — будто сама ночь пряталась внутри.

Я приставил его к горлу оборотня.

— Оборачивайся, — приказал я тихо, но в голосе звенела сталь. — И без глупостей.
Я наклонился ближе. — Думаю, ты догадываешься, что это за клинок.

Глаза волка расширились. Скулёж оборвался. Он дрожал всем телом, но повиновался. Кости захрустели, плоть заскользила, шерсть ушла под кожу — и через миг передо мной оказался человек.

Юноша. Лет семнадцать, не больше. Голый, грязный, в крови — не только чужой, но и своей. Щёки впалые, глаза — как у загнанного зверя.

— Молчи. И слушай, — бросил я. — Один шанс. Один вопрос. Если мне не понравится ответ — ты ляжешь рядом с остальными.

Я чуть сильнее надавил клинком.

— Кто вас послал? На кого вы охотились?

— Я не знаю, — перепуганно сглатывая, почти по-детски пропищал малец.

— Врёшь, — я сильнее надавил клинком.

Иногда не нужно никаких заклинаний, чтобы учуять ложь. Может, он и не врал напрямую, но что-то всё же пытался скрыть.

— Я правда не знаю! — на глазах оборотня выступили слёзы. — Я только обрывок фразы подслушал. Меня бета поймал, такую трёпку задал, что бока до сих пор болят. А потом сказал: раз такой шустрый — пойдёшь с нами. А я не хотел! Мне ещё нельзя на охоту! Я просто с братом поспорил, что меня не поймают…

Я молча выдохнул, прикрыв глаза.

Чудесно, нечего сказать. Додумались взять пацана на охоту — в наказание.

— Говори, что слышал, — рыкнул я. — Что-то же ты подслушал. Да и потом, должен был слышать, что старшие между собой говорили.

Паренёк вновь сглотнул, испуганно, с мольбой посмотрел на меня, а потом, видимо, поняв, что я его не отпущу просто так, сказал:

— Только вы никому не говорите… А то меня опять накажут.

Захотелось с размаху удариться лбом о стену.

Жизнь у него на волоске, а он — о каком-то наказании. Одно слово — ребёнок.

— Говори! — рявкнул я, вкладывая в голос силу.

Мальчишка вздрогнул, втянул голову в плечи и, зажмурившись, затараторил:

— Это всё из-за пророчества. Альфа как с ума сошёл, когда его услышал. Сказал, что это шанс стаи, что теперь мы станем самым сильным кланом. Они с бетой все силы на него бросили, всё искали что-то… А потом…

— Подожди, — я резко его оборвал.

Я не ожидал услышать, что в этом деле как-то замешана Оракул. Думал, они просто устроили охоту прямо в человеческом городе. А тут, оказывается, всё куда глубже.

Впрочем, теперь понятно, почему я так остро среагировал на эту стаю.

— Что за пророчество? — я впился взглядом в мальца.

— Так это… последнее. Где говорится, что она силу передаст… — он вдруг резко распахнул глаза и уставился на меня с удивлением.

Странно. Почему мой вопрос его так удивил?

Впрочем…

— Слова помнишь? — я не собирался объяснять, почему не знаю, о каком пророчестве речь, но и упустить возможность получить информацию не мог.

— А, это… — замялся паренёк, растерянно поёрзал. — Ладно, сейчас…

Мальчишка резко выдохнул, зажмурился и произнёс:

— Время старой жертвы пришло.

Что в сердце жило — теперь умерло.

Смерть Оракула силу освободит.

Кто сможет её принять — тот победит.

— И что? — спросил я, не совсем понимая, чем эти слова могли заинтересовать вожака стаи.

— Ну как что? — с прежним удивлением продолжал пялиться на меня волчонок. — Там же сказано, что кто Оракула убьёт, тот сможет забрать её силу. А вы ж представляете, какая у неё силища, если её пророчествам невозможно противостоять? Альфа так говорил.

— Ну, допустим, — я не мог согласиться с такой трактовкой, но объяснять это мальчишке не спешил. Сейчас было куда важнее вытащить из него как можно больше информации.

— Дальше что?

— Так, — он сглотнул, — никто ж не знает, как на самом деле выглядит Оракул. Говорят, она со своими пророчествами появляется словно из ниоткуда. А тут — она недавно не в храм пришла, а в какой-то там замок, где куча вампиров передохла. И альфа каким-то образом перехватил землю, на которой она стояла, и на которой её запах остался. Вот по нему мы и шли. Точнее, альфа шёл.

— Где эта земля? — тут же уцепился я за возможность уничтожить след, по которому можно добраться до девушки.

— Так увезли её, — мальчишка хлопнул глазами. — Альфе ж удалось её только временно перехватить. Понюхать. И то, говорят, он за это чуть ли не все деньги клана отдал. А так её дальше заказчику повезли.

Это была очень плохая новость. Поскольку означала, что подобным образом расшифровал пророчество не только этот альфа — и на девчонку уже открыта настоящая охота. А тот факт, что эти оборотни подобрались к её дому настолько близко, мне совершенно не нравился.

Сейчас я уложил эту стаю. Но сколько ещё подобных на подходе — и как скоро они доберутся до неё?

А я ведь ещё не расспросил её.

А убить?

Мысль взорвалась в голове, заставив меня невольно дёрнуться.

Демоны Шайра.

Убью я её! Убью! — внутренне заорал я, пытаясь остановить навязчивое, словно не моё собственное желание.

Но из-за этого отвлёкся — и случайно сильнее надавил на клинок. Мальчишка тут же испуганно заскулил.

Вытянуть из него больше было уже нельзя. Но и просто так отпускать его — тоже. Никто не должен был знать о моём существовании.

Чтобы выборочно стереть память, потребовалось бы минимум три часа, которых у меня не было. Поэтому я решил пойти другим путём.

— Повторяй: Аштарат ша, — приказал я.

Оборотень, хоть и растерянно, но честно повторил:

— Аштарат ша.

— Я никому ничего не смогу о тебе рассказать, написать или показать, — продолжил я.

Мальчишка повторил — и тут же удивлённо хлопнул глазами.

Видимо, попытался мысленно подумать обо мне — но, поскольку мыслят разумные словами, не смог этого сделать.

Отлично. Клятва сработала.

— А теперь, — сказал я, — беги к своим. За помощью. Некоторых твоих собратьев ещё можно спасти. Поспеши.

Мальчишка глухо сглотнул и рванул прочь.

А я лишь выдохнул и повернулся к глади озера.

Небо над зеркальной гладью начинало сереть — скоро рассвет. А я потерял не только драгоценное время, но и силы. Одежда была изодрана, в грязи и крови. На теле — множество ран. Ничего критичного, но, если их не обработать, проблем можно было заработать немало.

Придётся вернуться в убежище. Подлечиться. Найти новую одежду. И — составить новый план. Потому что охота уже началась. И не мне одному нужна была она.