Учебные хлопоты сударыни-попаданки

Родионовский институт благородных девиц, Казань, Казанская губерния, 1890 г.

——————————————

Процессия учениц двигалась через двор к маленькой часовне на утреннюю молитву. Шли, как полагается, попарно. Впереди всех вышагивала классная дама — мадам Дюпон. По-русски она говорила с большим трудом, но, казалось, не придавала этому никакого значения и всегда командовала громко, чтобы её слышали все воспитанницы без исключения:

— Vite, vite, быстрее, s’il vous plaît! Головы haut, вверх, не сутулить! О, mon Dieu, что за désordre, порядок держать, mesdemoiselles!

Анна шла во втором ряду вместе с Анастасией Черкасовой — единственной девочкой из всего класса, кто относился к Анне с добротой и участием. И то с большой осторожностью, чтобы не попортить отношения с другими воспитанницами. Насте не хотелось потерять и без того зыбкую репутацию, с таким трудом отвоёванную в их маленьком обществе. Быть бесприданницей — сама по себе участь незавидная, а вдобавок дружить с такой же бесприданницей это уже, простите, mauvais ton*.

Анна Сергеевна Некрасова как раз и была бесприданницей. Дворянка без титула и будущего, отец её совсем разорился на убыточных акциях, потерял почти всё и с трудом оплачивал обучение дочери — бывает ли ещё хуже? Вряд ли. Но Анна старалась не роптать и не вешать нос, училась прилежно и каждое утро просила Боженьку дать здоровья папеньке, Сергею Степановичу Некрасову, дабы жил долгие лета и не отчаивался. Кроме него, у Аннушки почти никого и не осталось. Разве что родная тётка, отцова сестра, Юлия Степановна — вдовая и тоже давно бедствующая. Папенька заботился также и о ней — добрая душа.

Так что Анна старалась изо всех сил. И старания её не прошли даром. Особенно в части неприязни со стороны некоторых девиц. Взять хотя бы Варю Голицыну и Катерину Ростовцеву — уж им-то Анечка точно поперёк горла давно встала, точно рыбная кость. Ни минуты не проходило, чтобы обе богатые наследницы знатных родов не начинали шушукаться за спиной у Некрасовой.

Вот и сейчас, идя в самом конце процессии, благородные девицы зашептали о своём:

— Слыхала, как Сова вчера нашу Анечку восхваляла? В пример ставила, красовала и так, и эдак… — прошипела Варюша.

— Слыхала-слыхала. Все слыхали, — подтвердила Катенька. — Уж на что много чести бесприданнице. А всё за что, позвольте спросить? За стишки какие-то…

Совой ученицы прозвали Лидию Матвеевну Ковалёву — преподавательницу литературы. Вчера Аннушка решила выслужиться перед ней и представила на суд классу стихи самого Пушкина в переводе на немецкий. Лидия Матвеевна пришла в такой восторг, что до конца урока только и было слышно, что об Анне Сергеевне. Ну, сами посудите, кому такое понравится?

— Ничего-ничего, — фыркнула Варечка, — посмотрим, какими стишками она запоёт, когда проснётся с тараканом на лбу.

— С тараканом?.. — изумилась Катерина, в который раз поражаясь храбрости подруги. — Натуральным тараканом?..

— Натуральным, — ехидно подтвердила Голицына. — Я у сторожки видала одного. Изловим и…

— Кто там шептать?! — оборвала мадам Дюпон, оборачиваясь. Подруги резко притихли и опустили глаза долу. — C’est inadmissible! Молчать, я сказаль! На молитва идем, святой момент, aucun rire, никакого смеха! Marchons, идем, идем!

Анна глубоко вдохнула. Она догадывалась, о чём могла вестись речь — не первый год училась она в этом классе. До выпуска оставался последний год. Ещё немного, и она покинет стены института, а там уж и работу какую-нибудь найдёт, и папеньке помогать сможет, и всё у них наладится, обязательно. Она ведь так усердно молится, а Боженька всё слышит, Боженька её не оставит.

Процессия добралась до часовни, и наступил священный, почти интимный момент — каждая воспитанница погрузилась в свои мысли. Шестнадцать пар глаз синхронно закрылись, шестнадцать девичьих уст зашептали божье слово. Анна всей душой отдавалась действу. Она верила, чисто и искренне, что счастье её не за горами.

После молитвы воспитанницы отправились на завтрак. Кормили в Родионовском институте скромно, даже скудно — даже в трапезах ощущалась строгость, которой здесь придерживались во всём.

За общим столом воцарилось полное безмолвие. Даже Голицына и Ростовцева притихли, лишь изредка бросали косые опасные взгляды на Анну. Она старалась не обращать внимания. Её выдержке можно было бы позавидовать, хотя на деле она вызывала ещё больше раздражения. Варечка и Катенька прямо-таки мечтали однажды вывести Некрасову из себя — дабы показала она истинную свою личину, ведь не может бесприданница быть настолько благородной — у неё просто нет на то права, и особенно средств.

Когда завтрак уже подходил к концу, в трапезную неожиданно вошла Сова — та самая преподавательница литературы, Лидия Матвеевна. Она подошла к мадам Дюпон и что-то тихо шепнула на ухо. У той слегка вытянулось лицо. После чего классная дама объявила, спокойно и твёрдо:

— Mademoiselle Некрасова, s’il vous plaît, подойти ко мне. Sortez, пожалуйста, doucement, без шум. Nous parlerons en privé.

Все воспитанницы за столом переглянулись. Особенно навострили уши Голицына и Ростовцева. Что за срочность? Прямо во время еды куда-то идти? Что же натворила эта наглая выскочка? А если натворила, отчего мадам Дюпон так спокойна?

Анна глянула на свою единственную подругу. Настя постаралась убедительно, но не слишком заметно для остальных подбодрить:

— Иди-иди, Анечка. С богом.

С богом… Да, лишь на бога-то и оставалась вся надежда, когда Анна поднялась со своего места и направилась к мадам Дюпон. Сова почему-то приобняла девушку за плечи и увлекла за собой к выходу из столовой. Аня ещё не понимала, почему, но сердце её в тот момент уже упало в пятки.

————————

* — «моветон» — проявление дурного тона, неприличное поведение.

Оказавшись по другую сторону двери, Анна с тревогой воззрилась на преподавательницу:

— Что случилось, Лидия Матвеевна?

— Анна Сергеевна, — начала та полушёпотом и тут же прервалась. Затем протянула девушке письмо со словами: — Прочти, Анечка.

Такое обращение не могло быть чем-то обычным, а значит, и ситуация обрисовывалась весьма щекотливой. Анна тотчас поняла, что послание её вряд ли обрадует. Тем не менее, приняла бумагу в свои руки и стала читать:

«Милая моя Аннушка,

С тяжким сердцем берусь я за перо, дабы поведать тебе о горестных событиях, постигших наш дом. Душа моя разрывается, но долг сестры и тётки побуждает меня открыть тебе правду, сколь бы печальной она ни была.

Твой батюшка, Сергей Степанович, пребывает в великой скорби и недуге. Здоровье его, подточенное заботами и невзгодами, ныне окончательно пало. Доктора не дают утешительных надежд, и он, бедный, слёг, не в силах подняться с одра болезни. Но сие не единственная беда, что обрушилась на нас. Дела наши, и без того расстроенные, пришли в совершенный упадок. Имение наше обременено долгами, и твой отец, несмотря на все старания, не в состоянии более нести бремя содержания твоего в Институте.

О, милая Анна, как больно мне писать сии строки! Ты, верно, понимаешь, сколь высоко ценил твой батюшка твоё воспитание, желая видеть тебя образованной девицей, достойной нашего имени. Но судьба, увы, неумолима, и ныне мы лишены возможности продолжать твоё обучение. Я умоляю тебя, дитя моё, не держать зла на отца твоего, ибо он страдает не только телом, но и душой, сознавая, что не может исполнить сей долг пред тобою.

Посему прошу тебя, голубушка, с покорностью принять сию весть. Я уведомила начальницу Института, дабы она дозволила тебе покинуть заведение в ближайшее время.

Пиши мне, милая, и да хранит тебя Господь в сей трудный час. Слезы мои падают на сие письмо, но я верю, что твоя сила духа и добродетель, воспитанные в Институте, помогут тебе перенести испытания.

Твоя любящая тётка,
Юлия Степановна Некрасова»

Покуда Анна пробегала глазами строки, написанные дрожащей рукой тётки своей, позади из дверей столовой показались любопытные носы других воспитанниц. Первыми дисциплину, разумеется, нарушили Голицына и Ростовцева, а за ними по пятам поспешили остальные, влекомые интригой. Даже гнев мадам Дюпон не смог им помешать.

Девицы окружили Анну. Варюша выглянула из-за плеча поражённой недобрыми вестями девушки и быстро уловила суть сообщения. Ей хватило и пары фраз, чтобы понять, насколько близко долгожданное торжество справедливости.

— Что такое, Анна Сергеевна? — поинтересовалась Голицына с деланным сочувствием. — Неужто папенька твой совсем сдал?

— Не может быть! — притворно всплеснула руками Катерина, едва сдерживая ликование. — Стало быть, сударыня Некрасова боле не сможет продолжит с нами обучение?! Какая жалость!

Они обе чуть не покатились со смеху.

— Тише! — попыталась пристыдить их Сова. — Девушки, как вы себя ведёте? Побойтесь бога.

— Отчего ж нам его бояться? — возразила Варвара. — Боженька справедлив, и каждому даёт по заслугам, — она небрежно пожала плечами и сделала самое невинное лицо.

Меж тем Анечкино лицо всё больше бледнело, а в ушах у неё стоял монотонный шум. Она больше не может учиться… Ей придётся покинуть Институт… Она не закончит учёбу, не сможет найти приличную работу, не сможет помочь отцу… Ещё неизвестно, насколько плох её отец… Доктора не дают утешительных надежд? Как же так?.. Папенька был почти здоров, почти ни на что не жаловался, а тут…

— Кажется, вам, Анна Сергеевна, пора вещички собирать, — безжалостно подливала масла в огонь Катерина, хотя увещевала тоном вроде бы милым и сочувственным.

Но тут нужно было бы стать и глухим, и слепым, чтобы не различить в её интонациях истинной сути. Просто Анна в тот момент ничего не слышала и не различала перед собой. Она стояла у края длинной мраморной лестницы, а перед глазами её всё плыли и плыли прочтённые строчки. Смириться с судьбой в одночасье не получалось — слишком уж тяжкой была эта новость.

А вот для злопыхательниц настал самый лакомый момент расправы. Им показалось, что Анна недостаточно впечатлена известиями, и стоит её подтолкнуть к решительным действиям. Подтолкнуть — в прямом смысле.

— Давай мы тебя проводим в спальню, чтобы ты смогла поскорее собраться, — заботливо предложила Варя и схватила Некрасову под локоть.

— Да-да, мы поможем, — поддакивала подруге Катя, встав по другую сторону от их излюбленной жертвы.

— Ну же, не будем медлить, — давила Голицына.

И в этот момент что-то рухнуло в сознании Анны. Она так устала от бесконечного ёрничества, издёвок, глумления, так глубока оказалась её рана, на которую продолжали сыпать пуды соли, что психика её надломилась, а безупречное воспитание наконец дало сбой.

— Ах, оставьте меня! — вскрикнула Анна и выдрала свою руку из цепких пальцев подлой Голицыной. — Оставьте!

Анна дёрнулась и сделала шаг, отступая прочь. Она лишь хотела остаться сейчас одной, совсем одной, сжиться со своей бедой принять, осмыслить, в тишине и покое. Но в ту самую секунду, как нога её произвела движение, участь её уже была предрешена. Стопа так и не опустилась на твёрдую поверхность, а провалилась в пустоту. После чего тело по инерции наклонилось, и девушка полетела вниз — прямо к немилосердной веренице ступеней, каждая из которых таила смертельную опасность.

— Анна! Анна! Анна! — раздались крики, девичий визг.

А затем и топот ног, и душераздирающие всхлипы. Кое-кто из девушек лишился чувств, другие зарыдали. Настя прорвалась к лежащей на холодной мраморе подруге, схватила её за плечи, принялась трясти, крича сквозь слёзы:

— Анечка! Анюта! Анна!..

Но Анна ничего этого уже слышать не могла.

Казанское Суворовское военное училище, Казань, наши дни

————————————————

— Анна Петровна! Анна Петровна! Подождите! — окликнул меня голос Миши Николаева.

Я обернулась и натянула улыбку. Не хотела, чтобы парень заметил, с каким ужасом я только что глядела на ступени этой проклятой лестницы.

Уж сколько на её счету поломанных носов и ушибов — вряд ли кто-то подсчитает. За двести лет существования этого здания наверняка скопился приличный список. А для меня в принципе любая лестница — особый вид боли, и тем более такая — отполированная тысячами ног до состояния катка.

Я, конечно, всё понимаю: историческое здание, живая легенда — нужно уважать и ценить. Раньше тут располагался родионовский Институт благородных девиц. Ещё моя прабабка здесь обучалась. Стало быть, у меня с этим местом особая, личная связь, можно сказать. И звали её тоже Анной — в её честь мне имя-то и выбрали, бабушка настояла — в память о матери, которую рано потеряла. Бабушка мне поведала, что как раз на этих ступенях её родительница чуть богу душу не отдала, еле спасли, а потом на всю жизнь хромой осталась, вот как.

И вообще, у той Анны жизнь сложилась незавидной и недолгой: после падения она потеряла не только здоровье, но и всё остальное. Жила в глубокой бедности, перебивалась грошовыми заработками, замуж так и не вышла, вот хотя бы ребёнка смогла родить. Однако материнство её быстро оборвалось: уже через три года Анна слегла с тифом и окончательно покинула этот свет, а моя бабушка осталась сиротой, не знавшей материнской любви.

История очень печальная, а для меня ещё и знаковая. Порой мне казалось, неудачи той неизвестной мне женщины каким-то образом повлияли на меня. Кто его знает, как это работает, но факт в том, что однажды меня пригласили работать преподавателем немецкого именно сюда — в Казанское Суворовское училище, а через какое-то время моя жизнь пошла под откос. Сначала упала с лестницы (нет, не с этой, с другой, в метро неудачно упала, поскользнувшись в толпе), сломала шейку бедра и стала хромать. С тех пор хожу с тростью, хотя мне всего пятьдесят, а суставы уже ни к чёрту.

А затем грянул новый гром — рухнула моя семейная жизнь. Оказалось, муж мой решил на старости лет уйти к молодой.

— Ну, Ань, ну, сама посуди: я ещё мужчина хоть куда, а ты вон — с костылём еле ходишь, — заявил мне Костя и поморщился.

И это после тридцати лет брака! Можете себе такое представить? То есть когда у него поясницу защемило пару лет назад, и он фактически лежачим был, я его выхаживала, обслуживала, пылинки сдувала, то была самой лучшей, самой любимой женой, Анечкой, солнышком, лапочкой. А когда сам оправился, и я в беду угодила, он тут же быстро нашёл мне замену. Чего со старой и дряхлой возиться? У него же вся жизнь впереди! А я… А я вот как-то справляюсь, одна, хромая и разведённая.

Зато меня ученики любят — этого уж не отнять. Тут мальчишки все, как на подбор, вежливые, статные, образованные, умные — суворовцы, одним словом. Жаль только мой собственный сын выбрал совсем другую профессию — стал работать с отцом, в его автомастерской, и после нашего развода с Костей, Кирилл тоже от меня отдалился.

— Мам, ты просто… слишком самостоятельная, понимаешь? — объяснил сын.

Но я так и не поняла, что значит «слишком самостоятельная»? Это в смысле как? Ну, как можно быть СЛИШКОМ самостоятельной?..

— Анна Петровна! — подбежал Миша с широченной улыбкой. — Давайте я вам помогу спуститься?

Я только нахмурилась:

— Спасибо, Миш. Я справлюсь.

— Да давайте, мне несложно…

— Ты лучше на занятия иди, — возразила я, — не то опоздаешь. И не забудь, что сочинения на немецком должны быть готовы к понедельнику.

Николаев засмеялся:

— А я думал, вы мне поблажку сделаете!

— Никаких поблажек, Миша.

— Анна Петровна, я же шучу, — почти обиделся парень.

— А я — нет, — назидательно заявила я и вновь мысленно прикинула, как бы мне так аккуратно спуститься — сегодня бедро как-то по-особенному шалило, опять стало ныть. — Иди-иди, Миш.

Николаев поглядел на меня уже без улыбки:

— Анна Петровна, я же как лучше хочу…

— Я тоже. Поэтому и говорю тебе: не валяй дурака, займись делом. А я сама справлюсь.

Он вздохнул и отвернулся. И вдруг, уже отходя, бросил напоследок:

— Слишком уж вы самостоятельная…

— Чего? — ещё сильнее нахмурилась я.

— Хорошего вам дня, Анна Петровна! — тут же исправился Миша и снова широко улыбнулся. — Спасибо за урок! Вы — лучшая!

Ага, конечно, лучшая… Такая лучшая, что никого рядом не осталось… Интересно, с лучшими всегда так происходит?..

Эх, ладно. Пора уже спуститься с этой чёртовой лестницы и доковылять до первого этажа, а оттуда отправиться домой, где меня, увы, никто не ждёт…

Деваться было некуда. Вопроса «идти или не идти» даже не стояло. Лифтов в историческом здании нет, а летать по воздуху не предусмотрено моей человеческой сутью. Так что решаться и раздумывать можно было сколько угодно, а сделать шаг навстречу скользкой неизвестности всё равно бы пришлось.

Сделав глубокий вдох, я опустила ногу на первую ступеньку, затем — ещё более медленно и осторожно — на вторую. Впереди меня поджидали ещё несколько десятков таких же микро-испытаний.

Ну, что, в конце концов, со мной сегодня такое? Я ведь проделывала это тысячу раз — и на здоровых ногах и уже с палкой. С чего вдруг сегодня такая паника?

Не знаю… Называйте, как хотите, а внутри у меня с самого утра билось какое-то нехорошее предчувствие. Может, атмосферное давление? Пятна на солнце? Ретроградный Меркурий?

По-хорошему, ни в какие такие вещи я никогда не верила. Я женщина современная, образованная, педагог со стажем. Специализируюсь на языках: французский и немецкий — моя особая любовь. На английском тоже прилично изъясняюсь, но не на преподавательском уровне. Можно сказать, я — полиглот и вдобавок преподаватель, который не ненавидит свою работу, даже спустя тридцать лет стажа.

Думаете, таких много? Возможно, я вас разочарую, но многие преподаватели, особенно те, кто идут работать с детьми, вскоре понимают, что не любят своё дело. Они терпят, ноют, бывает даже срываются на учеников, но чем дальше, тем хуже. И таких, увы, немало. Потому что без любви тут никак, правда.

Я же искренне люблю то, что делаю. В каком-то смысле именно работа не дала мне уйти в депрессию после развода. И тут всё было бы почти идеально, если бы не эта чёртова лестница. Ну, за что мне это, Господи?..

Я собралась с духом и двинулась дальше. Потихонечку-полегонечку, аккуратненько…

Внезапно раздался звонок мобильного. Я чертыхнулась, чуть не выронила свою трость и едва не потеряла равновесие.

Да что ж такое-то?!..

Одной рукой вытащила звенящий аппарат, а второй вцепилась в перилла покрепче. Трость сунула подмышку и поднесла экран к лицу, чтобы узнать, кому я понадобилась.

«Константин Панин» — значилось на определителе. Это, стало быть, мой бывший муж. Я его переименовала сразу после его заявления, что дальше нам не по пути. Хотелось, конечно, обозвать его совсем нелицеприятно в записной книге, но решила не осквернять хотя бы то хорошее, что когда-то было между нами.

— Алло?

— Привет, Ань. Как дела?

— Нормально, — сухо ответила я, не желая долго продолжать разговор. — Ты по делу или как?

— Да не то чтобы…

— Кость, если нет ничего срочного, ты не мог бы перезвонить? А то мне сейчас говорить не особо удобно…

— Я на минутку, — перебил бывший супруг и тотчас перешёл к делу: — Знаешь, мы тут с Леночкой свою квартиру обставляем…

«С Леночкой»… Леночка — это та самая молодуха, к которой свалил мой благоверный. Леночке, на моей памяти, лет двадцать. И что такой сопливой девчонке понадобилось от пятидесятилетнего мужика, для меня до сих пор загадка.

Впрочем, Константин ведь не с пустыми руками к ней ушёл. Наша семейная квартира после развода осталась мне. Но вот всё остальное — машина, дача и общие накопления в банке на счёте Панина — отошли ему. Можно было бы пободаться и через суд добиться чего-то ещё, но я не стала. Мудрее было сохранить нервы и время, я ведь в момент развода как раз в больнице лежала и ждала операцию на бедре. В общем, мы с Костей разошли полюбовно. Вроде бы…

— Решили снять новую, побольше, пока дожидаемся окончания ремонта в собственной, — продолжал Панин, а я слушала, хотя не совсем понимала, для чего мне вся эта информация. — Знаешь, молодой семье лучше иметь достаточно пространства. К тому же Леночка сказала, что хочет собственную комнату. Я решил, что это разумно…

— Кость, — перебила я, — это всё, конечно, очень интересно, но поясни, пожалуйста, причём тут я?

— А, ты? Ты абсолютно ни при чём, Ань, — заверил Костя бархатным голосом. — У нас всё замечательно, и у тебя, надеюсь, тоже.

— Очень рада за тебя. Так зачем ты звонишь?

— Хочу попросить тебя о маленьком одолжении.

— И что за одолжение? — я откровенно напряглась.

— Да пустяки, — отмахнулся Панин с легкомысленным смешком. — Хочу позаимствовать из нашей с тобой квартиры кое-что из мебели. Скажем, кресло, диван, стол и… холодильник.

От шока я не смогла произнести ни слова в ответ.

— Ань, ты тут?

— Я-то тут, — кое-как выдавила, — но ушам своим не верю, что ты хочешь забрать половину моего имущества. С какой стати, вообще?

— Ну, имущество это не твоё, Ань, давай будем честны. Имущество это я в основном покупал на свои деньги. Твоей зарплаты, дай бог, на коммуналку хватало. А я всегда приносил в дом намного больше.

— Да что ты говоришь? А то, что я фактически одна воспитывала ребёнка, и на мне всегда держалось всё хозяйство, ты не забыл? Это что, уже не считается?

— Аня, не нервничай, я ведь и так отписал тебе целую квартиру. Ты должна быть счастлива.

— Квартиру, которую ты сейчас пытаешься разворовать?! — тут у меня наконец прорезался голос, и я окончательно перестала мямлить.

— Не разворовать, а позаимствовать собственные же вещи! — Костя тоже повысил тон. — Сейчас я не хочу покупать всё новое! Это съёмная квартира, но в ней нет мебели. Её и так придётся обставлять до тех пор, пока не закончится ремонт в новостройке. Ещё минимум полгода придётся подождать. А как только переедем, я тебе всё верну. Как-нибудь перетерпишь, Аня!

— Так почему бы не перетерпеть тебе и твоей Леночке?!

— Потому что это моя мебель! Ты всё равно живёшь одна! Как-нибудь выживешь без дивана!

— А ты, значит, не выживешь? — у меня что-то оборвалось в душе, больно так и жестоко. И настолько обидно, что никакими словами не передать.

— Ань, ты и так слишком хорошо устроилась, — вдруг заявил Костя абсолютно чужим равнодушным голосом. И мне почему-то показалось, что это говорит не он — не совсем он. Это будто бы чужие слова, которые Костя повторил за другим человеком. — При нашем раскладе ты вообще могла остаться без всего. Но я поступил благородно — оставил тебе целую квартиру, хотя сам живу на съёмной. А у меня молодая семья, Аня. Тебе на пенсию через пару лет, уж как-нибудь перекантуешься. Но ставить палки в колёса другим — тупо и бесчеловечно. Если ты сама несчастна, не надо портить жизнь остальным.

— Что?.. — голос снова сел, а в грудной клетке сердце как-то странно дёрнулось, а потом замерло.

— Аня, — выдохнул Костя со смесью разочарования, презрения и раздражения, — я и так полжизни на тебя угробил. Дай мне хоть остальную часть жизни прожить нормально, без твоих вот этих психов.

Я молча помотала головой. Кажется, вообще перестала воспринимать, что именно и зачем говорит мужчина, с которым я тридцать лет делила общую постель, которому подарила сына и всю себя, которому всегда была верна — от первого дня до последнего.

— Короче, — жёстко заявил Панин, — я уже выехал к тебе, грузовая машина уже на месте. Ключи у меня есть. Загружу всё, что мне надо, и больше тебя трогать не буду. Просто хотел предупредить, чтобы ты не удивлялась.

— Костя, но… — почти шёпотом произнесла я, до конца не понимая, что же хочу сказать. Уже язык едва ворочался, а перед глазами начало темнеть.

— Всё, Ань. Пока, — раздалось в ответ из трубки, после чего звонок оборвался.

А я осталась стоять всё на той же лестнице, не чувствуя ног, и да и вообще больше ничего не чувствуя. Пальцы ослабели настолько, что мобильный вывалился из пальцев. Упал на мраморную поверхность. Кажется, был какой-то шум — то ли треск, то ли просто глухой удар — возможно, раскололся экран, не знаю.

В тот момент я ничего не знала. Совсем ничего. Стояла с открытыми глазами, но ничего не видела перед собой. Лишь тьму.

Снова послышался какой-то звук — похоже, трость вывались, а моё тело стало медленно оседать вниз. Я теряла сознание или вроде того, хотя прежде ни разу не падала в обмороки. Впрочем, происходящее было сложно осознать. В ушах стоял гул, сердце как-то сильно закололо — не больно, но жутко неприятно, и дышать стало как будто бы тяжелее.

— Анна Петровна?.. Анна Петровна!.. — меня кто-то звал, но кто, уже было неважно.

Ничего важного не осталось. Лишь темнота перед глазами и тело, которое я абсолютно не контролировала. Разум заволокло дымкой, боль в душе проросла в каждую клетку.

Как же так? Почему?..

В ту секунду эти вопросы застряли где-то на границе двух реальностей. А потом я закрыла глаза. И… что-то легонько толкнуло меня в спину — или так только показалось?..

Падения я не ощутила. Однако осознала чётко и наверняка — я падаю, падаю с этой проклятой лестницы.

Дорогие читатели!

Рад приветствовать вас в моей новой истории

“Учебные хлопоты сударыни-попаданки”

Нетрудно догадаться, что именно сейчас и начинается наше грандиозное путешествие сквозь пространство и эпохи!

Уже в следующей главе главная героиня очнётся там, где и представить себе не могла. Перед нами откроется панорама дореволюционной России XIX века. Я постараюсь максимально передать эту атмосферу с той исторической точностью, которую мне позволяют мои знания об этом времени.

Надеюсь, вам придётся по душе мой роман.

А сейчас я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ прошу вас всеми силами поддержать книгу!

Пожалуйста, добавьте произведение в библиотеку (если этого не произошло автоматически), поставьте сердечко и напишите пару слов о том, что вы успели прочитать. Мне будет очень приятно, а книге полезно!

Сделать это можно на

СЕРДЕЧНО БЛАГОДАРЮ ВСЕХ!!!

Если вы спросите, что чувствует человек, покидая земную жизнь, то я бы ответила: «Ничего». Да, вот совсем ничего — ни страха, ни паники, ни горечи, ни обиды. Говорят, все прожитые дни мелькают перед глазами за секунду. Не знаю, то ли мне так не повезло, то ли наоборот — повезло, но у меня ничего не мелькало.

Однако я знала, что умерла. Просто знала и всё. И от такого знания мне было ни горячо, ни холодно.

Но когда в мою грудь неожиданно ворвался кислород, вот тут я всерьёз напряглась. И запаниковала.

— Анна Сергеевна! Анна Сергеевна!..

И горла вырвался судорожный стон. А вместе с ним оглушила боль — в бедре, в моём травмированном бедре. Я разом вспомнила не столько жизнь целиком, сколько те жуткие месяцы, когда фактически училась заново ходить. Врагу не пожелаешь такое пройти.

— Анна Сергеевна! Вы слышите меня?!..

Я-то, конечно, слышала, но не слушала. Потому что схватилась за ногу и вновь застонала.

— Не двигайтесь! Прошу вас, не двигайтесь! — умолял незнакомый женский голос. Кажется, эта же женщина взяла меня за плечи и попыталась снова уложить на спину.

То есть — я лежала на спине?..

— Прасковья, vite, vite, принеси воды, сейчас же! — донёсся голос уже другой женщины. Она говорила быстро, чуть «в нос» и, как бы это сказать, с каким-то акцентом. Навскидку — французским. — C’est urgent, нужно très rapidement! Pour mademoiselle Некрасова, о, mon Dieu, никакого retard! Беги, s’il vous plaît! Прасковья, vitе!

С трудом, с огромным, надо заметить, трудом, я подняла веки.

Хм, странно… Я ведь вроде умерла… Ну, что ж, значит, ошиблась.

— Анна Сергеевна, как вы себя чувствуете? — заглянула мне в лицо женщина, которая говорила на чистом русском.

Голос у неё был ласковым, тонким, а лицо, насколько получилось разглядеть, миловидным и каким-то чистым, благородным. Такие черты в современном мире встретишь нечасто — спокойные, утончённые, прямые. Так и хочется сказать — аристократические черты светской дамы.

— Паршиво… — выдохнула я, ещё не до конца не придя в себя.

Женщина слегка вздрогнула, умные серые глаза чуть расширились.

— Chère Лидия Матвеевна, mademoiselle Некрасова, hélas, pas en état, не в себе пока. Mon Dieu, она très bouleversée! Надо doucement, осторожно, oui? — снова прозвучал голос француженки.

Теперь я была уже полностью убеждена, что эта незнакомка так странно изъясняется, потому что её родной язык французский. Хорошо, что у меня не отшибло память, и смысл её ломаных реплик был более-менее понятен. Она говорила о некой мадмуазель Некрасовой. Интересно, здесь ещё кто-то есть?..

Я повернулась к француженке, пытаясь разглядеть её замыленным взором, а заодно увидеть и других участников этой странной сцены. Если зрение меня не подвело, то в комнате находились лишь мы втроём.

А, кстати, что это за комната?.. И почему присутствующие женщины так необычно одеты?..

— Анечка, — снова обратилась ко мне русская барышня, — прошу вас, не переживайте. Доктор скоро придёт.

— Доктор — это хорошо, — проронила я и осторожно прищурилась: — А вы кто?

В серых глазах тотчас заблестели слёзы. Француженка в углу ахнула и, кажется, подавила вскрик.

— Ничего не помнить… Mon Dieu!.. Ничего не помнить… Катастрофа… — забормотала она, прижимая руки к сердцу. — Mon Dieu!.. Aidez-nous, s’il vous plaît, помоги, помоги…

— Анечка, — позвала первая, отвлекая от стенающей иностранки, — посмотри на меня, молю.

Я вновь перевела взгляд на неё и несколько раз моргнула. Теперь это лицо показалось немного знакомым… Впрочем, неудивительно — она ведь даже знала, как меня зовут. Правда, «Анечкой» меня уже давненько не называли.

— Разве не признаёшь меня, душенька?

— Нет, — честно ответила я, даже немного стыдно стало. Не люблю огорчать хороших людей, хотя окружающее всё больше походило на какой-то театр абсурда.

Мало того, что две незнакомые женщины почему-то были наряжены в платья какой-то очень бородатой эпохи, так ещё и обстановка в комнате наконец стала более ясна, и я убедилась, что комната эта не похожа ни на одно из знакомых мне прежде.

Хотя… Погодите-ка… Вот эта лепнина на потолке…

— Кошмар!.. Скандаль!.. Катастрофа!.. — не унималась француженка, чуть ли не рыдая.

— Мадам Дюпон, прошу, потише, — взмолилась русская. — Всё будет хорошо. С божьей помощью… — она покосилась на меня и перешла на самый ласковый тон: — Анна Сергеевна, вы только не волнуйтесь…

— Да я и не волнуюсь, — сказала я и поморщилась от боли. — Вот только я не Сергеевна, а Петровна.

При этом заявлении француженка приглушённо взвизгнула. Приглушённо — потому что закрыла себе рот ладоням. Но я хотя бы уже знала, как её зовут — мадам Дюпон, да, так и есть — классическая французская фамилия.

— Катастрофа… — снова повторила она тихо по слогам.

— Анечка, — заговорила русская барышня, — ты не торопись. Папенька твой — Сергей Степанович. Стало быть, ты — Сергеевна, как есть. Мадам Дюпон, подтвердите, пожалуйста.

— Oui, oui! — усердно закивала головой француженка. — Так и есть, c’est exact! Je confirme, о, mon Dieu, совершенно верно!

Я поочерёдно смерила взглядом сначала одну дамочку, затем вторую. Они — сумасшедшие? Ну, если француженка ещё немного смахивала на женщину при нервном срыве, то русская держалась уверенно, хоть и была напугана.

— А меня зовут Лидия Матвеевна Ковалёва, — наконец представилась она и мягко улыбнулась.

— Очень приятно… — проронила я, ещё не понимая, как ко всему этому относиться. — То есть… Я, по-вашему, Анна Сергеевна?..

— Как есть! Как есть! — обрадовалась Лидия Матвеевна. — Анна Сергеевна, душенька наша!

Француженка и всхлипнула, и засмеялась одновременно. Точно чокнутая.

Я решила, что лучше иметь дело с Ковалёвой — она и говорит внятнее, и вообще вызывает больше доверия, хотя утверждает совершенно непонятные вещи.

— Анна Сергеевна… — повторила я задумчиво, следя за реакцией Лидии Матвеевны.

— Да! Да! Анечка! Анна Сергеевна! Вспомнили наконец? Анна Сергеевна Некрасова! Ну? Теперь-то всё в порядке?

Она уставилась на меня с надеждой. А я окончательно поняла, что ничего не в порядке. Потому что Анна Сергеевна Некрасова — это моя прабабушка. Моя. Прабабушка. Жившая аж конце девятнадцатого века…

Нет-нет-нет-нет…

Всё, конечно, хорошо, но такие выкрутасы мне не нравятся.

Ну, какая Анна Сергеевна? Откуда вообще кто-то мог вспомнить о моей прабабушке?

— Это розыгрыш, да? — спросила я у Ковалёвой, хотя ответ как бы лежал на поверхности — она уже всем видом показывала, что убеждена в своём амплуа на все сто.

— Что вы, Анна Сергеевна?.. — проблеяла она, натурально бледнея. Ну, гениальная же актриса! — Как можно?..

— Ро..зы…раш?.. — неумело повторила мадам Дюпон — ещё одна «окароносная». — Что то есть?..

— Да ладно вам, — махнула я рукой и снова скривилась — боль в ноге опять напомнила о себе. Как ни крути, а болело по-настоящему, без всяких шуток. — Это мальчишки ведь придумали, да? Суворовцы мои?

Я сама усмехнулась этой догадке — ну, как я сразу-то не поняла? Я же всё ещё в своём училище! И комнату эту помню! Да-да! У нас тут что-то вроде коморки организовано. Правда, обои другие… Как их так быстро успели переклеить? Да и весь хлам как-то шустро вынесли… Но комната та же — гарантирую!

— Су… су… во… роцы? — силилась произнести француженка. Акцент она, конечно, гениально изображала. А какое недоумение на лице?! Станиславский аплодировал бы стоя! — Су..воров?..

— Суворов, Суворов, — подтвердила я и тихо рассмеялась. Смеяться громко было опасно для моей травмированной ноги. — Так где камеры? Где ведущий шоу? — весело поинтересовалась у двух озадаченных дам.

Те переглянулись между собой. Мадам Дюпон опять всхлипнула, а потом запричитала уже на знакомой смеси русского и французского:

— Катастрофа, mon Dieu! Катастрофа!

Побелевшее лицо Ковалёвой я даже не берусь описать словами. Где ж такие таланты отыскались? Вот всегда знала, что моя родная Казань богата на потрясающих людей! Честное слово, никакая Москва в подмётки не годится.

— Катастрофа!.. — стенала мадам Дюпон, заламывая руки.

Лидия Матвеевна ринулась её успокаивать, а мне так весело стало. Только уж больно затянули розыгрыш. Когда кульминация?..

— Вот, барышня! Как просили! Водицы принесла! — влетела в двери пухлая розовощёкая женщина в платье и переднике явно не из двадцать первого века. Она застыла в дверях при виде моей широкой улыбки и зачем-то перекрестилась. — Слава боженьке, уберёг, уберёг…

— А сколько у вас человек в труппе? — поинтересовалась я.

У актрисы, изображавшей служанку, слегка отвисла челюсть.

— Л..лидия М..матвеевна… — заикаясь, обратилась она к Ковалёвой. — А что же это?..

— Всё хорошо, Прасковья. Всё хорошо, — уговаривала она.

— Нехарашо! — взорвалась мадам Дюпон. — Где харашо, mademoiselle Кавалёва?! Нет харашо!

— Да не кричите вы так, — попросила я и попыталась перелечь набок, не получилось. — У меня же голова сейчас лопнет. Ладно, поприкалывались и хватит.

Я решила, что надо бы этот прекрасный иммерсивный спектакль останавливать. Шутки шутками, а врачу мне и правда показаться будет не лишним. А ещё бы в дамскую комнату сходить. Я неловко переползла к краю кровати (всё-таки на кровати я лежала — и это успели притащить сюда, ну, дают…), стала спускать ноги на пол…

— Куда же вы, Анна Сергеевна?! — воскликнула Ковалёва и бросилась ко мне.

Да они все трое бросились — и француженка, и русская, и служанка с кувшином. Только мне стало совершенно не до них. Потому что моё внимание привлекли чулки, которые обтягивали мои ноги. Уже сами по себе чулочки были весьма затейливыми, но куда интереснее выглядело то, что они непосредственно обтягивали — ну, то есть мои нижние конечности.

Возможно, я ударилась головой... Но я что-то не слышала, что от удара головой размеры стоп резко уменьшается. А я, знаете ли, та самая женщина, которая привыкла твёрдо стоять на ногах благодаря сорок первому размеру.

Однако стопы, на которые я сейчас смотрела, и которыми (как ни странно) шевелила были размера не больше тридцать шестого — совсем миниатюрные по сравнению с моими «ластами».

Я так и замерла, уставившись на собственные ноги. Три обеспокоенные женщины сгрудились вокруг меня.

Картина маслом…

— Анна Сергеевна!.. — пыталась дозваться до меня Ковалёва.

— Mademoiselle Некрасова?.. — звучал с ней одновременно голос мадам Дюпон.

Лично расслышала лишь то, что говорила Прасковья:

— Анечка, душенька, что?.. Плохо, да?.. Водички?.. — она протянула мне кувшин.

Не глядя, я забрала предложенное из её рук и хлебнула водицы прямо из посудины. Трое дам резко замолчали.

А вот в моей голове начался настоящий хаос. Потому что не может быть такого, не может… Так не бывает…

С тем же кувшином в руках я неторопливо поднялась на ноги. Моя прабабушка была хромой. Недолго, но была. Она упала с лестницы — да-да, с той самой, откуда свалилась я после «душевной беседы» с моим бывшим мужем. Но ведь это же ничего не значит, правда?.. Просто совпадение. Просто ещё одно совпадение…

— Анна Сергеевна, вам бы прилечь да доктора дождаться… — уговаривала меня Лидия Матвеевна.

Однако я её не слушала и слушаться не собиралась. Хотя доктор сейчас был бы не лишним. Особенно, если он не только на человеческой анатомии специализируется, но и на человеческой психике. Ибо моя психика находилась в ещё более шатком состоянии, чем тело.

Итак, если это то, что я думаю (а я так на самом деле, конечно, не думаю), то у меня не получится ходить, потому что нога должна оказаться сломанной или как-то иначе сильно повреждённой.

Момент истины…

Я упёрлась в пол сначала носочками, затем поставила стопы полностью, медленно встала… Сделала шаг…

— Анна Сергеевна… — снова подала голос Ковалёва.

Я не ответила, а просто… пошла. Да, я шла. Не очень уверенно, чуть хромая, но шла. Ещё более непонятно… Ладно.

Тут мне пришла в голову другая идея:

— А здесь есть зеркало? — спросила у таращившихся на меня женщина.

Они втроём синхронно кивнули куда-то в угол. Глянув туда, я обнаружила шикарное старинное зеркало в пол в золочённой раме и двинулась к нему. Ковалёва, Дюпон и Прасковья гуськом последовали за мной.

Я шла и почти не дышала. Зеркало располагалось под таким углом, что, пока не приблизилась, я не могла увидеть своё отражение. А когда поравнялась с золочённой рамой, даже как-то страшно стало глядеть. Потому что я и знала, и одновременно не знала, что я сейчас там увижу. Однако желание докопаться до истины победило во мне.

Подняла взгляд. Тут же встретилась глазами со своим-не своим лицом. Захотелось закричать. Громко. В голос. Но вместо этого я подняла кувшин над головой и разом выплеснула на себя всю холодную воду.

Театральная пауза.

И, наверное, такие же театральные лица, замершие в гипертрофированном ужасе. Ну, это я только предполагаю, потому что на самом деле могу только догадываться, что происходило вокруг в тот момент. Ведь сама я пребывала в таком шоке, что ни в сказке сказать.

Кстати, о сказках. Только во всяких сказочных и фантастических сюжетах герои и героини могут переселяться в другие тела — на время или навсегда, зависит от фантазии автора. Я видела такие истории по телевизору и в некоторых книгах, хотя я не любитель подобного жанра.

История и языки — вот моя стихия. Вещи с одной стороны понятные, приземлённые и увлекательные, а с другой — глубокие, неоднозначные и живые. Я реалист и искренне интересовалась всегда тем, что можно объяснить, озвучить, потрогать, увидеть, ощутить.

Вот только вся штука в том, что в данный момент я ощущала настолько реальным и настоящим нечто, что никак не могло быть ни реальным, ни настоящим. Потому что так НЕ БЫВАЕТ. Но, вопреки логике, я слышала, видела, чувствовала, осязала настолько чётко происходящее, что не было никаких сомнений — это не сон.

А что тогда? Галлюцинация?..

Слава богу, галлюцинировать мне раньше не доводилось. Но я как-то читала, что порой такие явления действительно могут казаться очень и очень реальными. Одна проблема — в галлюцинациях, по моим сведениям, отсутствует прямая логика. То есть можно выйти за дверь, но обратно в ту же дверь возвратиться не получится.

А это, кстати, идея…

Дверь…

Всё ещё нетвёрдо стоя на ногах, я стала озираться. Вода капала с волос, бодрящий холодок морозил кожу. В глазах стояла лёгкая муть из-за головной боли, тем не менее, видела я всё чётко. И вскоре натолкнулась взглядом на то, что искала — дверь…

— Анна Сергеевна!.. — в который раз вскрикнула Ковалёва.

— Mademoiselle Некрасова! — завизжала француженка.

Прасковья тоже, кажется, завопила, но я уже неслась по направлению к выходу из этой комнаты, в которой творилось черти что, чему я никак не могла дать определения.

Бежать было неприятно, но терпимо. Во время своего недолгого побега я успела удостовериться, что бегаю весьма быстро, а тело моё (или не совсем моё) полно юной бурной энергии.

Нет, это точно галлюцинация…

— Постойте! Анечка!..

В ту же секунду я распахнула дверь с таким напором, что полотнище отлетело на петлях, но обо что-то ударилось.

— Ай! — раздался девичий голос.

Похоже, кто-то стоял под дверью и подслушивал, и это кому-то я зарядила в лоб.

— Аня! — взорвалась на меня какая-то девица. Уже не удивило, что она также наряжена в старомодное платье. Кажется, такие носили девушки-гимназистки в веке так девятнадцатом. — Ох, больно же! Совсем стыд потеряла?!

Я уставилась на эту девицу, но долго разглядывать не стала. Меня несло вперёд — к правде, которой я пока не понимала. Но тут мне дорогу преградила вторая девица, в точно таком же платье. Ну, точно гимназистки…

— Анна Сергеевна, вы нас едва не покалечили!.. — принялась она наступать.

А я без лишних слов просто оттолкнула её прочь.

— Да как вы смеете?!

Девица попыталась задержать меня. Тут и уже знакомая троица из комнаты подоспела. Все стали причитать да упрашивать меня на разные голоса и наречия.

— Похоже, наша Анечка совсем разум потеряла! — вспылила первая девица, по которой я дверью прошлась. — Что неудивительно! Давно пора эту истеричку изгнать из наших благородных рядов!

— Что ты сказала? — я резко остановилась в окружении галдящих женщин, которые резко стихли. — А ну, повтори.

Лицо у нахалки вытянулось, она уставилась на меня испуганно. А я недолго думая, замахнулась на неё пустым кувшином:

— Ты кого сумасшедшей назвала? Да я тебе сейчас!..

— Помогите! — завизжала она, а через секунду лишилась чувств. Ну, прям как в кино — эффектно и очень элегантно осела на пол.

Впрочем, мне было не до оценки её изящных способностей падать в обморок, потому что меня тут же схватили за руки мадам Дюпон и Ковалёва. Обе, конечно, кричали, француженка вдобавок всхлипывала. Прасковья стояла где-то в стороне и крестилась.

— Анна Сергеевна! Анна Сергеевна!.. Прошу, успокойтесь! — Лидия Матвеевна не теряла надежды достучаться до меня. — Миленькая, душенькая наша, умоляю! Прекратите же!..

Но пока у меня не отняли кувшин и не уволокли обратно в комнату, прекращать я не собиралась. И только очутившись обратно по другую сторону двери, окончательно убедилась — нет, не галлюцинация. Увы.

Прасковья хлопнула дверью и заперла на ключ. Две противные девицы остались снаружи, а меня опять уложили на кровать. Кстати, очень удобную кровать. А то, что девицы противные, мне, конечно, никто не говорил — я сама как-то так быстро определила, да ещё и так разозлилась на них, как будто достали они меня нещадно. Хотя я же их в первый раз в жизни видела.

Или не в первый?..

— Катастрофа… Катастрофа… — картавила француженка, воздевая руки к потолку, и я, честно сказать, была с ней абсолютно согласна.

Что ж это получается? Я — теперь не я, а некая Анна Сергеевна Некрасова, предположительно — собственная прабабушка, и на дворе не двадцать первый век, а девятнадцатый?

Да что за бред?!

— О, какой... désordre! Нужна гаварить мадам Барятинская, она решает, как быть, немедленно! — постановила мадам Дюпон, взирая на меня то ли с ужасом, то ли с жалостью.

Я тем временем оглядывала себя чуть более пристально. Да, в зеркале уже видела своё отражение, которое, напомню, оказалось не совсем моим. Конечно, утверждать, что в том зеркале я увидела собственную прабабушку, тоже было невозможно. У моей бабули хранилась её фотокарточка. Но можете себе представить, какого качества был снимок? Весь мутный, пожелтевший, помятый и наполовину выцветший от времени. Бабушка его очень берегла — ведь это всё, что осталось ей от собственной матери, но даже её стараний оказалось мало, чтобы сохранить такой артефакт. Оттого лицо молодой женщины на фото узнать было сложно.

Но вот что я запомнила, так это её одежду — очень интересную, красивую одежду, хотя одета там была Анна Сергеевна очень просто. У неё, наверное, и на фото едва денег хватило. И я сейчас была одета в очень похожем стиле. М-да… А ещё при взгляде на это фото особенно запоминались глаза — грустные, печальные, даже мученические глаза. Неудивительно, бедняжке пришлось в жизни нелегко.

Вообще, вся история моей семьи по женской линии весьма трагична. Как я уже упоминала, прабабушка моя умерла в нищете совсем молодой. Бабуля, её дочь, прожила долгую жизнь, прошла всю войну, но своего первого мужа как раз и потеряла на войне, а потом уже замуж не вышла. Зато появилась моя мама. Как вы понимаете, не от её погибшего мужа, а от другого мужчины, и в возрасте, когда женщине уже вроде бы уже не положено становиться матерью. Но случилось чудо — по-другому не объяснишь, и на шестом десятке лет у бабули родилась моя мама.

К сожалению, у моей матери также не сложилось с личной жизнью, и я — тоже поздний ребёнок, росший без отца. Бабушку я едва помню, а фотокарточка досталась мне по наследству. Некоторые поговаривали, что на нашей семье лежит какое-то родовое проклятье или вроде того. Как вы понимаете, в подобные вещи я никогда не верила и твёрдо решила, что своим примером нарушу череду несчастных женских судеб.

У меня почти получилось. Почти. Если не считать того, что на старости лет осталась вообще одна, хромая и никому не нужная. Мама и бабушка хоть на здоровье не жаловались, а вот мне в этой части не свезло, а затем ещё и не повезло с избранником, да и с сыном…

Неужели я была настолько плохой женой и матерью?.. Неужели допустила так много ошибок, что заслужила такой участи?..

Ну, почему, Господи, почему?..

И почему сейчас я очутилась неизвестно где, вдобавок непонятно в каком обличии? Как это всё объяснить? Для чего? Зачем?..

— Прасковья! Идти к мадам Барятинская! — скомандовала француженка.

— А кто такая мадам Барятинская? — спросила я у приунывшей Ковалёвой.

Она сидела со мной рядом на постели и гладила по руке. Я почти не реагировала. На меня навалился какой-то ступор, из которого нужно было побыстрее выходить. Потому что праздное ничего неделание никого до добра не доводит.

— Начальница Института, — спокойно пояснила Лидия Матвеевна. Похоже, она уже смирилась с тем, что я ничего не помню. Но ведь я же правда ничего не помнила о том, что у них тут творилось до… До чего, кстати?.. — Анечка, не волнуйтесь, — уговаривала Ковалёва. — Должно быть, падение ваше так сказалось… Но это ничего, поправимо.

Ага, значит, падение всё-таки состоялось. Прямо как рассказывала мне бабушка…

Вот интересно: я действительно угодила в эпоху своей далёкой предшественницы? И не просто в эпоху, а ещё и в её тело? Этому наверняка есть разумное объяснение, которое не торопилось появляться.

— Мадам Дюпон, — обратилась Лидия Матвеевна к взволнованной француженке, — может, было бы правильнее сначала дождаться доктора?

— Доктор?.. — наморщилась Дюпон и глянула на меня. — Да, доктор. Но мадам Барятинская…

— К ней мы обратимся позже, — аккуратно перебила Ковалёва. — Анечке сейчас требуется отдохнуть, — она повернулась ко мне: — Правда же?

— Да, пожалуй, — на всякий случай согласилась я.

Пока суть да дело, я всё пыталась примириться со своим новым положением. Версия с галлюцинацией провалилась, а логическое объяснение так и не нашлось. Однако совсем отбрасывать логику я не собиралась. Можно сказать, это моя главная привычка — всегда мыслить здраво, несмотря ни на что.

Кстати, Костя, мой бывший муж, когда-то очень ценил такое моё качество. Но, кажется, по истечении времени моё здравомыслие стало его только раздражать.

— Ань, ты пойми, в женщине должна быть загадка! А ты… ты такая…

— Какая? — искренне не понимала я, к чему он клонит.

— Предсказуемая, приземлённая, — дал тогда какое-то совершенно странное объяснение Костя. — А вот Леночка, она, понимаешь…

— Такая вся неземная и воздушная? — съязвила я.

Костя моего сарказма не понял:

— Именно! — заявил он с радостью. — Она как свет в окошке! Она даёт мне такое вдохновение!..

Дальше я прервала эту высокопарную тираду. Что он там собирался наплести про свою неземную Леночку, меня не интересовало. В своём присутствии я не желала слушать оды какой-то малолетке, которая магическим образом вдохновила мужика, разменявшего шестой десяток лет. И так понятно, в каком именно месте вспыхнуло его вдохновение и каким именно способом.

Поражает другое: как то, что когда-то ценилось, внезапно стало моим главным косяком?..

— Анна Сергеевна, доктор пожаловали, — отвлекла меня от размышлений Лидия Матвеевна.

Я рассеяно кивнула, и вскоре в комнату вошёл доктор. При этом я не упустила из виду то, две юные гадючки всё ещё паслись за дверью. И что они там торчат? Может, они наоборот — мои подружки, а я так бессовестно наругалась на них? В конце концов, непонятно, каким образом складывались тут отношения у меня (ну, то есть у Анны Сергеевны) с другими воспитанницами Института благородных девиц.

Но, по крайней мере, я уже поняла, где нахожусь. Я всё-таки интересовалась историей места, где проработала значительное время: раньше Казанское Суворовское училище являлось Родионовским Институтом благородных девиц. И хотя как так получилось, что меня закинула аж на два века назад я не понимала, но по логике так и выходило, что я как бы осталась на прежнем месте, но в другом времени и, соответственно, с другими людьми.

— Что ж, серьёзных повреждений я не обнаружил, — сообщил врач с окладистой бородкой, снимая забавное пенсне, державшееся на переносице.

— Ну, это только рентген показать может, — процедила я.

— Прошу прощения? — удивился он.

Я осторожно прокашлялась:

— А какой нынче год? — вежливо уточнила с деланой улыбкой.

Доктор с недоумением обернулся к Ковалёвой.

— Анна Сергеевна упала с лестницы, — пояснила она извиняющимся тоном. — К милости Божьей, жизни её ничто не угрожает, но, возможно… — Лидия Матвеевна замялась, не зная, как подобрать слова.

— Понимаю-понимаю, — быстро нашёлся доктор и снова обратился ко мне: — Нынче одна тысяча восемьсот девяностый год, Анна Сергеевна, — вежливо ответил он и улыбнулся.

— Значит, лет через пять узнаете*, — выдохнула я, закрывая глаза.

И всё равно это какой-то бред. Ну, как это всё вышло?! Я ведь не заходила в какую-нибудь машину времени, не ставила эксперименты с опасными веществами! Я вообще ничего страшного не делала! Я ПРОСТО УПАЛА С ЛЕСТНИЦЫ! И…

И умерла.

Да, я умерла — там, в своей прошлой жизни. И правильнее сказать «будущей»? Ведь я и так это поняла. Это вообще было единственным, что я поняла в тот момент.

А затем очнулась здесь…

Выходит, меня занесло в прошлое после смерти? И не просто в прошлое, а в прошлое моей прабабушки?.. И теперь я буду жить новую жизнь — мою-её жизнь?.. Заново?..

— Ничего, сударыня, ничего, — стал успокаивать меня доктор, наверное, заметив признаки ужасающего осознания на моём лице. — Вам лишь требуется отдых да хороший уход. Остальное выправится.

— Доктор, — я глянула на него с мольбой и надеждой, — а я теперь… останусь хромой? Навсегда?..

———————————

* — Анна имеет в виду дату появления рентгеновского аппарата в России. В январе 1896 года физик Александр Степанович Попов создал первый в России рентгеновский аппарат и сделал первую рентгенограмму в стране. А датой рождения лучевой диагностики считают 8 ноября 1895 года, когда немецкий учёный Вильгельм Рентген открыл Х-лучи. 

Я ожидала чего угодно, но только не того, что доктор… рассмеётся.

— Ну-ну, сударыня, — сдержанно посмеиваясь, он по-отечески похлопал меня по ладони, — откуда же мысли такие? Мне доложили, что вы тут в некотором роде пытались совершить побег, — врач глянул на меня с добрым укором. — Ну-ка, давайте-ка пройдёмся вместе. Только спокойно, без спешки.

Врача я решила послушаться. Может, и не доверяла полностью медикам, но доктора всегда внушали мне уважение, пусть даже, по моим меркам, сейчас передо мной находился врач из далёкой эпохи — многого этот мужчина мог не знать из того, что известно его коллегам в двадцать первом веке. И всё же для своего времени он наверняка был человеком образованным — уже это вселяло надежду.

Во второй раз я поднялась с кровати под чутким руководством доктора.

— Вот так, Анна Сергеевна, без суеты. Чувствуете болезненность?

— Немного, — призналась я, ступая по полу уже без прежней прыти.

Да, нога побаливала, но не катастрофично. Я чуть прихрамывала, но вовсе не так, чтобы умирать от боли. Я хорошо помнила, какими были ощущения после перелома шейки бедра. Тогда я встать не могла.

Подозреваю, что и с моей прабабушкой случилась примерно та же травма. Просто в том времени её не смогли вылечить как следует — тогда ещё не существовало настолько сложных операций эндопротезирования. Вот и срослись у неё кости как попало, отчего и здоровье её окончательно подкосилось, и хромота осталась на всю жизнь.

Однако в нынешней реальности (которую я пока с трудом воспринимала реальной) фатального перелома не произошло.

Почему?..

Получается, это некая новая версия событий… И в этой версии, Анна Сергеевна также упала с лестницы, однако повреждения её оказались не столь значительными. Хотя… это как поглядеть. Ведь вместо Анны Сергеевной Некрасовой сейчас на её месте была я — Анна Петровна Лебедева.

А что же стало с настоящей Анной Сергеевной? Куда подевалась моя прабабушка, если я заняла её место?.. Вряд ли кто-то мог бы мне дать внятный ответ на этот вопрос. Для себя я нашла два варианта.

Первый — мы поменялись местами. И в этом случае, честно говоря, не завидую моей прабабушке. Ну, сами посудите: очнуться в прошлом — это ещё цветочки. Как-никак какая-то информация о прошлых эпохах у потомков имеется. И уж тем более — у меня, потому что я любила историю. Но совсем другое — перенестись в будущее. В будущее, о котором ничего неизвестно, совершенно ничего! Представьте, какой ужас будет ждать такого путешественника во времени. Если уж я до сих пор не могла отойти от шока, с моими-то довольно крепкими нервами, то что говорить о прабабушке, которая, очень вероятно, была девушкой кроткой и застенчивой. Я так рассуждаю, потому что уверена — была бы Анна Сергеевна пробивной девицей, нищета бы ей не грозила.

Второй вариант — моя прабабушка умерла. Я умерла в будущем и перенеслась в прошлое, а она умерла в своём прошлом, но уже никуда не перенеслась. Её душа упокоилась и ныне пребывала с Богом. Возможно, так даже лучше для неё. Мучения и тяготы прошлого ей стали уже нестрашны.

Зато они стали страшны для меня. Одно радовало — как минимум, хромоты я, кажется, избежала, а значит, новая версия событий может быть другой и во всём остальном. Стало быть, мне дарован шанс исправить несчастную судьбу. И не только моей прабабушки, но и её дочери, и её внучки, и… собственную?..

Оставалось непонятно, при такой перемене появлюсь ли я вообще на свет? Другой сценарий может предполагать других участников, верно же?

Но сейчас не это меня по-настоящему волновало. Меня волновало то, как выжить в новом для меня мире, в новых обстоятельствах, в новой, если так можно выразиться, «оболочке».

Однако я для себя пришла к главному выводу: я жива, а это уже немало. А покуда человек жив, ещё есть шанс многое изменить. И я приложу все усилия к тому, чтобы даже после такого жуткого падения, к счастью, не ставшего фатальным, Анна Сергеевна Некрасова смогла оправиться — не только физически, но и морально, и духовно, и… финансово.

О последнем мне как раз вовремя напомнила мадам Дюпон:

— Mademoiselle Некрасова, s'il vous plaît, пожаловать к мadame Барятинская. La situation financière de votre père nous oblige à prendre une décision urgente concernant votre séjour dans cet établissement. («Финансовое положение вашего отца вынуждает нас принять срочное решение в отношении вашего пребывания в этом учебном заведении»)

Я бросила взгляд на Лидию Матвеевну. Та с явной неохотой кивнула, подтверждая слова француженки.

Ну, что ж, я хотя бы убедилась, что почти твёрдо стою на ногах. А это уже немало. Теперь пришло время сделать первый действительно важный шаг в своей новой жизни.