Убрать ИИ проповедника

Пролог

…1

     Богдан стоял на открытой части застеклённого моста Богдана Хмельницкого, облокотившись на парапет и уставившись на то, как ползёт  тёмная вода в Москве-реке. Носить редкое имя не так просто, как может показаться со стороны, а если человек его носит ещё и не в честь любимого родственника или какого-нибудь героя, а  просто так, неизвестно по какой причине, то имя становится ещё ощутимее, как ноша. С таким именем далеко не убежишь и особо не спрячешься. Имя многое определяет в судьбе, поэтому лучше всё-таки постараться его полюбить. Богдан был совершенно уверен в том, что не обязан своим именем выдающемуся гетману Войска Запорожского, полководцу Богдану Хмельницкому, в честь которого был назван московский мост. Но ему всё равно нравилось, что есть такой мост. Он часто сюда приходил  — постоять над водой. А вот фамилию свою он любил, — Петухов. В народных верованиях славян петух являлся вещей птицей и наделялся способностью противостоять нечистой силе. Богдан это всегда помнил.

    Он взглянул на небо, на котором уплывали остатки серых туч, висевших над столицей последние две недели, и так и замер с задранной головой.

   — Молодой человек, извините, пожалуйста!

Рядом стояли две девушки на высоких каблуках, с довольно яркой косметикой, в мини платьях и с маленькими сумочками. Богдан медленно повернул голову в их сторону.

   — Сфотографируйте нас, пожалуйста, в полный рост. Чтобы не как селфи, — сказала та, у которой были длинные светлые волосы, вытянутые до состояния целлофановой бахромы.

   — Тебя Света зовут? — посмотрел ей в глаза Богдан.

   —  Да… — робко согласилась девушка.

    Чего только не было в её глазах! Разговаривать с таким красавцем в центре Москвы перекрывало все непосильные расходы на дорогу в столицу. Его облик, начиная с синих, как светящаяся лампа в ЛОР кабинете глаз, элегантного  пиджака цвета хаки и заканчивая коричневыми ботинками на толстой подошве, приводил её в опьяняющее смятение. Принц. Рыцарь. Телеведущий.

   —  Свет, ты чё? — слегка подтолкнула её  сзади подруга. Она перевела более приземлённый взгляд, чем Света, на молча смотревшего на них Богдана.

   — Ты отлично справляешься с гончарным кругом, Нина! — улыбаясь, кинул ей Богдан.

    Девушки переглянулись оторопевшими глазами. Если Нина только начала  их широко открывать, то Света давно их уже держала  широко открытыми.

    Нине Богдан тоже нравился. Он не мог не нравиться. Это был парень другого круга, с совершенно другой жизненной орбиты, которого даже в самом центре Москвы редко можно встретить, ну, то есть, можно, но один раз, как сейчас. От него исходила мощь, уверенность, высшая математика. А морда была просто убивающей наповал. Кадык этот… Откуда он знал про гончарный круг, который стоял в подвале бабкиного дома? Как его делить, и на кого он глаз положил — судьбоносный вопрос. У Светки ноги длиннее.

  — Свет, сдались тебе эти фотки! Пошли отсюда! Маньяк какой-то! — Нина потянула подругу за руку. Это было непросто, но Света всё-таки сдвинулась с места,  — пошли, слышь! В этой Москве одни придурки. Заведёт в какой-нибудь лофт с белыми диванами, где тебя с овчарками не найдут.

   — Какими овчарками? Ты о чём? — пролепетала еле слышно Света.

    Богдан уже уходил. На паркинге у моста  стояла его машина, куда он и направлялся. К восьми надо успеть в клинику. Про девчонок в платьях он сразу же забыл. В кафе на улице «1905 года» его ждала Виктория. Ехать было всего ничего — выехать на Ростовскую набережную и по прямой до второго правого поворота.

    Виктория выбрала самый дальний столик, из-за которого было видно всё кафе сразу. Перед ней стоял прозрачный чайник с зелёным чаем, белая чашечка с блюдцем и рядом какое-то шоколадное пирожное, до которого она ещё не дотрагивалась. Одного взгляда в её сторону было достаточно, чтобы определить её социальное положение — достаток, который не вызывает ни малейшего сомнения и которым уже не кичатся, а просто давно в нём живут. Как точно живут в плане чувств и планов на будущее, это, правда,  другой вопрос. На пальце блестел крупный бриллиант, бежевый летний костюм из грубого шёлка удачно оттенял её светлые волосы, уложенные лёгкими волнами, на стуле рядом лежала сумочка молочного цвета  с золотой фурнитурой из кожи экзотической рептилии. Виктория сидела, подставив под голову открытую ладонь левой руки. Глаза были грустные, а выражение лица задумчивое. На вид ей можно было дать лет сорок, собственно, ей и было сорок два года. Она тут же увидела Богдана, едва зашедшего в кафе, и широко улыбнулась, махнув рукой.

   — Я купила билеты. Через два дня самолёт. Не могу ещё поверить, что увижу детей. 

   — Вы им сообщили о приезде? — спросил Богдан.

   — Я попросила одного надёжного человека им это сказать. Осторожно. Ещё не уверена, что всё кончилось. Лечу кривым рейсом.

   — Мужу сейчас не до вас.

   — Богдан, как я вам благодарна! За всё, не только за это. Я не могла уехать, не повидавшись и не поблагодарив.

   — Виктория, смотрите на всё, что случилось, как на большую удачу. Просто так получилось.

   — Ничего себе, просто получилось, — она нервно провела рукой по волосам, — Богдан, хочу вас поставить в известность, это мало, кто знает, но… мои дети не его дети.

   — Вы хотите сказать, что ваш муж не является физическим отцом ваших детей? — удивился Богдан.

   — Точно это я и хочу сказать. Закажите себе что-нибудь. Здесь отличные пирожные без сахара.

   —  Я выпил бы кофе, — он сделал жест смотревшему на него официанту, — продолжайте, Виктория.

   —  Так получилось, что я осталась с двумя маленькими детьми после гибели их отца в очередной пьяной драке. Язык не поворачивается сказать «настоящего отца». Знаете, есть такой тип конченых алкоголиков и раздолбаев.

    Богдан кивнул.

   —  После этого кошмара, пошла работать маникюршей в закрытом салоне на Рублёвке. Обрезать кутикулы — не большая наука. Туда брали девушек с высшим образованием развлекать гостей. Я, смешно сказать, астрофизик. Орлов предложил мне сделку. Ему нужна была видимость семьи и прочее. Я согласилась, потому что не было сил жить.

   — Сколько было детям?

   — Саше три, а Маше два. Совсем маленькие. Отчаяние, Богдан. Никому не пожелаю. Но мать есть мать.

   — Мать — это, говорят, сильно. Мне вот не пришлось это испытать.

   — У вас не было матери? — с сожалением спросила Виктория.

   — Не было. Я детдомовский.

   — Но вы — особенный случай, что уж там. Надо же! Она бы вами гордилась.

   — Он их усыновил? Ваших детей? — вернулся к теме разговора Богдан.

   — Да, конечно. Он, правда, ими никогда не занимался. Просто их не замечал. Поселил нас в том самом огромном доме, который я хотела продать, обеспечивал довольно щедро, работать мне, естественно, запретил. Как только им исполнилось семь и восемь отправил  учиться в заграничный пансион. Они теперь плохо говорят по—русски.

   — А с вами он … Как он к вам относился?

   — Никак. Секса не было, мы жили в разных комнатах. Разве что завтракали вместе иногда. Ездили на приёмы, когда ему было нужно показаться с супругой, так сказать. У него была не только личная секретарша Марина, кстати, очень приятная женщина, с которой я мало общалась, но вряд ли она была больше, чем секретарша. Я это чувствую. У него была ещё и отдельная уборщица его кабинета, куда кроме неё никому нельзя было входить. Тайская женщина, не говорившая по-русски, или делавшая вид, что не говорит. Что уж там было в этом кабинете, что даже Марина не могла видеть, трудно сказать. Не удивлюсь, что сексом он занимался с какими-нибудь игрушками-роботами, с него станет. Через какое-то время он разрешил мне заниматься живописью и покупать картины, если мне что-то нравилось. В этом смысле он мне доверял, я ни разу не купила неинтересное. Сама стала брать уроки, стала потихоньку писать. Он тут же мне оборудовал студию в доме.

   — В принципе, неплохо, — улыбнулся глазами Богдан.

   — Знаете, он странно относился к деньгам. У меня было такое чувство, что он их достаёт из какой-то волшебной комнаты. Бизнесмены так себя не ведут. Он слишком спокойно смотрел на деньги. Трудно объяснить. С одной стороны, он их любил зарабатывать и берёг каждую копейку, а с другой стороны, с той, которую видела только я, он мог тратить десятки тысяч долларов на ерунду, на неоправданно дорогие услуги, вещи. Мог купить мне колье за полмиллиона долларов, которое я никогда не просила.

   — А драгоценности считались вашими или его? Где они хранились? Простите за любопытство, но это опять же имеет дело к моему расследованию, если можно так выразиться.

   — Они считались моими. Я брала в поездки всё, что хотела. Один раз я потеряла кольцо с турмалином, ну, даже это был не турмалин, а его редкая разновидность.

   — Параиба, наверное, — вставил Богдан.

   — Да, забыла, с кем имею дело, параиба, конечно. Расстроилась. Подняла полицию на ноги. В Италии было дело. Но кольцо так и не нашли. Приезжаю, а он уже всё знает. Сказал, чтобы была внимательнее и всё. Представляете?

   — Да, странно как-то. Вы часто уезжали?

   — Как сказать… На отдых он меня отпускал. Я даже сама выбирала, куда мне поехать без оглядки на стоимость отеля или СПА.

   — Вас послушать, Виктория, вы жили в каком—то беззаботном благополучии, если не считать, конечно, ситуации с детьми.

   — Правда? Карликовые галактики? Удивительно!

   — Ну, да. Они и есть, наверное, те строительные кирпичики, из которых построен наш мир. Меня они привлекали ещё со студенческой скамьи.

   — И что же? Вам удалось опубликовать ваши статьи?

   — Я получила полный запрет на занятия подобными вещами. Какая публикация! Он пришёл в такую ярость, как будто я написала порнографический роман, где главная героиня ослица Рафаэла живёт с сельским учителем.

   — Вполне современно, —Богдан сделал маленький глоток кофе.

   — Мы ругались тогда, как два грязных доходяги из-за последних ста рублей. Что уж там было, от чего он рассвирепел, я так и не поняла. Для меня это был удар. Взял с меня слово, что я никогда не буду заниматься «этой галиматьёй», так и визжал: «этой примитивной галиматьёй». Называл меня последними словами. После склоки я и начала пить.

   — Забудьте. Постарайтесь всё забыть. Прошлого нет. Остаётся опыт, который трансформируется и делает нас мудрее. Мне это очень хорошо известно.

   — Но вы такой молодой, чтобы так говорить об опыте, Богдан, — она немного стушевалась и пожалела, наверное, что это сказала, потом вздохнула, посмотрела на нетронутое пирожное и продолжила,  — хотя, разве можно до конца понять человека? Прошлого нет. Как просто! Я замолчала тогда из-за детей. Он же пригрозил, как обычно, что будут проблемы и так далее.

   — Какие проблемы? Возвращать же он их не собирался, мне кажется.

   — Он лишал меня возможности их видеть. Так было не раз. Разговаривала по скайпу с ними я только раз в месяц по полчаса с каждым. Постепенно они отдалялись. Кто знает, что они обо мне думали, и как им преподносилось то, что будучи такими состоятельными людьми, мы к ним не приезжаем, не возим их на море, например.

   — Они знают, что ваш муж не их физиологический отец?

   — Да, — вздохнула Виктория, — они всегда это знали. Один раз я, правда, выклянчила своим хорошим поведением поездку с ними на яхте по Средиземному морю. Прекрасная была поездка. Он с нами, слава Богу, не поехал. Но хватит об этом, Богдан. 

   —  Почему? Всё правильно. Я ещё не всё понял про него.

   — Да уж. Субъект, что надо. Есть ещё одна вещь, которую я хотела вам сказать.

   — Что же? Я слушаю.

   — Я думаю…— она немного наклонилась, чтобы быть поближе к Богдану, который сидел на противоположной стороне столика, — Я думаю, что Игорь в опасности. Спрячьте его. Вы это можете, — Виктория пристально посмотрела ему в глаза.

…2

   В воздухе чувствовался запах камня и некоторых минералов. Но сидящие на небольших скамейках, тоже каменных, люди не обращали на это внимания, потому как находиться на глубине нескольких десятков километров под землёй было не просто для них привычным делом — это был их родной дом. Запах чувствовался на глубинном, подсознательном уровне, как человек с Поверхности чувствует лёгкий запах дерева, сидя в деревянной избе и понимая, что всё в порядке.

   Гигантский куполообразный зал, высеченный из гранита, освещался ровным белым светом. Источников этого света внешне найти было невозможно. Светло-коричневые стены зала, отполированные до зеркального блеска, придавали ему торжественность и передавали всю красоту породы.

   С противоположных сторон красовались высокие двустворчатые двери без ручек, чуть более насыщенного тона, чем стены и потолок, по две с каждой стороны. На створках двери блестели восьмиконечные золотые и красные звёзды. На левой створке — золотая, на правой — красная. У каждой двери стояло по два высоких охранника в белых туниках, таких же, как и на остальных присутствующих. Можно сказать, что все, и мужчины и женщины, были одеты одинаково — белые до пола туники с капюшонами и сандалии на босу ногу.

   Различием служили лишь подвески, сверкавшие металлическим блеском. Подвески, или амулеты, в виде Сатурна были трёх видов, с разными вставленными камнями: одни были с чёрным камнем, расположенным сверху справа, где на часах обычно изображается отметка три часа, вторые  — с зелёным, сверху слева, где часы показывают девять, и третьи — с розовым, снизу посередине, там, где шесть часов.

   На некоторых висели подвески в виде серебряной пятиконечной звезды, на некоторых — в  виде диска со стилизованной свастикой или в виде подковы, похожей на омегу с восьмиконечной звездой внутри, также был символ, похожий на песочные часы,  символ Ориона.

   Каждый амулет представлял одну из семи основных групп Альянса Внутренней Земли и указывал на их разницу между собой. Но это были не просто ювелирные украшения, так как сидя на скамейках, поставленных в три ряда овалом вокруг большого каменного стола, каждый из присутствующих едва заметно постукивал по своему амулету. В ответ на эти постукивания  с амулетов слетали маленькие голограммы.

    Внешне представители групп заметно отличались от друг друга. Те, что носили «песочные часы» были похожи на негроидную расу с кожей бронзового цвета и крепким телосложением, ростом примерно 180 сантиметров.

   Те, что со свастикой, ничего общего не имевшей с символом фашистской Германии Второй мировой, напоминали высоких худощавых азиатов или индусов с бледно-голубой кожей, через которую будто просвечивают вены.

   Следующая, что с серебряной звездой, отличались средним, ближе к низкому, ростом и были похожи на Средиземноморское население, с тёмными волосами и смуглой кожей.

   Представители с висящей на груди подковой, похожей на Омегу, и остальные с изображением Сатурна ничем не отличались от европейцев и славян, но были несколько уже в плечах, их можно было назвать тонкокостными белыми. Правда, цвет волос варьировал от тёмно-русового до почти белого, также, как и цвет глаз.

   У представителей группы с символом Сатурна, особенно с розовым камнем, были ярко синие большие глаза. Между собой они общались, если не ментально, то на своём древнем языке, но языки Поверхности им тоже были не чужды. Чаще всего использовали английский, русский, хинди и китайский, но, при необходимости, могли быстро включиться в любой  другой. Единственное, конечно, оставался акцент, точнее, несколько искусственный синтаксис и интонации.

    Альянс Внутренней Земли собирался нечасто, для этого обычно созревали трудно разрешимые противоречия между группами, которые доводили до реальных столкновений и жертв, или его собирали назревающие, опасные для всех, процессы на Поверхности. Сейчас был именно такой случай. Становилось ясно, что в силу серьёзных причин разного характера, люди с Поверхности начали овладевать более сложными технологиями, которые в некоторой степени могли создавать угрозу гармоничному развитию планеты, на которой они жили уже около двадцати миллионов лет. Они считали себя теми самыми изначальными людьми, были свидетелями крупных и мелких катаклизмов.

   Со временем они перевели под землю свою элиту и касту жрецов, а остальное население выживало предоставленное само себе. В нужные, по их мнению, моменты они возвращались, начинали представляться жителям Поверхности богами или старейшинами и помогали снова начинать цивилизацию: давали знания по сельскому хозяйству и медицине, помогали с языками,  с искусствами и всем прочим, подталкивая развитие цивилизации. Все это происходило циклами на протяжении эонов и эонов времени.

   Представители Внутренней Земли утверждали, что в нашей Солнечной системе были и другие планеты, населенные подобными видами жизненных форм, включая гуманоидные жизненные формы. Они тоже проходили через катаклизмы, но оказались намного более агрессивными и воинственными.

   Они собственноручно разрушали свои миры и общества и, в конце концов, создали крупные проблемы. Тогда другие расы, пришедшие в Солнечную систему, начали переселять их на Землю в качестве беженцев. Но и здесь они не замедлили проявить свою агрессивность. Они стали завоевывать поверхность планеты и смешивать свою генетику друг с другом и людьми на поверхности, аборигенами, чтобы создать смешанную человеческую группу.

   Представители внутренней Земли безоговорочно  и непоколебимо отстаивали чистоту крови, никогда не вступали в половые связи с людьми Поверхности, они считали их грязными и смешанными, с агрессивной генетикой. Но дело заключалось ещё и в том, что согласно общему космическому закону в конце трёх двадцатипятитысячных летних циклов третьей плотности, а планета пребывала именно в таком периоде времени, должно было произойти колоссальное внезапное обновление состояния человечества. Все знали о квантовом скачке, который меняет людей именно «скачком» без необходимости ждать длительную смену поколений.

   Неожиданно, как по команде, все присутствующие на собрании Альянса, перестали  уделять внимание своим амулетам и сняли с голов капюшоны. К столу подошёл представитель группы Сатурна, где на амулете поблёскивал  розовый камень. Эта группа считала себя старейшими жителями Внутренней Земли. Точнее, к столу подошла  высокая стройная женщина с почти белыми волосами, спускавшимися ниже плеч, — Жрица Наами. Она обвела присутствующих своими ярко синими глазами. Наступила тишина.

   — На Поверхности неспокойно. Речь сейчас не пойдёт о крахе их финансовой системы и возможных тяжёлых последствиях ради её обновления. Этот вопрос мы достаточно хорошо контролируем, — Жрица сделала паузу. — Также не буду трогать сейчас тему раскрытия. Упомяну только, что некоторые известные нам силы Поверхности не оставляют попыток развязать Третью мировую войну, чтобы смягчить эффект выброса информации. Это неблагоприятно. Но факт остаётся фактом — ментальность на Поверхности ещё не готова для раскрытия. Многим людям сложно справляться с энергетическими изменениями, происходящими в Солнечной системе из-за неподготовленной духовности и типа личности, — она опять остановилась.

В это время со стороны группы с амулетом Омеги слетела голограмма, изображающая их символ. Жрица кивнула, показывая, что они могут высказать своё мнение.

   — Есть проект по выстраиванию отношений между населением Поверхности и цивилизациями Внутренней Земли, — сказал, не вставая, мужчина из группы Омега, проведя длинной кистью по русым, слегка волнистым волосам, разделённым на прямой пробор.

   — Тибр, мы обсуждали это. Мы продолжаем настаивать на дистанционном взаимодействии с умами Поверхности, представляясь пришельцами из разных звёздных систем постепенно рассказывая о нас.

   — Группа Омеги против этого, уважаемая Наами. Это грозит потерей занимаемого нами положения.

   — Всегда можно продолжить обсуждение. Спокойное и взвешенное. Нам достаточно Изгнанных и потери группы Майа.

   — Группа Майя готова и ждет, чтобы предложить помощь, когда наступит время, — возразил Тибр.

   — Вы продолжаете выходить с ними на контакт? — Наами задержала взгляд на омеганце.

   Тибр не ответил. Это, скорее, был не вопрос , а порицвние или предупреждение. Жрица продолжила.

   — Сегодня, считаю, следует обратить внимание на угрожающие технологии. Есть опасность, что их развитие на Поверхности пойдёт в пагубном для планеты направлении, — она сделала паузу и обвела всех присутствующих серьёзным и жёстким взглядом, — речь идёт об агрессивном воздействии на умы Поверхности Искусственного Интеллекта. Мы пока не установили галактику, из которой исходит сигнал.  Последствия могут быть катастрофическими, с которыми мы не сможем справиться. Действовать надо начинать сейчас. На данный момент мы ещё сможем добиться положительного результата с помощью наиболее способных людей Поверхности. Им надо только немного помочь в активации скрытых возможностей. Думаю, вам понятно, что я имею в виду.

    В зале мелькнула голограмма группы Серебряной звезды. Жрица кивнула.

   — Наами, мы давно ждали эту тему. Мы согласны. У вас есть кандидаты? У нас есть пять человек, — сказал коренастый парень с тёмно-курчавой головой. Когда он говорил, он сжимал левый кулак и медленно им покачивал.

   — Благодарю, Эш. Конечно, у нас тоже есть кандидаты и люди, которые сотрудничают с нами не одно десятилетие. Они всегда помогут найти то, что нам надо. Я хочу поручиться вашим согласием и поддержкой. Кто-нибудь против? — Жрица посмотрела на скамьи, но не увидела ни одной голограммы,  — я рада общей поддержке. Мы приступаем. Эш, я жду данные о ваших кандидатурах. Это относится ко всем группам.

    На первый взгляд собрание казалось простым и не очень важным, но все до одного, кто сидел в куполообразном зале приёмов, понимал, что каждое слово, сказанное  Жрицей, имеет и второй и третий смысл. То, что она начала со слова «неспокойно», говорило о многом. Обычно проблемы Поверхности не вызывали столь серьёзного внимания и не требовали общей встречи. Времена начали меняться.

… 3

   В семь вечера в Москве пробки обеспечены, но Богдан всё же  рассчитывал приехать в клинку вовремя. Бульварное кольцо было заполнено  до отказа в обе стороны. Между машинами бродили разного рода попрошайки с замусоленными картонными табличками, где в краткой форме сообщалась страшная проблема, заставившая их выйти на пыльную московскую улицу просить милостыню. Те, кто продавали краденые часы, обходились, естественно, без табличек.

   Минут пятнадцать Богдан плотно стоял позади чистенького белого седана, за рулём которого сидела молодая девчонка и курила одну сигарету за другой. От нечего делать он просмотрел её кровь, печень, лёгкие, прочитал пару мыслей. Одна из мыслей вертелась вокруг Степана, Стёпы, Стёпчика, Супчика и так далее. Она просила его не обижаться, она умоляла его понять её и простить — ей надо учиться и ехать в Италию петь. Она благодарила его за прожитое вместе время, за отдых в Тайланде, за какую-то дорогую сумку и за многое другое. Придумывала красивые фразы, особенно про то, как прекрасна Италия, и как она хочет  попасть в Милан.

   Первое, что Богдан сделал — это послал ей запрет на курение, так  как лёгкие у неё были очень слабенькими, а потом отправил запах роз и морского ветра…

   Надоевшая пробка упорно продолжала всех держать на месте, подразнивая мигающим светофором на перекрёстке. Внезапно Богдан почувствовал лёгкое беспокойство. Опять что-то связано с Викторией. Полиция. Она опять не поедет к детям. Богдан сделал глубокий вдох и  посмотрел вперёд. У седана стоял очередной попрошайка и разговаривал с девчонкой. Он жестикулировал обеими руками,  странно покачивая бритой  головой. Девчонка высунула руку и бросила ему пачку сигарет. Бросила, как изнеженные городские жители бросают корм животным в деревне, брезгливо и с опаской.  В это время машины тихонько поехали. Попрошайка подпрыгнул, схватил пачку, а потом замер в какой-то неестественной позе. Настоящая уличная миниатюра. Богдан подумал, что неизвестно, правильно он поступил или нет, и можно ли вообще соваться туда, куда тебя никто не просил соваться. Да, у неё очень слабенькое здоровье, у этой девчушки, но это её жизнь, и если ей захочется что-то в ней исправить, она должна сама  понять, что именно, и попросить. Пробка постепенно начала рассасываться, и трафик медленно удалял белый чистенький седан из поля зрения. Мобильный звонил не переставая, и Богдан наконец его услышал. Звонила Виктория.

   — Богдан! — кричала в трубку Виктория, —  Орлов покончил с собой! Он лежит в гостиной на белом столе в белой рубашке, о господи, он лежит…  мёртвый!

   — Вы хотите, чтобы я приехал, Виктория?

   — Я не знаю… ничем уже нельзя помочь… Я вызвала полицию… Пока больше никому не звонила.

   — И не звоните. Он не оставил никакой записки? Знаете, самоубийцы любят объяснять, почему они на это пошли.

   — Да, есть записка. Сейчас… вот: « Я желаю покинуть это измерение. Я хочу уйти из этого мира. Просьба, меня не оживлять и не продолжать мою жизнь. Ты слышишь? Желание моё осознанное и продуманное.»

   — К кому он обращается, Виктория? — зачем-то спросил Богдан, заранее зная, что она не могла ответить на этот вопрос.

   — Не знаю… Понятно, что не ко мне. Я перезвоню, полиция уже приехала.

   — Не показывайте записку! Оставьте её себе.

   — Хорошо, — телефон отключился.

   Захотелось выйти из машины и пройтись. С большим трудом он вырулил из потока и свернул в переулок, где у помойки было аж целых два парковочных места.

   Итак, почему он это сделал, муж Виктории? Богдан медленно шёл вдоль улицы, по которой только что ехал на машине, и   внимательно рассматривал витрины стоявших друг за другом маленьких магазинчиков. Устал? Не договорился? Ему взвалили на плечи непосильную ношу? Раскаялся? Понял, куда он попал и кому служил? Вероятно, но, скорее всего, мимо. Глаза наткнулись на витрину, полную шоколадок. Как раньше я любил шоколад! До самого конца любил. Попробовать, что ли? Нет, он на сахаре, а это я не ем. Может быть, у них есть хотя бы на меду? Богдан открыл дверь магазинчика и вошёл внутрь. Запах шоколада напомнил ему голодное детство и мечты про шоколадный поезд, который ему снился из ночи в ночь, и он сам придумывал продолжения.

   — А что, если я вас попрошу найти мне шоколадку на меду, совсем без сахара? — спросил Богдан  у стоявшего за прилавком  рыжего, как кот его бывшей подружки Леночки, круглолицый и медленно поворачивающийся парень. Настоящий обленившийся кастрированный Курильский бобтейл, объевшийся шоколадок.

   Виктория боялась за Игоря. А ведь до чего-то она всё таки догадалась, наверное. Но одно дело догадаться, а другое —  знать, как всё обстоит на самом деле. Богдан расплатился, взял шоколадку, вышел из магазина на улицу, достал из кармана телефон и тут же набрал номер Игоря.

— Самоубийство? — медленно произнёс Игорь. — Это говорит о чём-то, чего я не знаю о нём. То, что я о нём знаю, никак не могло его подтолкнуть к самоубийству.

— Я заеду, — сказал Богдан, — Виктории пока не звони. Оставь её подумать. Она справится.

   Богдан развернул обёртку шоколадки и отломил маленький кусочек. Вкус  напоминал детство. Так и есть. Вспомнился детдом, нянечка, тётя Тося, которая говорила: «Война, сынок, всем пришлось тяжело. У тебя были родители, они были хорошими людьми. Вырастешь.» Вырос. Но никогда их не искал, потому как они его не искали. Родители. Несбыточная мечта. Придумывал себе папу лётчика, а маму актрису. Поэтому и пошёл в театральный. Он  хорошо пел и красиво читал вслух, с выражением. Домашнюю работу писали в этих же книгах между строк. От детдома осталась низкая самооценка, нелюбовь, чувство неполноценности, непонимание того, что значит иметь свой тёплый дом и белые простыни. И ненависть к галошам, единственной достававшейся обуви. Да мало ли чего.

Набрал Виктории.

   — Виктория, ну как вы?

   — Тело увезли. Причину смерти, как я поняла, никто установить не смог. Мне велели дожидаться вскрытия.

   — Вы одна в доме?

   — С тайской женщиной, которая работает у нас прислугой последние два года. Я зажгла везде свечи. Поездку к детям придётся отменить.

   — Это та же, что убирала ему кабинет?

   —-   Может быть, я не помню. Может, и нет.

    —  А где была эта тайская женщина, когда ваш муж …  ну, ему же нужно было время, чтобы улечься на обеденном столе и умереть.

   — А, да, конечно. У неё был выходной сегодня. Всё, как в криминальной истории. Она только что приехала, даже после меня.

   — Понятно. Ну, с этим пусть полиция разбирается. Я сказал обо всём Игорю. Ничего определённого он пока не может даже предположить, но он же головастый, значит, что-нибудь вспомнит.

   — Богдан, — протянула как-то особенно Виктория, — если бы не записка, то это могло быть  и не самоубийство, — рассуждала она,  — чем-то он ведь отравился, наверное. Ведь нельзя же просто лечь на стол и приказать себе умереть? Или можно? Или… его потом положили на стол?

   — Я постараюсь всё понять.

   — Богдан, мне, наверное, надо  уже звонить его знакомым. У него были и симпатичные знакомые тоже. Это же всё равно раскроется.

   — Да, звоните. Пожалуйста, давайте быть всё время на связи эти дни.

   — Ну, а как же? Богдан… — опять протянула Виктория, — а если это подставная записка?

   — Виктория, дождитесь нашей встречи, я вас очень прошу. Мне надо на эту записку посмотреть.

   Он достал из кармана брюк пластиковый ключ и направился к машине.

 ***
Дорогие читатели! Перед вами книга, наполненная позитивом и верой в светлое будущее в прямом смысле этого слова. Без фантастики в наше время выразить свои мысли стало практически невозможно, но, может быть, это и не фантастика вовсе.)) 

Часть 1

…1

Артист

Зал рукоплескал. Громыхали ярусы балконов, сдержанная публика правых и левых лож, вставший на дыбы  партер: мужчины в праздничных костюмах, модные девушки, отметившиеся провинциалы и костяк современных заядлых театралов - прослезившиеся немолодые женщины с брошками. Билетёрши таскали на сцену корзины с цветами, занавес разъезжался и съезжался, а аплодисменты всё шумели и шумели, как черноморский шторм шумит прибрежной галькой, нагоняя восторг от долгожданной и всегда желанной встречи с отпуском.

Только хлопали не ему. Хлопали Булавиной,  знаменитой преклонных лет Народной артистке. Иногда он даже узнавал её поклонников в зрительном зале. Сейчас во втором ряду, ближе к середине стоял мужчина, лет сорока с небольшим, в очках и в дорогом костюме. Он часто ходил на спектакли с её участием, громко аплодировал  и даже кричал «браво, Булавина». Эдвард Петухов давно привык к чужим овациям и научился слышать в голосах из зрительного зала хвалу и хлопки в свой адрес тоже. Да, он играл батлера, да, он подносил чай и сказал всего пять реплик за весь спектакль, но и он стоял на той же самой сцене в прославленном театре столицы.

За всю свою карьеру ему не пришлось сыграть ни одной главной роли и ни одной хоть какой-нибудь роли в кино. Он проработал в театре сорок восемь лет, оставаясь ему верным, как монах своей обители. Гражданская жена, Женечка, искусствовед-экскурсовод, ушла от него лет двадцать назад, а другой больше никогда не было. Зато он был здоров в свой семьдесят один год, имел московскую квартиру на Таганке, приятную внешность, высокий рост, худощавое телосложение, прекрасную дикцию и освоил резьбу по дереву. Эдвард Петухов мастерски вырезал панно. Он оформил не одну баню на Рублёво-Успенском шоссе в домах разбогатевших соотечественников. Это и был основной источник его доходов. Эдварда рекомендовали из дома в дом, точнее, от одной бани к другой, и никто даже и не догадывался, что он настоящий актёр прославленного драматического театра Москвы.

Как-то в начале девяностых они с Женечкой совсем случайно попали в турпоездку на остров Бали, где Эдвард увидел необыкновенной красоты резьбу по дереву. Ему с детства нравилось вырезать из липы разные фигурки. У деда был сосед в деревне, который, собственно, этому и научил. Но то, что он увидел в Индонезии, привело в неописуемый восторг. Может, поэтому его так и ценили на Рублёвке, что как-то по-особенному делал эти свои панно, с индонезийским каким-то привкусом. Хотя для работы брал привычную липу, а не тик или албезию, как у них там за морем.

Иногда Эдвард думал, что из-за страсти к резьбе он и театр пустил побоку. Пустоту тянувшихся длинной чередой сезонов без ролей возмещал на сюжетах своих деревянных шедевров. Особенно он преуспел в изображении схваток русского богатыря со змеями и драконами. К бане, на первый взгляд, это отношения не имело, но тот же богатырь был изображён и купающимся. Он делал и полногрудых красавиц, и летящих птиц, и абстракцию разную, и даже мебель украшал и двери. Корпел над каждым проектом недели напролёт. Какие там роли! Появился даже стиль Петухова. Но иногда месяц, а то и два бунтовался  и о резьбе даже думать не хотел.

Характер у Эдварда был нерешительный, можно сказать, слабый, мягкий и уступчивый. Ему часто казалось, что другому «нужнее». Сцена таких не очень жалует.

А вот в глубине души страсти всё-таки кипели. И нешуточные. Всем своим нутром он ненавидел Булавину. Не других известных и успешных, которых в театре было немало, а только её.

Почти ровесники, Марго была на три года старше, они начинали карьеру вместе. Но сравнивать творческие пути Маргариты Булавиной, зеленоглазой шатенки на длинных ногах с необыкновенно красивыми и пластичными, как у Плисецкой, руками и звонким проникновенным голосом и Эдварда Петухова никому даже в голову не приходило. Хотя голос у Эдварда не был ни слабым и ни  скрипучим. Эдвард просто как-то не подходил на большое, а вот на малое всегда годился.

Поначалу он мечтал о том, что справедливость сама явится в театр, или учёные, на худой конец, изобретут машины для тестов, где определят, у кого из актёров лучше с моторикой, словесной памятью, возбудимостью, в каком состоянии он находится во время сценической игры, впускает в себя образ или просто обезьянничает, но годы шли, и никакой «профессиональной программы» никто не предлагал, а на роли продолжали выбирать, как раньше, не совсем справедливо.

Эдвард долго прислушивался к себе, репетировал перед зеркалом, делал патетические гримасы, мог расплакаться за минуту, держал паузу, говорил дрожащим голосом, пел баллады, но зритель этого никогда не видел. Что можно успеть показать, когда вы несёте поднос и произносите только: «Сэр, вам письмо!» или «Барин, лошадей запрягать?» Ему не раз предлагали уйти в другие театры, но в качестве кого? Звездой он не был, а подносы носить уж лучше на старом месте. Опять же характер виноват. Или он занимался не своим делом. Если бы не стал «банщиком»,  спился бы.

Булавина, ненавистная и высокомерная, на Эдварда все эти годы внимания мало обращала. Что греха таить, она была не только ослепительно красива, но и адски трудолюбива. Жила всегда одна, и в любовниках долго никого не держала. Лет семь или восемь была замужем за известным то ли физиком, то ли химиком. Маленький такой, толстенький, с шёлковым платком вместо галстука. Во время замужества она играла просто скверно. Эдварду казалось, что все это замечали, потому как новых ролей ей в этот период никто не предлагал: ни в театре, ни в кино. И потом вдруг её как подменили, и у неё опять попёрло, и опять загремели зрительные залы. Она успешно снялась в кино, создав яркий и хватающий за душу образ всем известной классической героини. Опять поклонники, опять новые туалеты, бриллианты, шубы, премии всех мастей, и опять она стала королевой. Хотя возраст уже давал о себе знать.

Когда Эдвард встречал её в коридоре перед репетицией или спектаклем, то не знал, куда спрятаться от её холодных жабьих глаз. Она завораживала, лишала возможности нормально двигаться и даже соображать. В недоумении он отслеживал всю посвящённую Булавиной критику, и везде её хвалили и приписывали загадочный взгляд и особую манеру игры со зрителем. Она, как писали эти театральные брехуны, потрясала своими неожиданными интонациями и динамикой, настраивала весь спектакль по своему камертону, отличалась виртуозностью актёрских проявлений, а образы делала особенные, незабываемые, граничащие с откровением. Ведьма.

Жить он без неё не мог.

Чем успешнее она играла, тем ярче и выразительнее получались его деревянные панно. Он получал подсказку от её игры, тот самый импульс, дуновение ветра, которое вдохновляло взять в руки резак. Он долго сам себе не признавался в этой зависимости, но стоило ему только взглянуть на неё на сцене, так сразу хотелось бежать в мастерскую и работать.

Эдварда стали приглашать отделывать бани в такие дорогие и изысканные дома, что пройдя по саду и едва зайдя в дом и оглядевшись на отделку одной только прихожей или видневшейся лестницы на второй этаж, он с трудом верил собственным глазам, что видит не кадр из американского сериала из жизни финансовых воротил. Но постепенно перестал шарахаться от крепостных стен и железных резных ворот, медленно пропускающих в запрятанное от любопытных пространство. Приехал как-то к одной заказчице, которую не видел года три, они решили поставить гостевой домик с отдельной новой баней, и никак не мог понять, что с ней произошло. И так смотрел и эдак, она или не она. Как подменили бабу! Что такое могло случиться? Куда она ездила, на какие Тибетские вершины, к какому гуру? И явно дело было не в пластической операции. Эдварда помолодевшая Валентина Ивановна очень заинтересовала. Но спросить постеснялся.

Как только закончил заказ получил новый, от её подруги Ирины Семёновны в соседнем доме. И там заметил тоже самое. Ирине Семёновне никак нельзя было с виду дать больше сорока, а внуку её было лет двадцать с небольшим, так как тот заканчивал университет и собирался жениться. И тут Эдвард опять призадумался, а когда к нему в баню зашёл её супруг, Александр Львович, совсем потерял покой. Три года назад эти люди выглядели куда старше, он точно это помнил. Растерянный Эдвард уехал восвояси переваривать увиденное.

На следующий день отправился в театр: играли «Бешеные деньги» Островского. Марго уже играла не Лидочку, а Надежду Антоновну, мать прекрасной и алчной героини, а он, как и раньше, безмятежно и безмолвно подносил ей накидку в роли слуги. Там, на сцене глаза их как-то странно встретились. Зачем-то Марго посмотрела на него, чего раньше никогда не делала. За кулисами Эдвард не находил себе места. Когда вышел второй раз кивнуть на её реплику о коляске, она опять на него посмотрела и даже подмигнула.

«Что она себе позволяет?» - подумал он возмущённо и заволновался не на шутку. Обычно она на него не обращала никакого внимания, обычно она смотрела сквозь него, устремляя взгляд дальше, за спину. Всё, что она себе разрешала в отношении Петухова, это поздороваться и попрощаться. Ни разу она не спросила, как у него идут дела, как он себя чувствует, ни разу за сорок восемь лет, а тут такое.

«Может, она меня с кем-то перепутала?» - совершенно отупев от размышлений, задавал он себе один и тот же вопрос. «Но с кем меня можно перепутать на сцене?» Он нервно поднял руку, чтобы провести по волосам, забыв, что на нём лакейский парик, и тут же её одёрнул. «Нет у меня с ней никаких дел и быть не может. Я не поддамся на её ужимки». В антракте он ходил по коридору в надежде её увидеть, но Марго не показывалась.

— Эдик, зайди к Булавиной в уборную, — сказала из-за угла гримёрша Оля. Несмотря на возраст все называли его по имени. Об этом даже никто не задумывался.

— К Булавиной? Я? Сейчас? – протараторил растерянно Эдвард.

Но Оли уже нигде не было.

… 2

Вторник

Эдвард с замиранием сердца подкрался к двери уборной. Прежде, чем стучать, глубоко вдохнул, выпрямил плечи и поправил сюртук. Его лицо изображало старого приятеля, забредшего сюда по обыкновению.

— Кто там? – послышался её голос.

Эдвард приоткрыл дверь.

— Почтальон, - по-лакейски, как привык, произнёс он. Почему именно «почтальон», и

сам не знал.

— За марками? – подхватила Марго, улыбаясь.

   Эдвард вошёл и сразу наткнулся глазами на фарфоровую корзину, полную цветов. Такие цветы в народе называли «райскими птицами», но Эдвард их никогда не любил – холодные, чужие, хвастливые цветы. Сбоку на корзине он заметил золотой оттиск изображения летящего орла, держащего в клюве перевязанную квадратную коробку.

Она сидела на пуфике перед трельяжем, готовая выходить к третьему акту. На

трельяже рядом с коробочкой с гримом и пузырьками с правой стороны светился экран открытого лэптопа.

— Садись, мил человек! Спасибо, что зашёл, — указала она на мягкий, обитый золотым

шёлком диванчик.

— Чем могу быть полезен? – сразу выпалил Эдвард. Он собирался ни в коем случае

этого не спрашивать.

— Сделай-ка мне баньку! Я купила дом недалеко от моих друзей, а бани там нет. Ну, то

есть, она есть, но её надо переделать. Мне вот эта нравится, - и она показала на компьютере недавно законченную красоту, что он навёл у Валентины Ивановны.

   Сказать, что Эдвард расстроился от такого прямого и незатейливого предложения,

значит, ничего не сказать. Он весь сник, даже согнулся, внутри у него хрустнуло и закололо. Столько лет никто ничего не знал! Столько лет он жил вместе со своими тайными проектами, эскизами! Доставал нужное ему дерево, покупал с любовью лучшие инструменты! А самое главное, вынашивал разные образы, придумывал сюжеты.

И кто первый его разоблачил? Естественно, Марго. Да как такое могло случиться?

— В театре ещё кто-нибудь знает? –поникшим голосом спросил Эдвард.

— Не бойся, я никому не скажу, — заговорчески прищурилась Марго, — по рукам? – и

подставила ему холёную кисть с пальцами, унизанными кольцами.

— Сначала съезжу посмотрю, — буркнул Эдвард.

Она дала ему адрес, номер мобильного телефона и ключи от нового дома.

— Давай во вторник, — предложила Марго.

    Эдвард посмотрел на отражение в зеркале трельяжа и вздрогнул, встретившись с ней глазами.

Так и порешили.

В этот вечер на её игру он впервые смотрел другими глазами. Каждое произнесённое

слово казалось острее, а знакомый до боли сильный и ясный голос зазвучал новыми нотами спрятанной нежности и бархатистости, пробуждая сопереживание у зрителя. И полное недоумение у Эдварда.

Всю ночь он ворочался с боку на бок, придумывая идею для её бани. Часам к пяти

наконец заснул с чувством удовлетворения. В целом придумал.

На следующий день, спускаясь по Тверской в сторону Красной площади, он постоянно крутил мысль о том, что не знает, куда девались все эти семьдесят лет жизни. И как так могло получиться, что толком даже нечего вспомнить. Ничего выдающегося он не совершил, артистом настоящим не стал, а весь свой жизненный опыт может уместить на куске небольшой деревяшки. Он шёл от тяжело больного, практически умирающего от рака старого приятеля, Вовки Александрова. Учились вместе в театральном, но на разных курсах. Сблизились на гастролях в Пензе. Вовке было шестьдесят девять. Всего-то! «Да…, короткую нам отмерили жизнь», — посетовал Эдвард.

Он любил Тверскую, точнее, улицу Горького. Шёл медленно, смотрел по сторонам, на витрины и думал ещё и о Марго. Тоже не девочка. Но вот от кого бы поднабраться жизненной силы, так это от неё. Булавину не брал возраст.  Она каким-то чудом сохранила прямую спину, ясный взгляд и изящную походку. После разговора в уборной его ненависть к ней заметно притупилась. Ему даже пришла в голову шальная мысль купить новые джинсы, и он прямиком отправился в ГУМ. Петухов не любил дешевых магазинов и плохого качества. Дешёвое безвкусное тряпьё он оставил в первой половине жизни.

В ГУМе, уже почти на выходе,  он неожиданно встретил Валентину Ивановну. Она всегда была в хорошем расположении духа, всегда отлично выглядела и встретить её было настоящим удовольствием.

— Вы получили заказ от Марго? В самом деле? Вот чудеса! Я же ей не говорила, кто мастер, — удивилась Валентина Ивановна.

— Как не говорили? – опешил Эдвард.

— Она была у меня недавно в гостях, это так. Мой брат, Костик, настоящий её поклонник. Булавина – талантище! Если бы вы знали, Эдвард, как она мила в жизни! Такая хохотушка, выдумщица. Мы давно её знаем. Я считаю, её мало снимают в кино.

— В современном кино ей просто некого играть, — пожал он плечами.

— Почему мы так охладели к классике? Всегда хочется новых прочтений, постановок! И не только Шекспира и Чехова. Вы простите меня, — она бросила взгляд на ручные часы, — меня муж ждёт, а по пробкам я могу вовремя не успеть.

Следующую ночь Петухов опять ворочался с одного бока на другой. Как же тогда Марго на него вышла, если Валентина Ивановна ей ничего про него не говорила? Он настолько был ошеломлён этим известием, что забыл спросить свою любимую заказчицу, как ей удаётся так моложаво и свежо выглядеть. Её физический возраст, по мнению Эдварда, чуть перевалил за шестьдесят, а внешне ей можно было дать сорок. В бабах он разбирался, как ему казалось. Он ведь всегда был наблюдательным. Но у него имелся её номер телефона, и он решил обязательно удовлетворить своё растущее любопытство.  И не откладывать.  

Во вторник Эдвард тщательным образом привёл себя в порядок, заехал на автомойку и прямо оттуда тронулся по назначенному адресу. Он не стал спрашивать знаменитую хозяйку, во сколько ему лучше подъехать, раз дала ключи, значит, он сам может решать, когда. Странное дело, как будто он ехал не баню делать, а в гости. Он вдруг подумал, а знает ли он так досконально ещё кого-нибудь на этом свете, как он знает Марго. Ему был знаком каждый её жест, каждый поворот головы, каждая интонация. Он следил за ней, вольно или невольно, на протяжении почти пятидесяти лет. Эдвард чувствовал по её игре, всё ли в порядке, здорова ли, рассержена или витает в облаках. Он видел, как она немного набирала килограммы, меняла цвет волос, причёску, как годы и прожитое оставляли свой след на одном из самых интересных и красивых женских лиц, которые он когда-либо! То ли дело Эдвард Петухов! Ни одной сплетни! Кроме, может, пары шуток про то, что вместо «слуги» в текст можно сразу смело вписывать «Петухов».

Весна в Москве обычно долго не наступает, еле шевелится, но потом вдруг за две недели всё переворачивается с ног на голову: и солнце светит, и зелень лезет, и праздники на полмесяца, и иногда даже африканская жара. Дело было перед майскими, так что весна только-только начала чувствоваться, хотя дорога уже почти очистилась от снега и грязи. Эдвард рулил и, как мог, смотрел по сторонам. Лес стоял ещё голый,  и вообще было как-то некрасиво, сыро, темно и убого. Мимо пролетел чёрный дорогой мерседес с джипом на хвосте. Номер мерседеса состоял из одних семёрок. Эдвард подсознательно почувствовал запах железа и ноющую душевную боль несостоявшегося человека. Зачем-то посмотрел в зеркало заднего вида, высматривая удаляющийся кортеж. «Зато я еду к Марго. И мне офигительно интересно, и я буду резать…», — ответил он мерседесу и поднёс к зеркалу торчащий средний палец правой руки. Где-то совсем в глубине он ещё не сдался.

Эдвард въехал в нужный посёлок, который оказался по той же дороге, что и у Валентины Ивановны, но километров на десять дальше. Шлагбаум ему открыли без всяких разговоров, видимо, были предупреждены, и он быстро прикатил к дому № 24. Заехал на территорию, осмотрелся: ровные газоны, только что освободившиеся от снега, дорожки из плитки, высокие сосны. Вдали виднелась облезлая деревянная беседка и мангал для шашлыков. Весна, по сути, самое некрасивое время года, зато самое желанное. Даже в семьдесят один. Кто его придумал, этот возраст? «А вот что бы ты сделал, если бы тебе дали шанс повторить жизнь лет так с … да хотя бы с сорока?» - задал себе вопрос почему-то расчувствовавшийся Эдвард. «Ушёл бы из театра, это однозначно. А Марго бы ни за что не ушла. Она бы явилась миру во всей красе и начала бы сниматься в кино. Ей просто не повезло. Она не нашла себе режиссёра… Или просто не нашла мужчину». Воздух опьянял свежестью и запахами просыпающейся природы. Не хватало только птичьих трелей.

Подошёл человек из прислуги  и пригласил в дом.

— Вам надо баню показать, верно? – спросил мужик. Эдвард услышал молдавский акцент.

Дом был пустоват, не хватало не только мебели, картин и ковров, но и просто хозяйской заботы. «Наверное, она ещё здесь не живёт», — подумал Эдвард.

— А что хозяйка, редко приезжает?

Но мужик не ответил. Дело своё знал. Проводил Эдварда в подвал, где была баня с

просторным предбанником, и удалился.

«Ну что ж, приступим!» — подумал он, осматривая помещение. Сделал замеры,

сфотографировал на телефон всё, что мог, посидел немного с полузакрытыми глазами — он любил так прищуриться и замереть. В эти минуты он мог увидеть уже законченный вариант, то, к чему он придёт, а дома, оставалось только всё просчитать и уточнить детали.

Тихо открылась дверь. Появился молдаванин.

— Ты что не стучишь? – спросил его удивлённый Эдвард.

— Извините. Маргарита Тимофеевна просит наверх, к столу.

— Иду. Спасибо.

«Ну и дела… Как я вообще здесь оказался?» — недоумевал Эдвард.

… 3

Орлов

   В мерседесе, который привлёк внимание Эдварда на дороге, ехал Геннадий Викторович Орлов, хозяин крупнейшей в стране логистической компании  «ORLOFF LOGISTICS Ltd.», владелец десятков фур, нескольких грузовых морских кораблей и огромных складов, расположенных в самых больших городах страны. Хозяйство было большое и управлять им надо было 24 часа в сутки, чем хозяин и занимался.

   Внешне Орлов производил впечатление почти идеального мужчины: высокий, стройный, спортивный, с умнейшими глазами, правда, в очках, быстрый, энергичный, всё замечающий. Одна беда — от него веяло космическим холодом и чужой какой—то неизвестностью или даже непредсказуемостью. Женщины  его побаивались, в нём сквозила так называемая асексуальность, которую трудно описать, но которая всегда чувствуется. Ловить его в свои сети, богатого и успешного, желающих было немного, а те, которые набирались решимости и пытались поздним вечером проскользнуть  в его блестящий мерседес, от второй попытки определённо отказывались. У Орлова имелась  жена, Виктория, и двое детей-подростков. Дети учились за границей, и их никто не видел,  а Викторию крайне редко можно было заметить с Орловым в каком-нибудь дорогущем ресторане или на приёме у чиновников самого высокого ранга.

   Орлов сидел хмурый и сосредоточенный.

   — Кашина уволить! — медленно и довольно тихо произнёс Орлов, — отдел Восток превратился в сборище инвалидов. У меня в компании болеть можно три дня.

   Если левой рукой Орлов держал мобильный телефон, то правой быстро набирал что-то на другом гаджете.

   — К должности подготовить Дементьеву. Срок двое суток. Пароли, программы и сопровождение — в IT отделе. Распоряжение послал минуту назад.

   Сказав это, Орлов отключился и откинулся на спинку покрытого мягкой светлой кожей сидения, сначала посмотрел на мелькающие за окном деревья, а потом закрыл глаза.

   Свой офис и, соответственно,  личный кабинет он держал в центре города, выкупив в своё время последний этаж одного из бизнес центров.  На дизайн, оборудование и мебель Орлов в этом офисе не скупился — все, побывавшие там, уходили поражёнными и даже восхищёнными талантом его интерьер-дизайнера. Что и говорить, Орлов любил брать от жизни лучшее, хоть и делал это не всегда. Случалось, и он разворачивался на сто восемьдесят градусов, послав маячившую вершину куда подальше. Что касается его собственной обители, кабинета и прочее, то тут он, конечно, ориентировался на лучшее: махагон, сталь, стекло, хрусталь, фиолетовая замша, голландские ковры ручной работы и, конечно, современная живопись с лучших мировых аукционов.

   Сразу напротив двери в общей приёмной офиса красовалось позолоченное изображение летящего орла, в клюве которого висела перевязанная верёвкой коробка, а над орлом была надпись: «ORLOFF LOGISTICS Ltd.», и по-русски: «ООО ОРЛОВ — ЛОГИСТИЧЕСКАЯ КОМПАНИЯ». Войдя в общую приёмную, орлов быстро прошёл мимо вскочивших трёх секретарш, тараторивших приветствие, и последовал вглубь помещения к своему кабинету и своей приёмной, где вот уже семнадцать лет командовала Марина, строгая, элегантная сорокапятилетняя , отдалённо напоминающая Одри Хепберн. Рядом со столом, где она сидела, у стены, на красивой тумбочке ультра современного дизайна стояла большая пузатая хрустальная ваза, полная крупных ярко-жёлтых тюльпанов.

   Орлов быстро подошёл к Марине и вынул из кармана плаща маленький бумажный пакетик на шёлковых ручках-верёвочках.

   — С Днём рождения! — сказал сухо Орлов и протянул Марине пакетик.

   — Я … Цветы…

   — Работаем, — перебил Марину Орлов.

   — Севостьянов будет через десять минут, — тут же вошла в рабочий график Марина.

   — Голубчик… — по лицу Орлова пробежала лёгкая улыбка.

   — Билетёрша из Малого говорит, что, вероятно, это последний спектакль, где играет Булавина. Вот билет, — Марина положила перед Орловым продолговатый конверт.  Орлов сунул конверт в карман плаща и на мгновение как бы застыл, потом быстро пошёл к двери своего кабинета, резко открыл её, шагнул внутрь и хлопнул замком.

   Марина посмотрела на его реакцию и тоже задумалась. Сорок пятый день рождения настроения не поднимал. Она достала из пакетика, который преподнёс Орлов, маленькую ювелирную коробочку, повертела её в руках и медленно открыла. Внутри лежала перламутровая бабочка, тельце которой было выложено мелкими бриллиантами. В приёмную зашёл Севостьянов. Марина вздрогнула, увидев Севостьянова с букетом цветов.

   — День рождения  не только щёлкает по носу, но и дарит приятные мгновения, приятные мгновения, — улыбался Севостьянов, застукав её перед подарком. Полноватый, коротко подстриженный шатен с зелёно-жёлтыми глазами и доброй улыбкой.

   — Розы? — чуть слышно спросила Марина, поднимая на него глаза.

   — Красные розы, — подтвердил Севостьянов, подходя к Марине и целуя её в щёку, — вам подходят только розы… только розы…, — у него была привычка повторять последнюю фразу. Он не заикался и произносил слова достаточно чётко, но вот любил повторить.

   — Спасибо, Игорь. Шеф ждёт, — немного смущаясь ответила Марина,  быстро засовывая коробочку с бабочкой в ящик стола.

   — Пошёл, — сказал сам себе Севостьянов и шагнул в сторону двери.

   Марина уставилась на монитор стеклянными глазами. Работать не хотелось. Она проверила свою почту, но поздравлений никаких не было. Друзья, не говоря уже о знакомых, медленно, но верно растворялись в череде лет. Оставались, правда, виртуальные друзья вместе с виртуальными подарками и виртуальными вечеринками. Реальным был только Орлов. Марина опять достала коробочку с бабочкой, открыла её и тут же закрыла. В глазах стояли слёзы.  

   Необъятный стеклянный кабинет Орлова никого не оставлял равнодушным. Это было настоящее орлиное гнездо, свитое на вершине скалы из бетона и стекла. Из окон-стен можно было часами смотреть на город, что Орлов и делал практически каждый день в часы раздумий. Сейчас он сидел за огромным пустым письменным столом, сделанным из точно такого же махагона, как пол и отделка стен. Стол виртуозно спускался полу спиралью с рабочей поверхности до самого низа, напоминая гигантскую морскую раковину. Хозяйское кресло было обтянуто мягкой фиолетовой замшей двух оттенков. За спиной висела картина: на белом фоне в центре полотна светилась зеленоватая сфера. Напротив стола-раковины стояло два строгих классических стула, на одном из которых примостился Севостьянов.

   — Сбой в голосовой системе — это более, чем серьёзно. Скорость аналитики низкая, особенно по непрогнозируемым пикам. Есть жалобы от распределительных центров, — выдал Орлов.

   Севостьянов никогда не возражал и не спорил. Молча наматывал на ус претензии, и на следующий день поражал результатом. За это Орлов его держал и сделал самым главным в IT- отделе, что, по сути, считалось вторым местом после шефа. Севостьянов был компьютерным гением. Орлов платил ему миллионы, потому что он их действительно заслуживал. Сейчас Орлову никакая внешняя реакция на его слова была не нужна — он сказал, Севостьянов услышал.

   — Геннадий Викторович, я закончил новую систему. Она лучше японской процентов на двадцать… процентов на двадцать.

   — Я весь внимание.

   — Мы сможем сразу перейти на использование искусственного интеллекта. Это позволит полностью руководить персоналом складов и даже менеджерами. ИИ сможет не только работать в реальном времени, но и находить новые пути решения увеличения скорости работы. У нас всё готово.

   — Не прошло и трёх месяцев, — Орлов включил свой ноутбук, — не очень-то вы прыткие в вашем хвалёном отделе, как я посмотрю.

   — Люди почти не нужны с их социальными пакетами, — продолжал Севостьянов, — эффективность 50% плюс, дальше больше. Любая человеческая инициатива должна будет проходить проверку ИИ на эффективность. Причём, всё решается очень быстро… очень быстро.

   Орлов встал из-за стола и подошёл к панорамному окну. Севостьянов знал, что за этой стойкой шефа обычно следует решение. Орлов привычно положил  руки за спину, ноги поставил на ширину плеч и начал едва заметно покачиваться.

   — Подготовьте смету и приступайте! — спокойно произнёс Орлов, но Севостьянов и без этого уже понял, что шеф доволен.

   Орлов продолжал стоять. Он явно приглядывался, как будто там вдалеке, за кольцом увидел что-то. Потом быстро повернулся на каблуках и почти одним прыжком оказался у стола. Нажал какую-то невидимую кнопку и прокричал: «Марина! Машину, срочно!»

   Севостьянов, который ещё сидел на стуле и ждал команды «Вольно, можно идти», вздрогнул и моргнул одновременно.

   — Вы давно свободны, Севостьянов! Идите же, работайте! — рявкнул Орлов с напускной строгостью.

   — Пошёл, — ответил как всегда Севостьянов и тут же встал со стула.

… 4

Князь Звездич

В гостиной красовался старинный дубовый стол с резными, соединяющимися в центре ножками-звериными лапами. Эдвард сразу заметил, что такие ножки делал мастер средней руки. На дальней половине стола громоздились собранные вместе хрустальные вазы, одна другой красивее, в которых преломлялись солнечные лучи, и комната мгновенно напомнила сцену. В одной из ваз живописно желтел огромный свежий букет садовых ромашек. Булавина всегда ассоциировалась с цветами. Вот уж у кого в жизни был «миллион роз». Эдвард не помнил ни одного выступления, где бы ей не преподносили цветы. Вторую половину стола накрыли коричневой скатертью и сервировали лёгкий обед: пара полных салатниц с салатами,  блюдо с холодной птицей, вазочка с красной икрой, ещё какие-то тарелочки.  Марго наигрывала за роялем что-то из Битлов, сначала «Hey, Jude!», потом «Yesterday». Спокойная, домашняя, приветливая, прекрасная. Эдвард сам не заметил, как стал подпевать, а потом и петь вместе с ней. Кто из их поколения не знал этих двух песен? Он, кстати, пел неплохо,  проникновенно.

— Сколько тебе надо времени для бани? – спросила Булавина резко перестав играть.

— Смотря какой проект ты утвердишь…

— Сам решай.

— Ну, тогда месяца три.

Сели за стол. Он всё никак не мог поверить, что сидит у неё в доме, за её столом, ест из

её тарелок её еду. Всю жизнь она вращалась по загадочной орбите, как далёкая планета Нибиру – недосягаемая и опасная, затягивающая и повелевающая.

— Думаешь, наверное, если бы не баня, никогда бы не сидел со мной вот так за столом, — посмотрела она в глаза Эдварду.

— Ну да, - кивнул тот, — только сейчас это уже не имеет никакого значения.

— А что имеет?

— Вовка Александров вот умер. Сказал, что только перед смертью понял, что в жизни

самое главное.

— И что же? – с интересом спросила Марго.

— Я не знаю. Это он понял для себя.

Она встала из-за стола, сходила на кухню и вернулась с бутылкой водки и двумя

серебряными стопками. Выпили.

— Жалко, что Вовка тебе этого не сказал. А сам ты не знаешь?

— Я думаю, ощущения. Откуда они берутся, что их породило, сколько тебе лет,бедный

ты или богатый, знаменитый или нет, не важно. Главное – ощущения. Я молодой не умел радоваться. Боялся кого-то оскорбить своим счастьем, а меня никто не жалел по большому счету.

— Мой муж мне изменял. А больше я никого не любила. Я работала. Только работа вся

вышла.

   Марго посмотрела на мгновение стеклянными глазами на букет ромашек и опять вернулась в реальность.

Через месяц Марго и Эдвард стали друзьями.   Гуляли по полям и лесам, ездили в

монастыри и церквушки, ходили пешком на ферму за едой. В Москву в свободное время даже не хотелось. Ещё через месяц Эдвард переехал к ней на правах друга и компаньона. Над тем, что с ним происходило, старался не задумываться. Ему казалось только, что он идёт над пропастью по горной дорожке, вырубленной в скале, и вниз смотреть ему нельзя – опасно для жизни. А что там впереди, тоже не знал. Просто шёл, как сейчас по лесной тропинке. Пьянящий запах леса ещё больше усиливал поселившийся трепет давно забытых ощущений простой человеческой радости.

— Было бы нам лет по сорок, открыли бы себе небольшой театр, снимали бы спектакли  

и выкладывали в интернет. Больше пятнадцати человек на всё про всё и не надо, скажи? – спросила неугомонная Марго, когда они шли вдоль речушки посреди леса.

— Ты опять сама хочешь играть? – Эдвард с ней ничему не удивлялся.

— Ну а ты, неужели не хочешь? Ты же актёр, Петухов! Неужели ни разу не хотелось

превратиться в Чацкого?

— В Чацкого нет, — буркнул Эдвард.

— Я хочу сыграть лучшее из ХХ-го века. То, что мне никто никогда не предлагал, то, что я прочитала за последние годы, то, что у нас никто не ставил.

— Не знаю даже… — протянул Эдвард.

— Пристраивайся, — улыбнулась Марго.

— К чужой мечте?

— Такая уж ли она чужая, если подумать…

— Мечтать не вредно, — соригинальничал Эдвард, — Слушай, я всё хотел спросить..., — он сделала паузу, подошёл к дереву и сорвал веточку, — как ты узнала, что я делаю бани?

— Я-то думала… А вшивый всё про баню, — засмеялась Марго.

— Ну так кто тебе про меня сказал? – не унимался Эдвард.

— Хочешь, я сделаю из тебя знаменитого на всю страну актёра? – вдруг спросила Марго, — тебе не будет равных. Посмотри на себя, ты и сейчас красавец, а молодой ты был хоть куда. Ты вообще слышал, как поешь? Послушай, если что.

— Я родился в сорок четвёртом. Я детдомовец. Я не знаю, кто были мои родители. Но

всю жизнь я работаю в лучшем театре. У каждого своя планка и свои представления, — с укором произнёс Эдвард, — я отдал свою первую роль Сухотину в шестьдесят девятом. Он бы умер без неё.

— Князя Звездича? Сухотину? Ты свою жену, Петухов, никому взаймы не давал? –

вспылила Марго.

— Прекрати! Не заговаривайся!

— Да, у нас оказывается  сильный характер имеется – отдать роль человеку, который

тебя в грош не ставил. То-то он приучил всех ноги об тебя вытирать.

— Марго!

— Ой, смотри, заяц! – вскрикнула она.

— Тебя звери боятся, как землетрясения, — пошутил Эдвард, провожая взглядом

убегающего со скоростью звука зайца. И подумал, почему он сам её боялся столько лет. Она же милая и всё понимающая с полуслова. Какой же я дурак! Нужно было только руку протянуть. И остаться без руки. Он ничего не мог с собой поделать.  

— Мы сидели в простынях в валечкиной новой бане, пили чай с мёдом,  —

проигнорировав наблюдение про зайца, своим сценическим голосом произнесла Марго, —  и я вдруг увидела на стене саму себя. И не просто себя, а себя в роли Джулии Лэмберт из «Театра» Моэма. Даже пошла принесла очки.

Эдвард затаил дыхание.

— Валечка, откуда у тебя это панно? Кто его сделал? А она мне: « это известный у нас мастер по резьбе по дереву, со странным именем Эдвард». Вот и вся история. Я ответила на твой вопрос? Может, пойдём обратно, а то ветер поднимается.

— Как скажешь, — тут же согласился он.

— Я теперь понимаю, почему ты Эдвард. Ты же детдомовский. А фамилию тебе,

наверное, придумали, потому что ты голосистый.

— И больше ты у неё ничего не спрашивала?

 — Нет. Зачем? На другой стене я увидела Юлию Филипповну. «Все женщины - актрисы. Русские женщины, по преимуществу, драматические актрисы», — произнесла она цитату из «Дачников», — никогда эту пьесу не любила. Страх перед жизнью.

— Суслова тогда играл Жора Тихомиров, — закивал Эдвард.

— Я иногда вижусь с его женой. Уже лет пятнадцать, как его нет. Тоже с

Горьким были сложные отношения, как и у меня. Читала у Волкова, что Бродский ему рассказал одну интересную догадку касательно творчества Алексея Максимыча.

     — Кто? Бродский? Могу себе представить, — хихикнул Эдвард.

     — Почему Горький назвал свой знаменитый роман – «Мать»? Ты не слышал почему?

     — То, что я слышал, Бродский вряд ли бы Волкову стал пересказывать.

     — Ну, да. Сначала-то он хотел его назвать «Оп твою мать!», а уж потом сократил.

     Эдвард засмеялся. Когда в жизни он был так счастлив, как сейчас на этой лесной тропинке? Почему именно в семьдесят лет ему улыбаются все эти высшие силы, которые ничего не хотели слышать о его мольбах и страданиях каких-то двадцать-тридцать лет назад? Что за расчёты и манипуляции? Благодарю вас, высшие силы, на всякий случай, чтобы не спугнуть удачу, произнёс про себя Эдвард.

     — Где ты научился делать такие красивые вещи из дерева? – ей искренне хотелось его похвалить, даже восхититься.

— Сам научился. Это труд, больше ничего.

— Ну, да. Ничего нового под луной, — вздохнула Марго, — труд, как цель. Главное, не

ошибиться в выборе.

     Эдвард не привык к похвале, он сразу терялся и ухмылялся, как придурок, поэтому сразу спросил о другом.

 — Что с ней случилось, с Валентиной? Я её не видел три года, она так изменилась…, — он не знал, как точно выразиться.

— Помолодела, скажи? Лет на десять.

— Она совсем другая.

— Ты хотел бы превратиться в себя молодого? Можешь, сразу не отвечать. Подумай, — ухмыльнулась Марго.

— Что тут думать-то?

— Как что? А у тебя есть мотив, чтобы стать молодым? Ты готов заново прожить

жизнь и исправить свои ошибки? Сделать не сделанное, например?

— Марго, ты что, серьёзно? – нахмурился Эдвард, – о чём ты?

— Умоляю, только не спеши! Подумай!

    Она взяла его под руку, и они зашагали к дому.

…5

Клуб

— И что это за клуб? – выдавил он из себя вопрос.

   Они сидели в саду в деревянной беседке. Мягкий, тёплый, тихий вечер без комаров. Всё   время, что сидели, она рассказывала ему небылицы. Эдвард всегда был убеждён, что женская психика слабовата, и воздействовать на неё не так уж и сложно, если ещё и заранее знать, что от тебя хотят. Даже самые стойкие, опытные, сильные, успешные прогибаются, когда речь заходит о хорошо подготовленных сказках. Бабы обожают чудеса. Надо только всё правильно подать и поставить её саму в центр. Было, правда, одно обстоятельство, которое всё-таки его останавливало произнести слово «хватит», и этим обстоятельством была Валентина Ивановна, Ирина Семёновна и её муж Александр Львович. Все они изменились почти до неузнаваемости, превратились из стариков в цветущих людей средних лет.

   —- Сколько можно повторять одно и тоже! – обиделась Марго, - я договорилась завтра к двенадцати. Они нас ждут. Ты со мной?

   Конечно, она заранее знала ответ, если уже успела договориться. Но почему она выбрала его? Получается, она наметила его ещё до того, как он приехал делать баню. Баня была лишь поводом? Получается, столько лет она безмолвно наблюдала за ним? Подыскивала себе партнёра по играм в превращения? А может, я вообще не первый, кому она предлагает такое? Но молодой любовник, кстати, ей для этого не подходит. Да, молодой не подходит… Скорее всего, его кандидатура пришла  ей в голову неожиданно. «Была не была!» - махнул мысленно рукой Эдвард.

   — Только с одним условием, — протянул он.

   — С каким же? — она подняла брови от удивления.

   — Мы не вернёмся в театр.

   — Ты имеешь в виду в наш театр?

   Он кивнул.

   — Конечно, не вернёмся. Как ты себе это представляешь? Да нам там никто не поверит, кто мы есть. Нам надо будет исчезнуть навсегда. Нас больше не будет. Они всё устроят в клубе: нашу смерть, новые паспорта и прочее. Жить будем пока в этом доме. О нём никто не знает. У Валечки дети, она не может по полной программе, а мы можем, понимаешь? Отчитают два некролога в новостях, ну, может, фильм какой про меня быстро сварганят, хотя, наверняка, уже имеется такой, и всё. Кто про нас вспомнит через месяц?

   — Про меня-то уж точно никто, — поддакнул, как всегда, Эдвард, — останутся только мои панно…

   — Это особое направление в биогеронтологии. Вырастут новые зубы, — всё ещё продолжала уговаривать Марго.

   «Вот интересно, неужели она ни капельки не боится?»

   — Скажи, а у тебя тоже нет родственников? Братья, сёстры, племянники? – лучше бы она про зубы не говорила, потому что Эдварду стало как-то жутковато.

   — У меня был старший брат, но у него, как и у меня, не было детей. Он умер в прошлом году от инсульта.

   — Жаль, - искренне вздохнул Эдвард, — чем он занимался?

   — Молодым бороздил просторы вселенной, потом преподавал.

   — Сколько ему было?

   — Восемьдесят два.

   — Правда летал в космос? – Эдвард очень удивился тому, что у Марго был брат космонавт. Она бесконечно его удивляла. «Господи, почему ты свёл меня с ней в семьдесят лет? Я крутился около неё столько времени, что ты хочешь мне этим сказать?» - опять и опять спрашивал Эдвард у бога.

   — Да, летал. Видел НЛО. Сразу отвечу, а то всё равно задашь этот вопрос. Их там полно.

   — Нет-нет, — замахал он руками, - этого ещё не хватало. Давай разберёмся с твоим клубом сначала. Итак, мы проходим первый курс и сразу начинаем молодеть. А поконкретнее можно?

   — Они тебе там сами объяснят подробнее. Информационные технологии, — она посмотрела на свои руки, - я не хочу больше быть старой, Эдвард! У меня память сдаёт. Я не могу больше запоминать текст, ты понимаешь? Да ещё и играть то, что мне не по душе. Старух разных, вторые роли. Я теряю зрителя, себя саму, смысл всего, что я из себя представляю ли я не помню текст? Ты понимаешь меня?

   — Я? Ты шутишь? Я не знаю, кто ещё может тебя понять так, как я? Старость – это болезнь, Марго! Гнусная жестокая неизбежная болезнь, которая приходит за всеми, но всегда раньше, чем мы думаем.

   Он взял её руку и поднёс к губам. Ей понравилось.

   — Может, нам сначала попробовать написать твои мемуары? — уцепился за неожиданно появившуюся мысль Эдвард, — ты – целая эпоха, Марго. Кого ты только не встречала на своём пути! На каких площадках мира ты только не играла! Сколько у тебя было поклонников! Я многих помню. Наверняка ты вспомнишь такие истории, от которых даже у молодёжи глаза вылезут из орбит. Давай напишем книгу, приложим твои потрясающие сценические фото, а потом поедем в твой клуб.

   — Не думаю, что это удачная идея, — вздохнула с раздражением Марго, — я уже другая. Да и потом, я много писала о себе. Это никому не нужно. Остались мои концерты в сети, записи спектаклей, фильмы. Это всё ненадолго, поверь мне. Я не хочу больше ждать.

   — А как мы подстроимся под молодых? – заволновался Эдвард.

   — У них есть программа адаптации. Они нас научат всем необходимым прибамбасам, мы будем общаться с молодёжью, выходить с ними в город прежде, чем нас выпустят на свободу. Заниматься спортом, привыкать к новым нагрузкам с новым телом. Там всё есть в контракте. Мужчинам, говорят, адаптироваться немного сложнее, - улыбнулась Марго.

   — И много народу в год они так омолаживают? – до Эдварда стало что-то явно доходить, и он понял, что Марго не шутит.

   — Откуда мне знать? Но там очередь. Мы должны будем подписать документ о неразглашении. Мне нелегко было их найти. Валечка потом разоткровенничалась и сказала, что как только я услышу о трагической гибели пожилой знаменитости или о его таинственном исчезновении, надо не исключать работу клуба.

   — Сколько нам потребуется времени, чтобы превратиться в сорокалетних, они тебе сказали? – Эдвард продолжал делать попытки нарисовать ясную картину.

   — Кажется, полгода.

   — И полгода мы будем жить в этом клубе?

   — Нет, после первого курса изменения происходят в основном внутри, и внешние проявления достаточно слабые. Наблюдательный человек только заметит, что ты стал ходить увереннее и быстрее, у тебя выпрямилась спина и так далее. За это время мы должны привести в порядок все наши дела, бумаги и прочее. А вот через два с половиной месяца, после второй процедуры начинают исчезать седые волосы, восстанавливается коллаген, кожа разглаживается, появляется острота зрения…

   — Стоп, дорогая. Сколько всё это стоит? – Эдвард задал вопрос, который давно вертелся в голове.

   — Тебе ничего не придётся платить, — гордо ответила Марго.

   —  А кому придётся за меня платить? Уж не тебе ли?

   — Они предложили мне бесплатный курс для моего спутника. Я могла бы «отправиться» одна, но мне захотелось взять кого-нибудь с собой из моей прошлой жизни, из театра, кто бы помнил, кем я была. Но это ни к чему не обязывает, кроме как к молчанию. Ты будешь свободен, и мы сможем расстаться. Мало ли, мы же можем в кого-нибудь влюбиться «там», мы же будем молодыми и сильными.  Ты помнишь пожар огромного торгового центра «Венеция» на МКАДе? Там погибли Марина и Николай Санниковы. Оказалось, что примеров много.

   — Марине было под восемьдесят, я знал её по гастролям, а вот с мужем не знаком, - начал вспоминать Эдвард.

   — Такой же, как она, если не старше.

   — Как там у Манна? «Смерть в Венеции»? Над разумом побеждают чувства!

   — Пошли, что ли в дом, а то становится прохладно, — предложила Марго, проигнорировав его замечание, - завтра к десяти постарайся быть готовым, мил человек.

   — Мы, что прямо завтра начинаем? – испугался не на шутку Эдвард.

   — Нет, завтра только сдадим анализы и пройдём диагностику.

   — Как клуб-то называется?

   — Гамаус, — ответила спокойно Марго, вставая. — Столько возишься со своими деревяшками, а простой скворечник не можешь сделать…

   Марго дошла до выхода из беседки и стала искать глазами место для скворечника.

… 6

Берёза

    Марго молчала всю дорогу. Эдвард уже её немного изучил и понимал, что она нервничала. Он попытался включить радио, но она молча убрала звук кнопкой, которая была на руле, а второй раз включать радио он не стал. По обе стороны дороги стоял голый весенний лес и нагонял тоску и тревогу.

   — Марго, а сколько нам ещё ехать? Мы уже двести километров едем, — не выдержал Эдвард.

   — Тебе, что, холодно? — строго спросила Марго.

   Эдвард   демонстративно отвернулся и уставился на лес. Через минут пять опять заговорил.

   — Я с собой инструменты взял. Вдруг в новой жизни пригодятся. Всякое бывает. Вот раньше в гроб клали любимые вещи.

   — Да и сейчас кладут, — вздохнула Марго.

   Эдвард осторожно на неё покосился и окончательно угомонился, незаметно периодически подглядывая на приборную доску.

   — Вон берёза старая, видишь? За ней поворот, километра два, и мы на месте, — как-то снисходительно, как ребёнку, сказала Марго.                                                                                                                                            

   Впереди виднелось берёзообразное чудовище. Из корня тянулись сразу три толстенных ствола — один стелился по земле, второй был искривлён и напоминал волну, а третий рос вверх, но под углом примерно семидесяти градусов. Раньше он таких деревьев не видел. «Мать честная!» — подумал Эдвард. «Там же аномальная зона, наверное. Вход в другое измерение».

   Машина повернула сразу за берёзой. Эдвард съёжился и соединил руки в замок. Очень быстро доехали до высокого забора из красного кирпича. «Как Кремль», - подумал Эдвард. Подъехали к глухим кованым воротам. Ждать пришлось недолго, очень скоро ворота открылись, и мерседес въехал внутрь. Сразу справа находился крытый паркинг. Они вышли из машины и огляделись. Взорам предстал ухоженный сад, где растения только начинали просыпаться, а газон зеленел свежей травой, которую ещё даже не было надобности стричь. В глубине в центре красовалось стеклянное здание в виде полусферы, очень необычной архитектуры, с двух сторон от него полукругом исходили стеклянные коридоры, заканчивающиеся двумя зданиями-полусферами поменьше. В саду виднелись несколько беседок, разбросанные по всей территории. Все строения были связаны между собой каменными дорожками. Перед входом в главное здание журчал круглый фонтан из розового камня в виде большой кувшинки. Кувшинка была настоящим произведением искусства, Эдвард даже ахнул. Пропорции, работа, переливы розового — всё в этой кувшинке завораживало. Видно было, что фонтан играет важную роль в облике всего ансамбля. Кое-где плотным забором стояли высокие, разросшиеся туи, росли и другие деревья: молодые голубые сосны, берёзки и кусты, похожие на сирень. По главной дорожке, исходящей из большого здания, к ним навстречу шла девушка в форменном брючном костюме светло кораллового цвета. Шла быстро и уверенно.

   — Маргарита! Эдвард! — протянула руку девушка для рукопожатия, — Наташа.

   На левом верхнем кармане её жакета была вышита кувшинка, похожая на кувшинку фонтана. Эдвард с интересом посмотрел на девушку и заметно повеселел.

   — Прошу за мной! — улыбнулась Наташа.

   Эдвард и Марго послушно последовали за ней. «Я же не с жизнью иду расставаться», - успокаивал себя Эдвард, поглядывая на совершенно спокойную и даже где-то нетерпеливую Марго. Ей явно всё нравилось, и она знала, зачем она тут оказалась.

   Перед главным входом Эдвард остановился. Ему показалось, что секунду назад над дверью была надпись «ГАМАУС», а сейчас её не было. Он посмотрел на Марго, хотел её об этом спросить, но не стал. Сказала бы, что ему это показалось.

   В вестибюле пахло благовониями, а интерьер напоминал дорогую клинику: кожаные диваны цвета слоновой кости, мягкий светло-коричневый ковёр,  классические низкие квадратные столики, крупные вазы со свежими цветами, уходящие на второй этаж две параллельные стеклянные лестницы. На стенах фотопортреты молодых интересных мужчин и женщин. Тихо, строго, чисто, страшновато от неизвестности.

   — Проходите вперёд, — обратилась Наташа к Эдварду, — я не очень быстро иду?

   — Это ваши пациенты? — спросил Эдвард, показывая глазами на висящие портреты.

   Марго бросила на него насмешливый взгляд и слегка покачала головой.

   — Это молодость, — ответила Наташа, — ничего больше.

   Через минуту они оказались перед большой белой дверью. Наташа дотронулась пальцем до маленького сенсорного экрана, и две высокие створки разъехались.

   Взорам открылся большой ослепительно белый зал. Пол, стены (окон не было), мебель и свет — всё было ярко белым. Эдварду это напомнило свет солнца, когда долго на него смотреть, не мигая.

    — Проходите и садитесь, пожалуйста, на кресла, — сказала, заходя в зал Наташа, я вас оставлю на какое-то время.

   Как только Марго и Эдвард зашли в зал, двери за ними закрылись. Кресла были необыкновенными. Внешне они напоминали добротные офисные кресла, которые выбирают себе в кабинеты менеджеры высшего звена, они тоже крутились и наклонялись во все стороны, но в них было что-то особенное, потому что едва Эдвард сел в него, он почувствовал, что видит, слышит, чувствует пальцами собственную кожу как-то по-другому. Из ниоткуда перед глазами появилась голограмма кувшинки, и одновременно с кувшинкой послышался приятный женский голос.

   — Уважаемые Марго и Эдвард, — начала Кувшинка, — центр «Гамаус» рад вас приветствовать. У вас в запасе три месяца, в течение которых вы должны будете принять окончательное решение: остаться такими, какими вы являетесь сейчас, но со значительными поправками в деятельности всех систем ваших организмов, или идти дальше к полному обновлению, к новым, непознанным возможностям себя, которые ждут вашего решения. Итак, у вас есть три месяца. За этот период вы должны будете привести в полный порядок свои дела и продать или подарить недвижимость, если такая имеется, всё обдумать и осознать, что обратного пути не будет. Наш центр возвращает людям молодость, как бы банально и неправдоподобно это не звучало. Но процесс этот очень непростой. И не только с медицинской или научной точки зрения, а именно с чисто человеческой. Сложно стать заново молодым. Точнее, к этому надо хорошо подготовиться, подстроиться под новые ритмы и новые проблемы.  Мы знаем, как это сделать. Добро пожаловать в новую реальность, Марго и Эдвард! Вы стоите на пороге новых себя, таких, каких вас задумал творец.

   Кувшинка исчезла. Марго и Эдвард повернули к друг другу головы, но ещё не успели ничего сказать, как в зал вошла Наташа.

   — Марго и Эдвард, прошу следовать за мной!

   Марго послушно встала. Эдвард не пошевелился. И Марго и Наташа с лёгким недоумением взглянули на Эдварда.

   — Александр Львович… Индия… Марго, почему ты не привела сюда Вовку? Ты могла бы взять сюда Вовку вместо меня! Может, он бы не умер, — задумчиво протянул Эдвард.

   Марго строго на него посмотрела. Он знал этот взгляд, но вопрос был слишком важным, и он не мог его не задать.

   — А ты знаешь, как он умер? — Марго подошла вплотную к Эдварду. Лицо её стало серьёзным и даже немного злым, — я скажу тебе. Он умер от передоза. Таких сюда не берут.

   Эдвард вытаращил глаза,  прикрыл рукой открывшийся рот и замер. В глазах промелькнуло недоверие.

   — От передоза? Вовка?

   — Ты наивный старый идеалист. Ты всю жизнь прыгал  с ветки на ветку, как беспечный воробей в городском саду, где не было ни одного настоящего кота, ничего не замечая, что делалось вокруг, и как доставалась эта жизнь другим, тебе неведомо, — тихо, почти на ухо, сказала Марго.

   — Это я беспечный воробей? Сказал бы я тебе…  — Эдвард захотел возразить, но, как всегда, видя перед собой Марго, да ещё и злость в её глазах, передумал. Бросил взгляд на молча следившую за ними Наташу и наконец встал с кресла, — я здесь ради тебя, Марго! Я хочу, чтобы ты это знала. Я пойду до конца!

      Сказал и оглушил. Наступила тишина.

      Марго отвела глаза и отошла от Эдварда.

   — Наташа! — голосом удивлённого старикашки спросил Эдвард, —а что будет с памятью? Я буду помнить то, что сейчас меня окружает, или будет «импортозамещение»?

   — Вы будете помнить даже то, что уже забыли, — улыбнулась с облегчением та в ответ, — но дело в том, что вы будете заняты новым миром и возвращаться к старому вам не будет такой уж острой необходимости, — она была мила и любезна.

   — Новым миром… — повторил Эдвард. — Сколько вам лет?

   Марго бросила неодобрительный взгляд в его сторону.

   —  У нас не принято спрашивать этот вопрос. Поверьте, он не имеет никакого значения. Для чего вы его задаете в обычной жизни? – Наташа опять улыбнулась, показав превосходные жемчужные зубы, — скорее всего, для того, чтобы сориентироваться, кто перед вами, к какому примерно поколению он принадлежит, на какое десятилетие пришлись его юность, молодость и так далее. Вам психологически легче с шестидесятниками, вам понятны люди советской эпохи, но вы уже насторожены к тем, кто ходил в школу в девяностые. Мы же предлагаем вам более нейтральный взгляд на окружающих.

   — То есть, вы хотите сказать, что моё сознание будет…, — Эдвард задумался, — будет более универсальным? Я буду более независимым от прожитого?

   — На том уровне, на котором мы сейчас ведём беседу, можно сказать, что «да», вы будете более приподнятым, если так можно выразиться, над социальной ситуацией, чем ваши..., ну, скажем, будущие ровесники. Просто потому, что они идут по жизни впервые, а вы многое из их ошибок уже преодолели.

  Эдвард почесал затылок, как делают герои в мультиках, чтобы показать раздумья и удивление одновременно.

   — И последнее. Вы уж извините, — совсем тихо произнёс Эдвард, — я, знаете, читал, что одному небезызвестному богачу, которому уже за сто, шестой раз поменяли сердце…

   — Что вы хотите от меня услышать? Это его выбор продолжения жизни. Вы знаете, что такое донорское сердце? – Эдвард увидел бездну в её глазах, её как будто переполняло что-то, но она сдержалась, — вы знаете, что вы почти наполовину становитесь тем человеком, сердце которого вам пересадили? Вы готовы поселить в себе чужого человека с его мыслями, привычками и, конечно, проблемами?

   — Нет, не готов, — буркнул Эдвард.

   — А вы видели, как он выглядит, этот небезызвестный богач? Он выглядит как столетний немощный старик со старческими пятнами на коже, слезящимися глазами и еле различимой речью.

    — Так, мил человек, — наконец подала голос Марго, — у тебя будет ещё много  возможностей спрашивать свои вопросы хоть дни напролёт.

   — Идёмте! — скомандовал Эдвард  Наташе, чтобы поскорее закрыть дискуссию.  

… 7

Одолжение

   Начались еженедельные поездки в клинику. Старая берёза уже не казалось зловещей. Один раз Эдвард даже попросил Марго остановиться, вышел из машины и подошёл к ней похлопать каждый её ствол, погладить шершавую кору и даже прошептал ей что-то своё сокровенное.

   Силы прибавлялись на глазах. Где-то через месяц Эдвард случайно зашёл в спортивный магазин и купил футбольный мяч. Маргарита первый раз в жизни занялась садом. Она толком ещё не знала, что делать, но сразу нашла место для новой клумбы и поставила там метки: маленькие колышки.

   — Марго, я не готов своим примером менять мир. Что-то эта фифа не договаривает, — вздохнул Эдвард, сидя за рулём её мерседеса. 

   — В смысле? – она казалась немного рассеянной, как могло показаться. Вечером предстоял спектакль, надо было беречь силы.

   В театре уже начинали шушукаться, глядя на то, как они выходили из одной машины и садились в неё же после спектакля. Самые смелые и наглые спрашивали: « Эдвард,  Маргарита взяла тебя в компаньоны?»  Или: «Вы, что вместе где-то снимаетесь?»

Ответов, конечно, он никаких не давал, лишь уклончиво и многозначительно улыбался. На кону стояла его фантасмагорическая перспектива перерождения. Незаметно для себя он уже начал прощаться с настоящим и даже смотреть с лёгким пренебрежением на стариков, встречавшихся на улицах и в магазинах. И стал с интересом наблюдать за молодыми: как они одевались, о чём разговаривали, если выпадала возможность постоять рядом. В свою очередь, Марго играла так вдохновенно и всеотдайно, будто прощалась, будто хотела, чтобы её запомнили вот такой, сгорающей на сцене без остатка.

   — Я уверен, в клинике делают на нас ставку. Нас ещё ждут сюрпризы, — ворчал Эдвард, — как считаешь, мы можем показать текст договора твоему адвокату?

   — У меня нет адвоката, да даже если бы и был, я бы ему такое не доверила. Три раза в жизни я прибегала к их помощи, и все три раза они меня надували. Самые ненадёжные люди. Не отвлекай меня, я думаю о том, что это последний раз, когда я играю Кручинину.

   — Почему это? – удивился Эдвард.

   — Как почему? В плане следующий спектакль отодвинули на осень, а осенью мы с тобой будем уже далеко.

   От этих слов Эдвард в буквальном смысле прикусил язык. Где же это «далеко»? Откуда у неё такое бесстрашие? Почему она так рвётся в это новое пространство? Неужели тут ей так плохо? Да ей завидуют миллионы! Или, может быть, это никакая не клиника, а целая организация? А я, как последний дурак, продам сейчас свою квартиру, пожитки и благополучно принесу себя в жертву. Смогу ли я делать «там» свои панно? Он глубоко вздохнул, но потом подумал, что ещё каких-то три месяца назад ни в каком сне не мог бы представить себя в её мерседесе и с головой, полной мечтаний о сказочном совместном будущем. А он же всё уже решил! Будь, что будет! В сказку, так в сказку!

   Спектакль прошёл на ура, но Марго сделала всё возможное, чтобы поскорее уехать из театра. Они погрузили цветы, точнее, часть цветов, сели в Машину и быстро выехали со стоянки.

   — Я устала от классики и от себя самой. Пусть меня запомнят сегодняшней. Лучше я уже Островского не сыграю. Всё! – выплеснула Марго свои эмоции, — завтра дозу начнут увеличивать, ты помнишь? Скорей бы уж в дамки!

   — Мне вот интересно, а как они предложат, если предложат, нам уйти из жизни? У нас же должна случиться какая-нибудь трагическая случайность: автокатастрофа, пожар, отравление грибами. Как это всё произойдёт?  — занервничал Эдвард.

   — Ну, если ты уже для нас придумал какой-нибудь эффектный финал, предложи им! И что же это, можно поинтересоваться?

   — Давай поедем на Везувий! В нужный момент мы оставим предсмертные записки в номере гостиницы, и поминай, как знаешь. Мы можем даже пожить недельку в Италии, я, кстати, там ни разу не был, — выпалил Эдвард.

   — То есть, ты хочешь, чтобы весь мир узнал, как два пожилых российских актёра прыгнули в кратер вулкана? Я бы не хотела себе такой конец, тем более, что я могу его себе придумать. Ты продолжаешь мечтать о славе, дорогой? Поверь, она тебе сегодняшнему уже не очень нужна. Я уверена, что у них на примете более спокойные предложения.

   — Да, скорее всего, — тут же смирился Эдвард, — или, например, поехать в Антарктиду! Нет, сначала в Австалию. Проверить кое-что хочу.

  —- Успеешь ещё… — она покачала головой и рассмеялась, как будто услышала неприличный анекдот в сводке политических новостей, — ты думал о том, что мы будем читать свои собственные некрологи, смотреть посмертные ролики, фильмы, выступления?

   — Мне уже не по себе, но в основном всё это будет тебе посвящено.

   — Они попросят нас об одном одолжении, после которого мы с тобой будем свободны, молоды, богаты и независимы, — вдруг сказала Марго. От этих слов у Эдварда выступил холодный пот, и он резко затормозил, чуть не проехав на красный.

   — И что это за одолжение? Ты понимаешь, что мы станем придуманными людьми, людьми, о которых никто не знает, и с которыми можно будет делать, что угодно? О какой независимости ты говоришь? – он даже хотел схватить её за плечи и как следует тряхануть, чтобы она его наконец услышала.

   — Если тебе страшно, а тебе, я вижу, очень страшно, то ты можешь отказаться и остаться тут, ну, хотя бы на первой стадии, — протянула Марго.

   — Лучше помолчим, — решил Эдвард.

   Но поскольку дорога была долгая, шёл дождь, и они неизбежно попали в пробку, разговор возобновился.

   — Я не могу отказаться, ты прекрасно это знаешь, — сказал Эдвард.

   — Ты не можешь отказаться из-за меня? Если это так, то не стоит так драматизировать, дорогой. Я – это я, это моя жизнь.

   — Не говори глупости. Я не могу тебя отпустить неизвестно куда, это во-первых.

   — А во-вторых? – она была растрогана.

   Они оба знали, что бесконечно одиноки, и что никому, по сути, не нужны. Одинокая старость мало кого привлекает в качестве неизбежной перспективы.

   — А во-вторых, я тоже попался, как и ты. Мне тоже хочется попробовать себя заново, да ещё и в такой компании. Просто я волнуюсь, что мы можем не справиться.

   Случайно или нет, но они впервые взялись за руки, и Эдвард ощутил такую щемящую нежность по отношению к ней, которую мог вспомнить только из далёких шестидесятых, когда ему было лет двадцать с небольшим, и девушки ему казались богинями, полными загадочного счастья. Это чувство промелькнуло и исчезло, как заветная цифра на каком-то табло, куда иногда подсознательно смотрят глаза. Но всё таки это был знак не из прошлого, нет. Он так понял.

   — Подумай, что ты теряешь. По-моему, особо жалеть нет смысла.

   Она держала свою руку в его, ей тоже было хорошо и намного спокойнее.

   — Колись, Марго! Что мы должны сделать, чтобы нас потом оставили в покое. Лучше к этому сразу подготовиться, ещё на берегу.

   — Я честно не знаю, о чём точно идёт речь. Надо будет что-то сделать, но что именно, нам скажут только после того, как мы пройдём весь курс. Раньше времени никто ничего не скажет, сам подумай.

   — А вдруг тебе прикажут убить кого-нибудь? Ты же знаешь, как сейчас следят за человеком, прятаться будет некуда.

   — Перестань, ни один киллер столько не стоит. Что-то другое.

   — Может, из нас шпионов сделают? А что? Очень удобно: ни рода, ни племени, придумывай какую хочешь легенду что мне, что тебе. Не знаю, как ты, а я завтра попытаюсь что-нибудь узнать у фифы, тем более, завтра дозу повышают.

   — С каких это пор Наташа стала «фифой»? — удивилась Марго.

   — Слушай, может, она робот, как думаешь?

   — Черешни хочется… — протянула Марго, — с рынка. Целое ведро бы съела. Как я хотела играть Кручинину, как я добивалась этой роли… А сейчас смешно. Как будто вот совсем недавно мы перешли рубеж. Старое искусство теряется, если только не смотреть на него, как на сплошную аллегорию. Человек становится масштабнее. Театру надо другое.

   — Я готов, — на полном серьёзе ответил Эдвард. 

  …8

Сухомлинский

    Мерседес Орлова летел по Третьему транспортному кольцу на всех парусах, обгоняя всё, что можно, сигналил, подрезал, проскакивал, перестраивался. Водителем у него уже пять лет работал Славик Дёмкин, молчаливый, осторожный, неулыбчивый качок. Когда он успевал заниматься своими мускулами — неизвестно, так как его рабочий график был достаточно загруженным, а образ жизни сидячим и без нормального здорового питания. Славик был молод, ему было всего двадцать девять лет, так что, скорее всего, запас жизненной энергии ещё не истощился. Мало этого, он был страшно доволен жизнью — сложных решений принимать от него не требовалось, физической нагрузки тоже — сиди себе, крути баранку, следи за авто и за светофором, а в свободное время смотри кино.

   Семьёй обзаводиться Славик не спешил. Он заметил как-то, что у него вообще пропало сексуальное желание, осталась только  «любовь глазами» — так, попялиться на какую-нибудь и отпустить восвояси — нехай себе идёт по добру по здорову, а то привяжется и всё отберёт. На квартиру в Москве он уже себе заработал у Геннадия Викторовича, осталось только сделать крутой ремонт с мелкими лампочками на потолке и ванную в сером тоне с большим зеркалом. Даже ковёр себе приобрёл — выиграл на новогоднем корпоративе главный приз в прошлом году. Матушке своей исправно помогал, братьев и сестёр не имел, а отец погиб на стройке уже как семь лет. Сорвался с одиннадцатого этажа. Отмечали чей-то день рождения и начали с обеда. Был нетрезв и поскользнулся. После этого Славик в рот спиртного не брал. Пошёл работать водителем. К  Орлову лично  попал случайно, сначала просто устроился в компанию, а там подфартило. Орлов сразу учуял — не Славик, а молчаливый непробиваемый утёс.

    В промзоне горело одно из старых зданий советского завода «Серп и молот». Орлов оставил машину и пешком подобрался поближе — посмотреть. Насладиться. Вид полыхающего здания, почти полностью объятого огнём, был величайшим наслаждением, окрыляющим мгновением, источником силы. Орлов даже вот так сразу и не нашёлся бы как ответить на вопрос, что с этим чудом может сравниться. Ну уж точно не секс. Мелочь какая! Разве что победа над конкурентами или чувство бесконтрольной власти, когда можно практически всё. Огромное удовольствие парить над остальными и маленькой кнопочкой на пульте решать их судьбы. Строить их в шеренги и направлять. Все маршируют, радуются, боятся, ненавидят, а пульт только у него в правой руке — маленький, лёгкий, сенсорный…

   Пожарники тушили пламя, бегали, суетились, но огонь не сдавался. Орлов поймал себя на мысли, что никто из пожарников, наверное, даже и не знал, что это был за металлургический гигант,  какие технологии там использовались — доступные странам, считанным на пальцах одной руки, какие трудовые подвиги там свершались, какую огромную роль он сыграл в экономике СССР. Можно подумать, что  СССР был не их страной, а их родители там не родились. Внуки вот вспомнят, внуки растут другие. Они-то разберутся, если будут на то условия, что это была за деиндустриализация в конце века ради импортного проката… Ну, да ладно.

   Пламя опять разгорелось, ещё сильнее, выше, ярче. Какое наслаждение! Орлов стоял заворожённый с расширенными зрачками, а тело слегка покачивалось, как старый метроном у бюджетного психотерапевта.

   — Уходите отсюда! Эй, мужчина! Уходите отсюда, быстро! Вы слышите? — донёсся грубый голос пожарника.

   Орлов обернулся, нашёл глазами мерседес и быстро пошёл к машине. На сегодня хватит.

   — К Василь Андреичу, давай! — тихо сказал Орлов Славику.

   Василий Андреевич Сухомлинский ничего общего со своим знаменитым тёзкой, новатором гуманистической традиции отечественной и мировой педагогической мысли и, соответственно, с его эстетической программой «воспитания красотой» не имел. Но труды Василия Александровича почитывал сначала из уважения к счастливому совпадению имён, а потом увлёкся и стал пытаться измерять труд своих подчинённых, да даже и свой, критерием и мерками идеального.

   Наловив  неплохие деньги в мутных водах девяностых и нулевых, занимаясь московской недвижимостью, Василий Андреевич стал посещать различные собрания и курсы по воспитанию молодого поколения и мечтал возродить в молодёжи реалистическое отношение к окружающей действительности, к мировым вызовам, а также понимание своего дела и ответственности перед родными, товарищами и обществом, а, главное, перед собственной совестью. Задумал даже сделать свой портал в интернете, но никак не мог выдумать нужный формат, поняв очень быстро, что тягаться с социальными сетями будет практически бесполезно. В конце концов, стал помогать одной частной школе по соседству.

   Человек он был очень приятной наружности, худощав, строен в свои пятьдесят два, крепко жал руку при рукопожатии, имел хорошо поставленный голос и открытый взгляд. Небольшой проблемой, если мерить сегодняшними мерками, было то, что на Северном Кавказе, в знаменитых лермонтовских местах, в городе Пятигорске у него жила вторая семья.  Завелась она у него в 1990 году, когда он отправился по почти бесплатной путёвке в санаторий на воды поправить желудочно-кишечный тракт. Не то, чтобы у Васи имелись очень серьёзные проблемы, но подлечиться не мешало.

    В двадцать семь лет познакомиться с симпатичной девушкой Таней, а потом увлечься ею, шустрому Васе было совсем не сложно. Хотя он уже был женат на дочке бывшего высокопоставленного сотрудника Исполкома Моссовета Даше и имел сына Павлика. И тут как раз родился второй сын в Пятигорске — Костик. Вася стал наведываться к Тане, давать деньги. Торговля недвижимостью процветала. И вот у них с Таней родилась дочка Женечка. И в Москве чуть позже родилась дочка Олечка. Мало этого, жёны как будто чувствовали соперничество, что касается Тани, то она точно чувствовала.

    В Пятигорске родился второй сын Стёпа, то есть, третий, а четвёртый, Сашенька, родился через год в Москве. Больше детей Бог ему не дал, Вася строго за этим начал следить, решив, что в этой жизни поставить на ноги шестерых детей и есть его основная миссия. Может быть, поэтому он так увлёкся трудами Василия Александровича Сухомлинского, а может быть, это тоже совпадение. Но вот как их всех перезнакомить, братьев и сестёр, родившихся за четыре с половиной года один за другим, а значит, бывших примерно одного и того же возраста, да ещё и носивших одну фамилию? Пятигорские знали о московских и молчали до поры до времени, а московские и этого не знали. Какую из семей считать основной, тоже был вопрос неоднозначный. И Таня и Даша ему нравились, и Танины и Дашины дети были его родными детьми, на него похожими. Даша, правда, носила статус официальной жены, её имя стояло в печати в Васином паспорте, а с Таней он отводил душу и никогда не ругался, она стояла на ступеньку ближе в очереди к его сердцу.

    Про всю эту большую семью знал Геннадий Викторович Орлов. Его всегда удивляло, как это до сих пор Василий  Андреевич не прокололся.

   — Бьюсь об заклад, обе твои бабы всё про друг друга знают, — не раз повторял ему Орлов.

    Орлова с Сухомлинским познакомил теннисный корт на греческом пятизвёздочном курорте тринадцать лет назад. Играть на том уровне, на котором они играли, было больше не с кем, и они, хочешь не хочешь, стали общаться. Две абсолютные противоположности, материалист и идеалист, прагматик и альтруист. Хотя… до настоящего альтруиста Василию Андреевичу было далековато. Он просто был человечнее, добрее, сострадательнее, чем его соперник на теннисном корте. Но тоже своего не упускал, любил и денежки, и власть, и конкурентов обскакивать разными путями.

    С тех пор как познакомились на греческом острове время от времени встречались поспорить, похвастаться, пообсуждать тяжёлую долю российского бизнесмена. Орлов был покрупнее в бизнесе, Орлов тянул на настоящего богача, но по негласному правилу преуспевающих людей, перевалив за определённую сумму активов, они уже находились в своём определённом кругу, так что разговаривать было спокойнее. До консенсуса, естественно, дело не доходило, но потрепаться в клубе у Сухомлинского Орлов себе не отказывал.

    Рука непроизвольно нащупала в кармане плаща конверт. На конверте в правом верхнем углу чётким почерком Марины было написано: «Булавина». Орлов вскрыл конверт и вытащил билет. Партер, первый ряд, тринадцатое место. Орлов откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Это означало, что он чем-то озадачен.

… 9

Человек остановился

    Василий Андреевич, будучи супер-профи в вопросах недвижимости и оставаясь на рынке более двадцати лет, приобрёл себе настоящий старинный особняк в центре столицы. Огромный дом сверкал как внутри, так и снаружи. Он восстановил интерьеры, сделал на заказ качественную мебель в стиле Ар-Нуво, дополнив пространство настоящим антиквариатом, развесил кое-где отличные копии Врубеля, помимо оригинальных полотен, относящихся к эпохе. Василий Андреевич всегда мечтал о таком вот клубе, где его друзьям, друзьям друзей, коллегам и просто заслуживающим людям можно было собраться в свободном режиме и пообщаться. Организовал изысканную кухню, так что в особняк заезжали и проголодавшись. Никакой материальной пользы он от клуба не имел, если не считать совсем небольших членских взносов и благотворительных аукционов, да и то, не чаще пары раз в году. В клубе было несколько кабинетов, один большой зал с роялем, бильярдная, ресторан и китайская комната для дам. Какое-то время Василий Андреевич мог и не приезжать в клуб вовсе, особенно когда отсутствовал в городе, всё и без него шло своим чередом.

   Орлов ехал к своему старому приятелю, может быть даже, единственному из оставшихся. Отношения с Сухомлинским напоминали ему, что он человек, и ничего человеческое ему не чуждо, как говорится. С ним он мог немного посмеяться, притвориться «нормальным», вспомнить молодость, поев прекрасных суши или невероятной селёдки со стопкой водки. Покинув клуб, он опять превращался в босса-робота со стальным холодным взглядом и непроницаемой физиономией.

   — Ты представляешь, Ген, Пашка мне говорит: встретил на выставке в Сити одного парня, тоже отлично разбирается в сырах. Я тебе не говорил ещё, Пашка же начал сырное производство тут в одной деревне. Ну, козье, короче. И парень этот специализируется в твёрдых сырах, типа Гарочча. А Пашке это очень интересно. Дальше — больше, познакомились. И знаешь что? — спросил Василий Андреевич, сверкая горящими глазами.

  — Час пробил! Не иначе как встретились два Сухомлинских, — тут же догадался Орлов.  — И который это был, младший или старший из пятигорских?

   — Старший. Костик. У него уже два года как завод, я даже почти не помогал, — сказал с нескрываемой гордостью Василий Андреевич…

   — Ну, про «не помогал» ты лучше в интернете освети, для общественности, мне не надо, — улыбаясь, покачал головой Орлов.

    —  И Пашка мне говорит, короче, что парня зовут Костя Сухомлинский. Ты понимаешь, Пашка не знает, а Костя-то знает!

   — Держись, старик, на подходе ещё встреча дочек. Они, кажется обе айтишницы? — ухмыльнулся Орлов.

   — Ну, не совсем так… да… интрига. Нарочно не придумаешь.  Главное, чтоб мамаши не встретились и не познакомились, — сказал и засмеялся Василий Андреевич.

   — У пятигорских преимущество, однако. Я смотрю, ты двинул в сельское хозяйство? Сыры… надо подумать… — Орлов медленно обмакнул суши в соус и положил в рот.

   Василий Андреевич прекрасно знал, кто такой Геннадий Викторович Орлов, что у него за бизнес, а главное, какой философии в этом бизнесе он придерживался. Абсолютный технократ, создатель нового типа компании, полностью основанной на новых IT—технологиях. Жёсткий и бездушный с подчинёнными, требующий от них армейской дисциплины и идеального здоровья. Человек, который за пятнадцать лет не познакомил его со своей женой и сказал всего два слова о детях. Василий Андреевич знал только, что жену зовут Виктория, а дети учатся в Европе, мальчик и девочка. Один единственный раз они случайно пересеклись на каком-то  частном приёме в Сочи, но и то, они только увиделись, и Орлов потом исчез вместе с женой. Но, в принципе,  Василий Андреевич никогда особо не интересовался личной жизнью своих знакомых и приятелей, сам был переполнен событиями такого характера до краёв — а когда дети начали в институты поступать шесть человек почти одновременно, а Паша чуть не женился в девятнадцать лет на дочке их же горничной, то совсем перестал даже слушать подобные разговоры.

   — Знаешь, Кошкина? — спросил Василий Андреевич.

   — А… пшеницей торгует, кажется, знаю. Ты теперь в ту область переходишь? — ответил Оролов.

    — Очень хвалил твой сервиз, всё чётко, быстро, без опозданий.

   — Стараемся. Сейчас внедряю ещё более точную программу. Скажу тебе по секрету — скоро буду обходиться практически без людей. Всё будет делать искусственный интеллект. И никаких тебе больничных и прочих соцпакетов, — похвастался Орлов, что ему, в принципе, было несвойственно, но с Василием Андреевичем он как-то расслаблялся немного.

   — Подожди, а людей куда? У тебя же их не одна тысяча?

   — Кто-то же должен это начинать. Я разве виноват, что живу в переломное время? — удивился Орлов, — да и человек уже не тот — он трансформируется, меняет восприятие мира. Вся планета полна лишних людей, я один же не могу об этом думать, Василиус!

  Ещё с Греции он прозвал его Василиусом, да так и оставил, а Сухомлинский не возражал.

   — Ну… как сказать… Запад был всегда за прибыль, а мы-то, вроде, о человеке как никак, но думали. Мы ж всегда из-за этого в мировоззренческом конфликте с ними… —  робко возразил Василий Андреевич.

   — Василиус, государств больше нет, все сдались глобалистам с потрохами, а ты мне про человека. Человек остановился, понимаешь? Он не развивается.

   — Э… братец, кризис — да, информационный бум — да, но душа—то в человеке имеется, вот где надо покопаться, если такие проблемы, — Василий Андреевич даже занервничал, — что после смерти с душой происходит, тоже ничего не знаем. А как это связано с Создателем? Нельзя же всё время включать рациональность в ущерб чувствам. Человек остановился, или всё таки его остановили?

   — Да перестань заниматься дешёвым идеализмом, прости, конечно. О какой душе ты говоришь? Низота мечтает о жратве, а политики идут на войны ради той же жратвы только на золотой тарелке. Кто нами будет управлять? Царь земной?

   — Ну уж не искусственный же интеллект, Гена! Сердцем надо жить, становиться братьями, а что, если после смерти нас ждёт бесконечная жизнь, а тут у тебя экзамен? Мы, что сюда пришли за банковским процентом?

   — Не думаю, что людям уже можно чем-то помочь. Капитализм кончается. Ценности утеряны. Нет кода, которому можно верить, хотя бы тому, что он есть. Идеологии нет — в головах пустота и мечты о новом доме на берегу моря. Нет идеологии — нет проекта будущего. Одни внешние идеи.

   — Ты что-то предлагаешь? Роботов, наверное? Я соглашусь с этим только, если это даст людям свободное время для знаний и повышения сознания. Я хотел бы, чтобы мы выжили, как страна.

   — Василиус, история тебя ничему не научила, я — пасс. Давай-ка лучше кофе закажем! Не ссориться же. Тебе ещё Пашке объяснять, кто такой Костик.

    Василий Андреевич сощурил глаза и снисходительно посмотрел на своего собеседника. Не всё ему нравилось в его мыслях, далеко не всё.

… 10

Ужин

   Они и не заметили, как стали жить будущим. Точнее, ожиданием новых себя. Оба понимали, что окружающий мир зависит от того, как человек его видит, что слышит, о чём думает, мечтает, чем хочет в этом мире заниматься. Став другими, возможно, они попадут в другую реальность, где никто не будет делать снисхождений на их возраст, как сейчас, где придётся не просто подстраиваться, а ещё и учиться. Но Эдварду был страшен скорее  не окружающий мир, а он сам. Каким он станет, что начнёт приходить в голову? Ведь молодой организм, это не рассуждения на диване, молодой организм полон сил, энергии, ему море по колено. Но если у меня останется память, будет ли мне всё так интересно, когда заранее знаешь результат? Нет, тут что-то другое. Они нам что-то приготовили, что я и предположить не могу. Хочу ли я начинать всё с начала? Ещё неизвестно, чем я буду зарабатывать на жизнь, вдруг вздрогнул от этой мысли Эдвард.

    — Ты опять страху нагоняешь? – отозвалась Марго, почувствовав неладное.

    Подошла к книжному шкафу, открыла створки и достала с нижней полки, которая была невидима при закрытых дверях, серую папку, — вот, например, есть пьеса, — тихо произнесла Марго, — Прочти! – она сунула ему папку и вышла из комнаты. Уходя бросила, — я пойду что-нибудь приготовлю. Ой! У нас же есть свежая треска! Я обожаю треску.

   Эдвард медленно прочитал заглавие. Потом с вниманием остановился на каждом действующем лице. Маленькой стайкой по спине пробежались знакомые мурашки. Обычно они появлялись, когда он сидел перед куском дерева и внимательно слушал его, похлопывая и поглаживая. То, что они появились сейчас, его немного удивило. Он похлопал и погладил папку знакомым движением… Эдвард всегда был ответственным и исполнительным, только это мало кто ценил. Сказали читать — будет читать. Перевернув две первые страницы и сев поглубже в кресло, погрузился в текст. Подсознательно чувствуя, что одна из главных ролей может быть его. Наконец-то! Она не могла ему подсунуть что-то, не имеющее к нему непосредственного отношения.

   Под заглавием курсивом было напечатано: «история творческой одержимости». Главную героиню звали Сицилия, а героя Ростов. Ему показалось это гротескным и несерьёзным, но он всегда помнил необъяснимое происхождение собственного имени, так что сразу смирился.

   Поначалу сюжет не отличался оригинальностью: Ростов  - писатель-раб, зарабатывающий на придумывании сюжетных линий и самих текстов для детективной дивы одного крупного издательства, обязавшего её писать по четыре романа в год. После головокружительного успеха первых трёх романов дива постоянно находится под шафе и совершенно не замечает, как быстро бежит время. К концу каждого квартала она звонит Ростову по телефону и просит его приехать. Она любит воспринимать свои произведения на слух, то есть, когда он ей их читает, точнее, то, что сам написал. Ростов всегда успевает в срок, потому что у него есть муза – Сицилия.

   Параллельно с детективами он пишет свою, как ему кажется, высокую прозу, на которую его вдохновляет соответственно Сицилия, девушка с паранормальными способностями и прекрасным голосом. Она заводит его в свои параллельные миры, из которых ему всё труднее и труднее  выбираться. Там у них своя жизнь, свой дом, дети, друзья, даже работа. Там Сицилия поёт ему красивые арии из неведомых опер. Там Ростов чувствует себя тем, кем всегда хотел быть, никого не боится и всегда богат, потому что в тех мирах живут без денег. Там все здоровы.

   На сцене в это время смешение жанров: хореография, пантомима, драма, гимнастика, странная электронная музыка, живые декорации. Ростов перемещается во времени и пространстве мгновенно и свободно. В конце концов он начинает терять связь с реальностью, стремясь как можно больше времени проводить там, в неизвестных и заманчивых измерениях своего сознания, но неожиданно Сицилия погибает от реакции на прививку от какого-то нового вируса. Ростов остаётся один. Горю его нет границ. Он не знает, как попасть в свою другую реальность, Сицилия не оставила ему никакого ключа. Он понимает, что вся его жизнь и чувства связаны с ней и с тем миром. Он стремится попасть к ней, но только не через смерть.

   Ростов выбирает творчество. И понимает он это во сне. Ему откроют двери, если напишет достойную вещь. Но как писать о том, что людям неизвестно, а значит, непонятно? О том, что где-то отражается настоящий мир, такой, какой он должен быть, где нет насилия, унижения, оскорблений, болезней, нищеты. Где нет денег, а значит, и войн. Ни о чём другом Ростов писать не может, он даже о другом и думать не хочет.

   К концу второго акта Эдвард учуял запах жареной рыбы вперемежку с только его драгоценной хозяйке известными специями, и голод заставил его отложить пьесу и отправиться на кухню. Марго тут же вопросительно на него посмотрела.

   — Пока только два акта. Закончу после ужина. Но что-то мне подсказывает, что Ростов не жилец. Сложит крылья. Хотя можно сделать объёмно.

   — Не сложит он крылья. Это Вовкина пьеса, — Марго стояла в фартуке у разделочной доски и медленно резала тонкими ломтиками длинный огурец.

   — Александрова? – переспросил, не веря Эдвард, — он пьесы оказывается писал… вон оно как.

   — Да, сунул мне рукопись, по старинке напечатанную на бумаге. За месяц, примерно, перед тем, как слёг. Я не сразу прочитала. Мы не успели её обсудить. Там должно быть много музыки, а я так и не знаю, какую музыку он хотел. Это я виновата. Всё потом да потом. А он вот не дождался. Если честно, была в нём какая-то маленькая неправда… которую я так и не поймала за хвост. Когда был молодым, проще смотрел на вещи, искреннее, а потом стал подвирать. В пьесе этой я вдруг почувствовала его опять молодым, он хотел вернуться к себе настоящему, наверное… Но куда уж там…

   Она сняла фартук, привезённый из Италии, с нарисованными летящими фигурками пасты, и поставила на стол салат, в который резала огурец. Потом  засунула в него две деревянные салатные ложки с вырезанными слонами на ручках. Эдвард сразу дотронулся до одного слона. Работа по дереву была превосходной, просто ювелирной. Он знал эту технику, а Марго говорила, что он так не сможет. Посуду Марго всегда покупала только белую, и салатница со слонами живописно забелела на коричневой скатерти. Салаты она стряпала виртуозно. Каких только приправ, овощей и масел у неё не было! Любила кедровые орешки.

   – Так вот, — продолжила Марго, — сначала я хотела с собой забрать в будущее Вовку, а не тебя. Там, в клинике, ты как будто что-то почувствовал, помнишь?

   Аппетит у Эдварда пропал мгновенно. Но он, конечно, ничего не сказал в ответ. Проглотил слюни, сгруппировался и включил без спроса телевизор. Марго тут же его выключила.

   — Мне кажется, я не ошиблась, — посмотрела она доверительно на своего затихшего собеседника, — ты сможешь.

   — Может и так, дорогая… — протянул каким-то новым и необычным для себя самого тоном Эдвард.

   Приложив максимум усилий, чтобы ничего лишнего не произнести, и почти не веря своей выдержке, он встал, прошёл в прихожую, взял кепку у зеркала и вышел из дома.

   Марго не стала его останавливать. Она услышала двигатель включённого автомобиля, и глубоко вздохнув, отпустила ситуацию вместе с Эдвардом.

   Ужин не получился.

… 11

Хрустальный поднос

   Где-то около семи утра, Марго услышала, как открылись ворота, и во двор въехал автомобиль. «С возвращением!» — хотелось ей сказать своему дорогому Эдварду, но она ещё лежала в постели и вставать планировала только через час.

   «После ссоры с женщиной лучше всего увидеться с другой женщиной», — гласит старая поговорка. Другой женщиной оказалась располневшая до ста килограммов, но когда-то очень симпатичная и вызывавшая игру мужского воображения Леночка Смирнова.

   Климакс не пощадил её прекрасных форм, тяга к мучному и сидячий образ жизни музейного работника спустили её с каблуков и превратили из ласкающей глаз женщины в неповоротливое круглое создание, где от былой красоты остались ярко красные полные губы, маленькие кисти рук с красивым маникюром и цветной шёлковый платок на шее, которых у неё было несметное множество. Её невозможно было представить без платка. Она начала их активно носить ещё с девяностых. Они придавали ей индивидуальность, поднимали настроение, маскировали неинтересные и дешёвые кофточки, приветливо выглядывали из под плаща или пальто. Она всегда могла покрыть голову от дождя или даже зайти в церковь.

   Эдвард уже и не помнил точно, где они познакомились, может, как раз и у церкви на Таганке. Леночке тогда было лет сорок. Он сразу понял, что она не откажет и будет рада ему, как божьему дару. На самом деле, она была рада и не рада. Леночка любила другого, женатого директора музея, где работала, Павла Сергеевича Волгина. Их служебный роман тянулся годы, а Эдварда она приняла как «личную жизнь». Никакой жизни с ним, конечно, не было кроме кратковременных сексуальных встреч с тортом у неё на квартире раз в месяц, потом раз в три-четыре и наконец ни разу в год. Он просто про неё забыл, а она и не напоминала. Толку-то!

   — Вот так и живу. С котом, — Леночка, поставила на стол вазочку-ладью с песочным печеньем, — ты, может, выпить хочешь?

   — Нет, я за рулём, — буркнул Эдвард. «Как же она постарела! А что с шеей? Неужели у меня такая же! Почему у Марго я никогда не замечал шею?» Как твой племянник, Паша? Стал банкиром-то?

   — Хороший парень, наш Пашечка, ничего не скажешь. Женился, двое детей, работает в банке. Надо же, вспомнил про Пашечку! У тебя случилось что, Эдик? Мы же не виделись лет пять. Если бы я не знала, какой ты, ни за что  бы не впустила.

   — Время меняет людей, — тихо сказал Эдвард, не глядя на Леночку. Как будто сам себе сказал.

    Другая на её месте, наверное,  подумала бы недоброе, но Леночке нечего было бояться. Она даже была бы не против, если Эдвард взял бы и придушил её на этом самом жёлтом креслице на кухне. Прижал бы её бархатной подушкой и край. Не жизнь, а одни болезни и тоска. Что там впереди? Ухаживать за ней некому, если сляжет. Осталось только приобрести туристическую путёвку до Стокгольма, пока самостоятельно может ходить, а там в последний день поездки зайти в аптеку и купить набор для эвтаназии. Положить его в чемодан, обвернуть одеждой на всякий случай и прилететь обратно, чтобы правильно и с толком его применить. Опять же на родной земле. Интересно, они  иностранцам эти наборы продают? А вдруг нет? Не с балкона же прыгать. Фи!

   — Мы сами его меняем, это самое время. Меня вот соседка лет десять уверяет, что нас давно уже нет, — с умным видом сказала Леночка.

   — Она хочет, чтобы ты так тоже считала? – переспросил Эдвард.

   — Да я её не слушаю, — улыбнувшись, махнула Леночка красным маникюром, всколыхнув этим лёгким жестом своё тюленье тело, — а знаешь… — она вздохнула, — Павел Сергеевич умер в прошлом году. Пятого мая. От рака поджелудочной, — потом опустила глаза и вдруг как вскрикнет, — ну, говори же, Эдик! Что ты молчишь? Зачем я тебе понадобилась среди ночи пять лет спустя?

   — Я как-то… , — растерялся немного Эдвард, — давно хотел зайти… Всё не решался… Царствие ему небесное, твоему Волгину. Семьдесят-то ему стукнуло уже или нет?

   — Нет, - сухо ответила Леночка.

    — А ты вот, как хотела бы умереть? Ты думала об этом? Я читал где-то, что дата рождения и дата смерти прописаны судьбой… — он вообще-то это вовсе не хотел спрашивать, да ещё и у Леночки, но ничего другого в качестве причины своего визита ему в голову не пришло.

   — Ты что, за смертью моей пришёл? – вылупила глаза толстушка.

   — Нет, мне своей достаточно. А если жизнь была бы бесконечна…

   — Вот соседка мне говорит, что бессмертие – это наказание. Бесконечная жизнь заставит ходить по кругу и повторять, повторять… Да ещё и старость эта...

   — По кругу? А если не стареть?

   — Как это? – нахмурилась Леночка и провела рукой по реденьким, окрашенным в рыжий цвет волосам, прикрывая заметную лысину, — молодой что ли помирать?

   Эдвард пожалел, что затеял этот разговор. «От соседки было бы, наверное, больше проку», — подумал он.

   — Неужели кроме детей человеку и оставить нечего после себя? – вздохнул Эдвард.

   — Ты по дереву-то вырезаешь или бросил? – она кивнула на подаренную им резную доску, которая красовалась на стене. Там был изображён шар, точнее, диск, а по диаметру шёл орнамент в виде старославянского шрифта: просто буквы, не соединённые в слова, буквы, как цветы. Такое качество работы и окончательной шлифовки всегда вызывало удивление и восхищение. На обратной стороне, скромный гений ставил свою печать: синюю кляксу. Эдвард придумал особый состав чернил цвета индиго, точнее, основной состав ему передал ещё в детстве первый деревенский учитель, сосед его родного деда, дед Кузьма, а Эдвард добавил туда немного блеска. Подделать такую кляксу было бы очень муторно.

   — А… это…, — взглянул он на свой подарок, — да, иногда… всё реже как-то стал…

   — Лет через двадцать за твоими деревяшками будут гоняться коллекционеры, поверь мне. Нанял бы себе какого пиарщика, вместо того, чтобы о смерти голову ломать, — посоветовала Леночка.

   Эдварду это явно польстило. Он улыбнулся и поцеловал Леночку в дряблую щёку.

   — А ты чего-нибудь хочешь? У тебя есть желание, которое ты ждёшь, что оно исполнится? – ему показалось на мгновение, что он сможет её расшевелить, как-то разбудить, может быть, даже помочь. Но чем именно она больна, он не хотел спрашивать. И так понятно, что еле живая.

   — Да чего мне сейчас хотеть? Перехотелось уже. Я сначала обижалась на мир, а сейчас и это прошло. Если только лёгкой смерти попросить, — она засмеялась. – Да, а ведь больше нечего и просить.

   За эти пять лет, что он её не видел, она не только состарилась и растолстела до неприличных размеров, его бывшая подружка попросту угасла. Под грудой колыхающегося жира, завёрнутой в тёмно-рыжий шёлковый халат, билось сердце изношенного и еле работавшего биоробота, который уже почти не думал, самостоятельно ничего не предпринимал и уж тем более ни о чём не мечтал. На столе, за которым они сидели, лежал неподъёмный хрустальный поднос, сделанный в середине прошлого века, считавшийся в то далёкое советское время предметом роскоши. Поднос был полон блистеров и пластиковых баночек с таблетками.

   «Поеду-ка я обратно», — подумал Эдвард.

… 12

Спасибо, Вовка!

     Сев в машину, Эдвард понял, что очень голоден. Ещё он понял, что пока не хочет, как Леночка на тот свет, что Марго классно всё придумала, и ему повезло. А мог бы на его месте быть Вовка. Царствие ему небесное! Приступ ревности и лёгкое помешательство на этой почве закончились. Что же он мне хотел сказать тогда перед смертью? Как он умудрялся скрывать, что принимает наркотики? Нет, он не был наркоманом. Скорее всего, таким образом он покончил с собой.

     Ехать по пустым улицам было непривычно, как будто всё вымерло, оставив его одного. Только светофоры возвращали в реальность, особенно мигающий жёлтый. Жёлтый мигал страстно и ярко. Из радиоприёмника доносились неистовые переливы фортепианной музыки. Они были так созвучны появившемуся внезапно революционному и даже боевому настроению, что он увеличил громкость. «Революционный» этюд Скрябина обожали советские кинематографисты, усиливая этой неудержимой, зовущей в прекрасные дали музыкой сюжетный накал в своих жизнеутверждающих лентах, но сейчас знакомая с детства музыка звучала по-другому и только для него. Пробирала до костей, до последней клетки. Вспоминались сильные моменты из жизни, волнения, страдания, радость и счастье тоже вспоминались. Эдвард прослезился. «Смерть всегда страшна, — думал Эдвард, вспоминая отчаявшуюся Леночку, — но и новая жизнь тоже обещает серьёзные волнения. Вляпался или всё же я избранный? Почему Вовка никогда мне не говорил, что пишет пьесы?» Музыка закончилась, начались ночные новости. Он быстро припарковался у работающего ресторана, с виду дорогого и модного, и пошёл ужинать. Когда проходил мимо столика с зажжённым подсвечником, за которым сидели две пары, услышал в спину: «какой странный одинокий дедушка!»

     Ресторан не был полон в такое позднее время, но и нельзя сказать, что он был пуст. Ему понравился столик в метре от окна с хорошим обзором на зал. Окно, правда, оказалось наглухо зашторено тяжёлой темно красной занавеской с фиолетовой подкладкой. Занавеска была длиннее, чем расстояние от пола до потолка примерно на метр и живописно возлежала на полу этой своей «лишней» частью, притворившись шлейфом от дамского платья. Марго пришла в голову мгновенно, точнее, она оттуда никуда и не девалась.

   Эдвард заказал королевских креветок и овощное суфле. Решил, что этого будет вполне достаточно. Те, со столика, оказались прямо напротив и не скрывали своих любопытных взглядов. Эдвард представил, что они — это камера, снимающая его скромную трапезу, и дал волю застоявшемуся от редкого применения артистизму. Он интуитивно выбрал образ беспечного пожилого аристократа-чудака витающего в призрачном мире старческих грёз. На ум пришёл Владимир Владимирович Набоков собственной персоной. Такой, каким его видел артист Петухов, когда известный русско-американский писатель жил в Швейцарии.

    Эдвард любил Набокова, особенно его рассуждения о русской литературе. Сейчас рассуждали по-другому хотя бы и потому, что литературе всегда полезно отстояться, отдалиться от той точки, с которой о ней вещают. Она же о людях во времени, а время не видно под ногами. Но поскольку Набоков и тогда уже не видел в Горьком никакого особого художественного таланта, несмотря на то, что тот имел огромную популярность и не только в России, Эдвард сразу почувствовал в нём настоящего исследователя, пристрастного и требовательного. «Патока с копотью», повторяла за Набоковым Марго, говоря о Горьком. Уж она-то настрадалась от этого прародителя советской литературы. Почему-то Горький часто приходил на ум. Наверное, из-за Марго. Не всё так однозначно. «На дне» Любимова на «Таганке» — это тоже был Горький, и народ туда шёл валом. Он вспомнил Зину Славину в роли Василисы, её хрипловатый голос. Хватит на сегодня.

   Подошёл официант с тарелкой, на которой лежал кусок шоколадного торта.

   — Компания напротив хочет вас угостить, у них какой-то праздник, — сказал парень, ставя угощение перед Эдвардом.

   Эдвард посмотрел на торт, а потом на столик, откуда прислали привет. За столиком улыбались.

   Что они празднуют, эти птенцы? Защиту диссертации? Рождение сына? Новую квартиру? Тридцатилетие? Они празднуют то, что я уже отпраздновал или никогда не отпраздную.

— А что они празднуют, которые угощают, ты случайно не слышал краем уха? — тихо спросил Эдвард у официанта.

— Кажется, они архитекторы. Один из  них — точно. Может, вам чаю принести к торту?

— Нет, спасибо.

   Официант отошёл, а Эдвард попробовал кусочек торта и слегка кивнул «архитекторам». Постарался рассмотреть ребят, посчитав примерную разницу в возрасте — получилось лет сорок. Последние пять лет, судя по сумасшедшим изменениям в технологиях, можно считать  каждый год за три-четыре.

   Куда, собственно, они с Марго возвращаются? Он представил себя таким вот пареньком, что сидел за тем столиком, и ужаснулся. В какую реальность он прётся со своим старым чемоданом? В голову пришёл фильм Шепитько про Матёру. «Две тайны в жизни неразрывны — тайна рождения и тайна смерти», — её слова, трагически погибшей совсем молодой. Может, подобно бабке Дарье из фильма, стоит как-то специально проститься с этой жизнью, со своим теперешним «Я». Избу помыть. Поблагодарить судьбу, создателя. Расставить точки. Марго не может не чувствовать хоть какого-то страха или сомнения. Но ведь не чувствует, идёт напролом. Или, может быть, я так её и не понял? Или она чего-то не договаривает. Бесстрашная.

Эдвард съел ещё один кусочек торта, вытер салфеткой рот и встал. Подошёл к столику с «архитекторами».

   — Ребята, спасибо за угощение. Поздравляю с тем, что празднуете! Торт прекрасный. Новый какой-то на вкус. Я такой первый раз попробовал. Пора домой. У меня сегодня был день истины, — зачем-то сморозил Эдвард.

   — Истины? – переспросила одна из девушек.

   — Да, именно. Но не всё нашёл, что искал. Мы с женой вот решили переехать в другое место, и я думаю, правильно ли мы делаем,  — он специально сказал «с женой». Марго всё равно не слышит, а он взял себе в жёны Народную артистку, ранее для него недосягаемую и известную на всю страну Маргариту Булавину. Вот как бывает. От того, что он это произнёс вслух даже спина выпрямилась.

— А куда, если не секрет, переезжаете? — спросила всё та же девушка.

— Да это её затея. Далеко. В Индию, — ничего другого в голову сразу не пришло, а так хотелось с ними поделиться, чуть ли не телефон спросить, чтобы было кому позвонить потом.

— Знаете, я когда вас увидел, сразу подумал, что вы что-то замышляете, — подхватил сидящий рядом с девушкой парень и взглянул на Эдварда  очень синими, яркими глазами. Даже при ресторанном полумраке глаза казались светящимися.

— Ну, молодёжь! От вас не спрячешься, — посетовал шутя Эдвард, - знаете, ребят, я хочу вам  пожелать смелости и правильных целей. Именно там собака зарыта. В целях. Хорошенько подумайте, прежде, чем на что-то решиться! Даже не подумайте, а послушайте своё сердце. Оно, знаете, так тихо говорит иногда, что его не слышно, а вы прислушайтесь… — Эдвард оглядел каждого за столом и добавил, — любите друг друга! Я пошёл.

    Эдвард ехал по уже утренней Москве домой к своей жене Марго. Ни Марго и никто другой не знали о его сегодняшней свадьбе, зато он сам знал и был счастлив такому повороту событий. Теперь, что бы не случилось, он пойдёт за ней. Хоть в будущее, хоть в прошлое, хоть в другое измерение. Больше он ничего не боялся. Он и в клинике это тогда почувствовал, когда они пришли впервые слушать Кувшинку, но сейчас всё совсем окончательно прояснилось. Он уже хотел скорее дочитать Вовкину пьесу и спросить Марго, зачем она вообще  ему это подсунула. Сколько бы ей не было лет, в душе она девчонка-мечтательница. А вот если бы не пьеса, то он бы так ничего и не понял, никуда бы не пошёл и продолжал бы дрожать за свою шкуру. Всё имеет смысл. Спасибо, Вовка!