Учительница и королевский трутень

— Дорогая Лариса Ивановна, знаете ли, эти экскурсии в мир якобы кентавров и прочей древнегреческой чепухи мне кажутся растлением аутентичного самобытного народа. Все эти заповедники… чистая коммерция, чистый вред!

Ксения Никифоровна, в иллюминатор неодобрительно наблюдая, как «Союз-2223» выруливает на стартовую дорожку, давила лимонную дольку в стакане с чаем и одновременно размачивала в нём сушку.

— И кресла эти узкие! — она раздражённо загремела ложечкой, и жёсткие складки у рта застыли в гримасе отвращения.

— Да, кресла узковаты, — Лариса Ивановна похвалила себя, что перед отпуском сделала над собой усилие, скинула восемь килограммов и в кресло экономкласса влезала гораздо успешнее коллеги.

Но в остальном всё было хорошо. Стабилизаторы туристического межпланетного «Союза» позволяли не чувствовать никаких сотрясений даже при взлёте в стратосферу, только картинка за стеклом иллюминаторов менялась да уши слегка закладывало. От смены давления помогал чай с лимоном, и стюардессы разносили его по салону.

Ксения Никифоровна всё говорила, Лариса же отстранённо думала, опустив глаза: «Вот, лет через двадцать и я такая буду — толстая от сидячей работы, выгоревшая, всем недовольная… в частную школу, что ли, пойти? Так детки начальников всяких, может, ещё хуже, а уж родители… А как на нашей работе не выгореть? Это ж педагогом от Бога надо быть, да и детей беззаветно любить — тоже дар Божий. Впрочем, таких быстрее всего из этой сферы выкидывают… вон, где сейчас Елена Ивановна? Кажется, в цветочной лавке работает».

Хотелось заткнуть уши наушниками, но неудобно было старшей коллеги. К тому же злопамятность и самодурство Ксении Никифоровны хорошо были известны всему коллективу средней школы номер тридцать города Череповца, и приходилось кое-как прислушиваться

— И мы-то ведь с вами, милая, понимаем, что зарплата наша — тьфу! Доплаты да звания за конкурсы получаются, а что там с общим развитием деток будет, это уж родительская забота.

«Уж ты-то, грымза, хорошо понимаешь», — Лариса вздохнула, но вслух, понятно, ничего не сказала.

Ксения Никифоровна конкурсы всякие часто выигрывала, Учителя Года недавно взяла. Лариса же со своими второклашками в первый раз выиграла, и, как полагала, в последний: пока она шестерых из двадцати восьми натаскала петь, плясать и отвечать на вопросы, чтобы выиграть всероссийский конкурс «ПДД знай — по дороге не гуляй!», остальные в забросе совсем оказались. Неправильно это было. С точки зрения педагогики. Хоть не было в Ларисе Ивановне божественного горения, и детей она любила умеренно, а всё-таки жить дальше собиралась по-иному. Высказывать это Ксении Никифоровне не стала — та только обсмеяла бы.

Лариса потыкала ещё в лимон, повздыхала и решила, что у каждого своя правда, и нечего к пожившим людям со своей лезть. Что ж, значит, больше путёвки на экзотическую планету ей не дадут, а на зарплату учительницы путешествовать не выйдет, так что надо порадоваться и запомнить всё как следует.

***

Сначала-то запоминать было нечего: «Союз» межгалактическим только что звался, а на настоящий межгалактический круизный лайнер пересадка была на Марсе, в крупном космопорту.

Но, когда корабль вынырнул с теневой стороны планеты, экономкласс всё равно восхищённо прилип к иллюминаторам — цветение марсианских яблоневых садов считалось одним из самых прекрасных зрелищ в Солнечной системе. Заход был продуманным, отработанным — в динамиках зазвучало:

Жить и верить — это замечательно!

Перед нами небывалые пути.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести!

Лариса Ивановна, затаив дыхание, смотрела на красный цветущий океан, а стюардесса задушевно вещала про гениальное предвиденье поэта Долматовского, в честь которого был назван сорт яблонь, в промышленных масштабах культивировавшийся на Марсе, да про преимущества развитого социализма, благодаря которому Земля смогла в двадцать втором веке войти в Галактическое Содружество.

— Конечно, далеко бы мы на «Союзе» улетели, кабы не содружество это. Так бы и сидели в своей системе со своим социализмом, — желчный сухой шёпот Ксении Никифоровны впечатление почти не портил, но без него было бы лучше.

Шепоток был заглушён торжественным:

— Товарищи! Приветствую вас в межпланетном космопорту имени Юрия Алексеевича Гагарина! — корабль легко, не тряхнув, приземлился и покатил по дорожке мимо двухсотметровой статуи первого космонавта Земли.

Остановился — и салон взорвался аплодисментами, не унимавшимися, пока командир экипажа не вышел кланяться и благодарить.

Соскочив на ждущую внизу гравицапу и попрыгав весёлым дельфинчиком в волнах оранжевого псевдошёлка, гасящего колебания, Ксения Никифоровна, отдуваясь, сварливо сообщила:

— Хорошо в этот раз посадили, и аплодировали умеренно. Хорошо.

У Ларисы Ивановны опыта не было, она недоуменно спросила:

— Чем хорошо?

— Когда долго хлопают, экипаж, бывает, «на бис» сажает, а мне и одного раза много, не те мои годы, чтобы туда-сюда летать зазря.

Годы Ларисы Ивановны позволяли, и она втайне пожалела, что ещё раз не сможет посмотреть на цветущие сады.

Однако рейс был туристический, и гравицапа, хлопая оранжевыми крыльями, как скат плавниками, облетела титанический памятник — вблизи и не понять было, что это, но круги становились всё шире, поднималась она всё выше, и вот уже с высоты птичьего полёта сквозь прозрачное брюхо гравицапы стало видно и знаменитую улыбку, и руку, которую первый космонавт протягивал к небесам — и к тем, кто смотрел на него сейчас.

— Вот каждый раз как будто на тебя смотрит, — Ксения Никифоровна поёжилась, и, привычно перекрестившись, забормотала: — Спаси и сохрани во тьме неведомого, Первый и Лучший.

Лариса Ивановна тоже перекрестилась — лет сто назад Юрий Алексеевич был канонизирован и считался покровителем путешествующих в космосе. Но молилась рассеянно, а сама всё смотрела на кроваво-красный цветущий океан, обступавший космопорт и расстилавшийся до горизонта.

Яблони сорта «Евгений Долматовский» напоминали скорее могучие дубы — чьими генами, кроме иных прочих, модифицировались яблоньки, чтобы жить на Марсе, даже и терраформированном. Яблоки вырастали огромными, красномякотными и были в сыром виде малосъедобны, но считались истинно молодильными: лечили лучевую болезнь, рак и много что. Спрос на препараты из них до сих пор существенно превышал предложение, и освоение Марса шло ускоренными темпами.

***

Космопорт возник из вроде бы прозрачного воздуха внезапно: многослойная разноуровневая защита позволяла увидеть его только при непосредственном приближении. По многочисленным голоизображениям Лариса Ивановна знала, что он похож на огромную радиолярию, растопырившуюся в пространство лучами. Живьём восхититься архитектурным шедевром легендарного Дар Ветра не получилось; боковым зрением она уловила движение, как будто чудовищное щупальце протянулось, и наступила темнота: биозахват втянул их внутрь, чтобы тут же выплюнуть на один из терминалов, которыми были усеяны стены космопорта.

В первые секунды невозможно было ни о чём думать: гравитация в три раза меньше земной доставляла странные ощущения — от того, что усилие, требуемое для шага, заставляло подпрыгнуть мультяшным зайцем, и от неприличного ощущения, что некоторая часть тела, всегда казавшаяся тяжёлой, стала легка и норовит зажить отдельной весёлой жизнью. Подавив в себе желание поглубже упихать оную часть в лифчик, Лариса Ивановна огляделась и обомлела: небольшой относительно терминальный балкончик уже спустился, и на неё сверху надвигалась чешуйчатая лапа с когтями. Испуганно шарахнулась и под визг куратора группы («Я же говорила, все идём за жёлтым зонтиком, не стоим, двигаемся!») ошалело смотрела, как совсем рядом становится, пружиня, нога огромной птицы («Ах да, нелетающие с планеты Рухх») — Лариса Ивановна всё задирала голову, и где-то в вышине увидела топорообразный клюв и с любопытством скошенный вниз красный глазик. И тут же Ксения Никифоровна дёрнула её за локоть:

— Дорогая, смотрите под ноги, вы едва не наступили на ксеносов! — и, шёпотом: — Тьфу, тараканы тараканами!

Лариса молча, сглатывая, смотрела, как уезжает крохотная самоходная тележка, которой управляют длинноусые шестиногие ксеносы. Тележка, в отличие от Ларисы, ловко лавировала и ксеносы вид имели бодрый.

Это казалось восхитительным, и, пока вся группа закупалась в дьюти-фри вытяжкой из молодильных яблочек, ликёром из них же и головидео, Лариса Ивановна сквозь стеклянную стену магазина с придыханием рассматривала делегацию Заоласса.

Большинство инопланетян всё-таки выглядели гуманоидами, но уж эти были ксеносы так ксеносы!

Не так давно вся сеть была забита новостями на тему прибытия заоласского полномочного посла. Война с заолассцами, начавшаяся легко и естественно, закончилась случайно. Первооткрыватели их планеты просто не восприняли гигантских инсектоидов разумными, а те посчитали их захватчиками. Пока разобрались, успели покрошить несколько космических флотов, и перевес был отнюдь не на стороне Федерации, поэтому над кое-как установившимся миром тряслись и в сторону заолассцев дышать боялись. Разумные-то разумные, но инсектоиды. А никаких ценных ресурсов на их планете не нашли. Будь там залежи аквалида, например… а так сплошные убытки. Проклятые заоласские монстры сеяли смерть, и ничем эта война не окупалась.

И вот сейчас Лариса Ивановна смотрела, как похожие на помесь танка с богомолом белёсые, в розовых пятнах боевые морфы инсектов цокают по зеркально отшлифованным плитам космопорта. Иззубренные конечности с хрустом крошили камень, крошево брызгало в стороны. Следом ехал робот, тут же заращивавший и полировавший пол, а навстречу инсектам уже улыбалась делегация Земли. Ларисе Ивановне показалось, что она видит главу МИДа; тот во всех диапазонах излучал радость от встречи. Всмотрелась в толпу морфов, желая разглядеть посла: она полагала, что это будет мозг на тоненьких ножках, у заолассцев разные касты выглядели по-разному, а посла по головидео не показывали. Заолассцы к себе не больно-то пускали, во всяком случае, от присланных к ним уже после заключения мира ксенобиологов не было ни слуху ни духу, а в материалах, отснятых во время скоротечной войны, информацию можно было почерпнуть только о боевых формах — исключительно разнообразных и эффективных. От мелких ядовитых мошек до мегаложужжелиц, плюющихся плазмой в стратосферу. Поэтому стоило предполагать, что для контакта тоже будут использовать что-то узкоспециализированное. Всматривания не дали ровным счётом ничего, сквозь строй белёсых крабоног с шипами никакого экзотического мозга Лариса Ивановна не разглядела, только в глазах зарябило.

Отвернулась со вздохом: вдруг показалось, что уже и напутешествовалась.

«И чего мне дома не сиделось… ну ладно, на всю жизнь насмотрюсь зато. Надо маме всё-таки крем омолаживающий купить, она порадуется, на Земле-то на порядок дороже, не подступишься», — и она развернулась к полкам с товарами.

***

Модуль для перемещений в гиперпространстве был вовсе не такой белоснежный, как на рекламных картинках, а со вполне отчётливыми следами окалины. Ксения Никифоровна немедленно заворчала: «Конечно, кто будет чистить и красить, не послов, чай, возят!» — заоласскую делегацию она тоже видела.

Голографическая стюардесса, жизнерадостно сообщившая: «В нашем корабле на любой тучность фигура подгонка места есть», проводившая вглубь салона и предложившая вполне себе узкие креслица, довела заслуженного педагога до белого каления.

— Милочка, как мы сюда вообще поместимся?! Они же должны точно подгоняться по фигуре!

«А сдерживается, знает, что за любой скандал на галактических линиях моментально чёрную карточку получит», — Лариса Ивановна старалась и не могла сдержать тихенькое злорадство, пока коллега пушилась:

— Если вы не в состоянии помочь, позовите стюардессу из бизнес-класса, там люди работают!

Голограмма невозмутимо талдычила:

— На кораблях класса «С» автоматический подгонка параметр антиграв отсутствие есть, пожалуйста, следовать инструкция.

Перед Ксенией Никифоровной появился голографический пульт управления. Стюардесса продолжала:

— Запустить, пожалуйста, канал настройка. Ввести, пожалуйста, точный рост, вес, объём грудь, объём талия и объём бёдер ваша есть.

Ксения Никифоровна зашипела:

— Вы тут что, одичали вконец? Я не знаю!

— Прошу, уважаемый клиент, записывать и вводить: согласно стандартный датчик биометрия — рост сто пятьдесят сантиметр, вес сто три килограмм, — дальше бездушная машина при всё честном народе перечислила объём того-сего.

Настроили кое-как. Но всё равно при ускорении вдавило в эти кресла-люкс с антигравами, как изюмину в тесто. А вышли в открытый космос — от невесомости тошнило аж пару минут, пока они не стабилизировались. Да ещё и тряхнуло, когда модуль встал на причальный стол — так можно и язык себе откусить, пожалуй.

— Техника на грани фантастики! — Ксения Никифоровна напоминала закипающий чайник и только что паром из ноздрей не дышала, прочувствованно ругаясь: — Собака голографическая, марсианская! Ноги моей больше на линиях этих не будет! Только с живыми!

Бесчувственные голографии сопровождали двигавшееся между рядами оборудование для погружения в сон — человеческий организм прыжок в гиперпространстве лучше переносил в этом состоянии. Усыпляли стандартно, давая вдохнуть сонный газ, трубку подсоединяли к индивидуальной маске.

«Что ж, проснусь уже рядом с Новой Аттикой», — Лариса надвинула маску на лицо, закрыла глаза и поглубже вдохнула пахнущий черёмухой газ.

***

Проснулась с больной головой от резкого пищания и сирен. Багровые всполохи аварийного освещения тревожно мигали, это ощущалось даже с закрытыми глазами. Во рту словно кошки ночевали, язык распух и не ворочался.

«Наверное, авария. Чёрт меня дёрнул в путешествие податься. Надо посмотреть, что там, нечего разлёживаться», — Лариса Ивановна с трудом открыла глаза и тут же распахнула их: в багровой полутьме между рядами двигались тени. Одна из теней уставилась на неё окулярами прибора ночного видения, и Лариса Ивановна поняла, что ей очень не повезло.

Вот просто поняла, и всё тут. Не будет никакой Новой Аттики, и маму она больше не увидит, потому что закончит жизнь на нелегальной плантации сельхозрабыней. В лучшем случае. Космические работорговцы, со слов правительственных информационных средств, были исчезающе редки, а то, что корабли иногда пропадали — что ж, космос на то и космос. Однако по статистике на дороге под машину попасть было легче. Да что там, даже быть съеденным краснокнижной акулой вероятность была выше, чем пропасть в космосе.

Но Лариса Ивановна пропала. Подумала, как мама заплачет и что кот осиротеет, и сама тихо заплакала.

Лиц пиратов никто так и не увидел, голоса же звучали потусторонне, изменённые трансляторами. Это вселяло хоть какую-то надежду: раз боятся быть опознанными, значит, будет кому опознавать.

Пассажиров, как скотину, перегнали в пристыкованную баржу. Кто не понимал или возмущался, получал тычок электростаннером, и все быстро всё поняли. Кладь разрешили взять с собой — впрочем, в барже уже ждала грузовая платформа, и очередная чёрная тень, стоявшая рядом, велела скидывать вещи туда.

Обыскали выборочно — тех, у кого заподозрили наличие оружия. Не нашли ничего, по каковому поводу один из пиратов презрительно сплюнул и обозвал пленников «турыстами» и «шпаками». После чего отобрали личные компы и украшения, даже бижутерию. Видно, у пиратов в хозяйстве ничего не пропадало. Пленникам оставили только одежду.

Кресел никаких не было, не говоря уже об антигравитационных, и это сразу хорошо прочувствовалось: когда баржа отчалила, даже от лёгкого толчка люди попадали. Лариса Ивановна, упав, так и осталась сидеть — пол был металлический, холодный и загаженный, но ещё раз наткнуться на ребристую стенку, с которой даже обшивка была ободрана, не хотелось.

Пираты ушли (платформу везли с собой), переборка за ними с шипением закрылась. Тут же стало темно и наступила невесомость.

«И то правда: с чего бы им на нас ресурсы тратить», — Лариса побарахталась, натыкаясь на других бедолаг, нащупала ребро стенки и уцепилась за него.

Стенка тряслась, потом загудела — и желудок подкатил к горлу. Не в состоянии сна редкий человек мог перенести гиперпрыжок без тошноты, головной боли и ломоты в теле, но на сонном газе, похоже, тоже экономили.

Сначала это было чистым адом, с криками и плачем во тьме, потом боль и тошнота утихли. Лариса прижималась горящим лицом к холодному металлу, носоглотку жгло от рвоты. Сначала прикосновения приносили облегчение, потом стена стала совсем ледяной, пальцы начали мёрзнуть, пришлось её отпустить.

Время в этом аду шло медленно, даже придремать в невесомости не получалось, тела всё время касались другие люди; по лицу мазнула липкая и остропахнущая субстанция — всё, что пленники извергли, плавало вокруг, никуда не делось. Лариса в ужасе и омерзении скукожилась, приняла позу эмбриона и закрыла лицо руками.

***

Шипение открывающейся переборки и вспыхнувший свет облегчения не принесли: со светом пришли и пираты.

— Сейчас включим гравитацию, сползайте вниз, кто не хочет слететь.

Кое-как, перебирая затекшими руками по стене, Лариса спустилась, и тут же на неё как будто медведь упал: тело, пережившее гиперпрыжок, болело, и гравитация усугубила ощущения.

— Наблевали хуже свиней! Помнишь, кэп, мы свиней перевозили — и те такой грязи не развели! — один пират, похоже, помоложе и поразговорчивей, порывался сказать что-то ещё, но тот, кого он назвал кэпом, коротко велел заткнуться.

Лариса, с трудом поднявшись, посмотрела на затоптанный пол и поняла, почему он загаженный: от предыдущих таких перевозок его если и убирали, то абы как. Впрочем, себя она уже ощущала загаженной не меньше. Очень хотелось в туалет и почистить зубы, но этого, похоже, предлагать никто не собирался.

Пираты ходили по ангару, тычками поднимая тех, кто сам не встал:

— Хорош лежать, встать и построиться!

Пленники, наконец, были выстроены.

Кэп пошёл вдоль угрюмо переминающегося, озябшего ряда, тыкая выключенным станнером:

— Ты, ты, ты и ты… вы двое, ты и ты. Выйти, — и, обернувшись к молодому, сопровождавшему его: — Этих Гнилому.

Лариса Ивановна сжалась от ужаса и отвращения, когда молодой указал на неё:

— А эту? Тоже в бордель сгодится. Вон сиськи какие!

Кэп цыкнул на него:

— Жируха, некондиция. Гнилой цену сбивать будет. Обезьяны за эту больше заплатят. И заткнись уже, добром прошу.

Отобранных увели. Муж, вступившийся за жену, получил полный разряд и валялся в отключке. Остальные угрюмо расползлись по углам. Свет ожидаемо потух, гравитация исчезла. Ни кормить, ни поить пленников не стали.

Следующий прыжок она перенесла легче: желудок был пуст, накатывающая слабость скрадывала боль. Очнулась от света, резанувшего по глазам: дверь снова отъезжала в сторону. Не дожидаясь команды, неуклюже подплыла к стене, спустилась.

В этот раз в неё ткнули сразу же. Пока кэп выбирал дальше, молодой подошёл поближе. Смотрел на Ларису, а говорил с тем:

— Я её помну пока? Обезьянам ещё и лучше, фаршированная будет! — и загоготал.

Лариса Ивановна бездумно, от души плюнула в чёрную, скрытую маскировкой харю и в ответ получила в глаз, только голова мотнулась.

Отстранённо подумала: «Ну надо же, а ведь небольно совсем… это у меня стресс?»

Молодой схватил за плечо, толкнул к выходу. Вспомнились практические советы, как избежать изнасилования, и, жалея, что больше не тошнит, Лариса Ивановна расслабилась и сделала то, что давно хотела и стеснялась: освободила мочевой пузырь. Плотные брюки моментально промокли, жидкость потекла по полу.

С той же отстранённостью и где-то даже удовлетворением выслушала оскорбления, понимая, что дурацкий неприличный совет, кажется, помог.

Молодой ударил ещё раз — больнее. В голове зазвенело. Кэп остановил:

— Хорош товар портить. Не хочешь трахать — оставь в покое.

Молодой буркнул:

— Я себя не на помойке нашёл, — и оттолкнул Ларису.

Отобранных, человек двадцать, загнали в шлюп и заставили, скучившись, сесть на пол.

Перегрузки при входе в атмосферу и торможении тоже были не сахар, но Лариса Ивановна иррационально радовалась, что, наверное, скоро вдохнёт нормальный воздух: сухой корабельный, воняющий рвотой, мочой и потом, а пуще ужасом и безнадёжностью, успел опротиветь. С сочувствием косилась на отобранную в ту же группу Ксению Никифоровну, жёлтую и молчаливую — видно было, что не по годам и не по здоровью ей всё это.

«Впрочем, что я, сама, небось, такая же, кому ж это по здоровью-то, — глаза начинали заплывать, голова кружилась и мутило, мокрые штаны жгли нежную кожу промежности, — хорошо хоть, стесняться некого, всем наплевать, каждый в своём несчастье. А эти, другие — разве ж они люди?».

Воздух иного мира не принёс облегчения, ворвавшись в открытый шлюз волной горячего пара.

У Ларисы один глаз совсем закрылся, второй видел плохо, и фигуры встречающих дикарей казались размытыми пятнами, но одеты они почему-то были в цивилизованную яркую одежду и блестящие побрякушки.

«Видно, не мы здесь первые… Вон, и сесть-то получилось только на прибрежную полосу, везде деревья. Ад, зелёный ад», — корявые мрачные деревья, вытарчивающие из земли на огромных корнях, свисающие с них бороды мха, гнилостные испарения, которые даже у крохотной речушки не рассеивались — это и вправду был тропический ад, а не курорт.

Спутникам кэп велел оставаться у шлюпа, напомнив, чтобы не в игры резались, а сторожили, «а то обезьяны опять что-нибудь украдут», а сам с вождём двинулся по узкой тропке, и следом воины погнали пленников.

В процессе торговли вождь угощал — чем-то пьяным, судя и становящимся всё громче голосам. Сидели они под навесом, воины в тени хижин, и только земляне жались на солнцепёке, в центре деревенской площади, окружённой со всех сторон хлипкими хибарками и наступающими джунглями.

Солнце кувалдой било по голове, дышать испарениями джунглей было тяжко, и Лариса почти отключилась. Пришла в себя только когда один из дикарей толкнул её копьём и жестами показал, что нужно раздеться. Лариса оглянулась беспомощно — сотоварищи по несчастью тоже раздевались, складывая одежду в кучу. Сочтя сопротивление плохой идеей, почти с облегчением избавилась от вонючих мокрых тряпок. Про заколку забыла — и грубая рука содрала её с волос, тут же рассыпавшихся шелковистой волной. Дикари заинтересованно загомонили, начали хватать за пряди. Животный ужас скрутил Ларису Ивановну снова — знала она, что без одежды выглядит лучше, чем в ней, и что рыжие волосы, если распустить, внимание привлекают. Дома-то на элегантную одежду денег не хватало, а дешёвая была либо вульгарной, либо мешковатой. Лариса Ивановна выбирала мешковатую, лишнее внимание было ни к чему — не нравились ей сальные взгляды и прочее, к ним прилагавшееся. Матушка уж давно поговаривала, что, если не замуж, так хоть ребёночка завести для себя, но Ларисе и с котом жилось хорошо. Пока в путешествие не отправилась.

Оглянулась безнадёжно — и не поняла сразу, что господь прислал ангела во спасение, это уж потом дошло. Выглядел ангел полуголой бабищей, коричневой, как и прочие дикари, и визжал с яростью, а следом двигался сонм похожих. Мужики резко сдулись, заюлили — даже Ларисе, без знания языка, оглушённой и с заплывшим глазом, это понятно было.

Дальше всё быстро было: собрали пленников и снова куда-то повели, уже дикарки.

Лариса спотыкалась, и Ксения Никифоровна взяла её под руку. Пока шли, тихо говорила:

— Взяли за нас раковины какие-то и слитки… задорого, наверное, в цивилизации продаётся, редкое что-то.

Лариса непослушными губами шепнула:

— А расплатились крадеными нами. Сплошной доход.

Ксения Никифоровна невесело хмыкнула:

— Известное дело: краденая кобыла дешевле купленной, — помолчала и добавила: — Повезло вам, дорогая, что бабы местные вовремя пришли.

Вздохнула, снимая одну из резинок, державших её куцый седой хвостик:

— Вот, уберите волосы.

Лариса Ивановна тоже вздохнула, взяла резинку и согласилась:

— Да, повезло.

«Только надолго ли?» — и старательно соорудила как можно более противную тугую гульку.

***

Дышать по-прежнему было нечем, жаркий тяжёлый воздух с трудом всасывался. Налетел мелкий гнус, жалящий, как раскалённое железо, и лезущий в глаза и в ноздри. Местные бабы как и не замечали, а пленникам приходилось туго. Ларису же Ивановну и родные комары всегда любили более прочих — она валила это на тонкость кожи, сквозь которую твари чуяли кровь. Одна радость, что не связали, и можно было хоть как-то отбиваться, но помогало плохо, на запах давленых мошек налетали новые полчища.

В пещере, в которую их привели, дышалось полегче, и гнус отстал. От входа было видно, что пещера сквозная, проточенная ручьём через узкую каменную гряду, и что оба входа перекрыты решётками. Охранницы расплели грубые верёвки, двое из них с натугой приподняли решётку, остальные жестами показали пленникам, чтобы заползали.

Лариса проползла, голой спиной почувствовав шероховатость верёвок и гладкую скользкость стволов, похожих на бамбук.

Когда решётка захлопнулась, Лариса Ивановна первым делом, не подымаясь, заползла в ледяную воду ручья и напилась. Потом отмылась, как смогла. Шатаясь, вышла и только тогда увидела, что в пещере были ещё люди. Но ей было не до людей; добрела до наваленных в углу огромных каких-то листьев и отключилась.

Очнулась в середине следующего дня от того, что пнули. Скорчилась, забиваясь глубже в угол, с трудом разлепила заплывшие, тут же заболевшие даже от рассеянного света глаза: над ней стояла дикарка. Бухнула грязную миску из половинки какого-то здоровенного ореха и жестом показала, что нужно есть.

Грязно-зелёное месиво в миске аппетита не вызывало. Ларису знобило, и есть она не хотела. Отрицательно покачала головой, отодвинула миску — и тут же плечи обожгло болью. Дикарка грубо прикрикнула, отводя плеть для замаха, снова повелительно указала на миску. Лариса поняла и потянулась к еде: ложки не было, пришлось загребать рукой. Месиво оказалось кашей, похожей на просяную, но из зелёного зерна, и запах у неё был землистый, чересчур насыщенный, с резким оттенком то ли травы жжёной, то ли пластика. Вкус соответствовал.

Всё время, пока пленница давилась, дикарка стояла над душой, и толстая плеть из грубой кожи покачивалась перед лицом Ларисы.

После еды дикарка заставила подняться и ощупала, как скотину — и Лариса выдохнула от облегчения, когда та отошла, забрав пустую посуду. Остальных пленников кормили так же: те же миски, те же коричневые бабы с плётками.

После их ухода Лариса хотела было подойти, посмотреть, есть ли охрана и крепко ли заперта решётка, но не смогла, и обессиленно привалилась к стене, морщась от боли в растянутом желудке.

«Да и что подходить, на что надеяться? Вон сколько народу, уж всё, что могли, прощупали. И нас здесь, похоже, откармливают на мясо».

Голова болела, перед глазами плавали мушки, свежие рубцы поднывали — она кое-как устроилась на животе и уплыла в болезненную дрёму.

Вечером пришлось съесть такую же миску, и желудок спустя небольшое время настоятельно потребовал облегчения, пришлось пойти искать угол потемнее. Угол нашёлся по запаху. Возвращаясь и придерживаясь за стену, смотрела Лариса в пол и почти уткнулась в двоих мужчин. Попыталась обогнуть, предполагая, что они идут в тот же отнорок — не пропустили. Мелькнула мысль, что товарищи по несчастью хотят познакомиться, поддержать, но что-то в вороватых движениях навело на мысли о худшем.

«Ну куда им, смерть близка, почему не вести себя, как люди?», — подумала вымученно, а сама собралась, подхватила с пола камень и пружинисто распрямилась, оскалилась не хуже дикарок.

И узнала о себе, что она дура-баба, не желающая напоследок получить удовольствие. Молча слушала оскорбления, отслеживая движения, готовая защищаться, но шакалы ушли.

От облегчения ноги стали ватными, затрясло, и Лариса с трудом добралась до места. Камень не выбросила, так и сжимала в руке. Нагота, на которую она не обращала внимания (и без того полно печалей!) начала смущать. По всему выходило, что товарищи по несчастью не такие уж и товарищи. Эти мысли подтвердила и Ксения Никифоровна:

— Не хотела вас будить, дорогая, но на ночь лучше устроиться с другими женщинами. Безопаснее, — в полутьме не видно было, но слышно по дыханию, что она сжимает губы в привычную недовольную гузку. — Кто один спит, к тому ночью… прийти могут. Раньше-то, говорят, и вовсе лютовали, да потом самых лютых съели, так что сейчас хорошо, тихо. Кто вместе спит, тех не трогают.

Но тем же вечером её отселили. После с трудом съеденной миски с мерзкой кашей Ларису ощупало уже несколько дикарок. Полопотали между собой и отвели в стоящую в углу клетку из того же скользкого тяжёлого дерева. Маленькая, не выпрямиться, в полтора Ларисиных роста в длину и в ширину.

«Похоже, оценили деликатесность и сюда законопатили, как поросёнка на выкорм, чтобы с жирку не сбрыкнула», — думалось мрачное, но чувствовалось и облегчение.

Товарищи по несчастью не достанут. Хорошо.

Плохо же во всём этом было то, что пить приходилось из затхлой половины ореха, а воду в ней меняли раз в сутки, и по делам ходить в такую же половинку, которую вместо крышки накрывали листом. Это тоже убирали раз в сутки. А кормить начали три раза, и миску наваливали верхом. Ларису как-то стошнило, и её избили плетью. С тех пор рвотные позывы при дикарках она мучительно сдерживала, а потом желудок и сам успокаивался, и потихоньку привыкал и к порциям, и к растянутости. Двигаться в клетке было почти невозможно, разносило Ларису Ивановну с этой каши не по дням, а по часам. Двух недель не прошло, а фигура с формами, но и с талией начала приближаться к очертаниям шара.

И — каждый вечер кого-то уводили. Кто-то шёл сам, кого-то волокли, оглушив дубинкой. Назад, само собой, не возвращались. Зато привели новых пленников. Они кинулись пить, но один встал у входа, осматриваясь. Заходящее солнце подсвечивало силуэт — и Лариса Ивановна, удивляясь, что в такой ситуации может думать об этом, всё-таки отметила, что он хорош собой.

Ни на кого Лариса не смотрела, никого не слушала — потому, что в клетке сидела, это да, но ещё и из-за того, что ужасно было бы сблизиться и потом видеть, как человека уволакивают. А тут смотрела. Мысли в голове вертелись ну совершенно неподобающие, но приятно было их думать, а в последнее время так мало приятного случалось, что она не давила себя и расслабилась: «До странности радует глаз, а казалось бы, что такого? Если разобрать, то станет понятней? Гордая посадка головы, плечи развёрнуты, но не напряжены… нет, не то… выражение тела. Вот. У него доброжелательное выражение тела. Спокойное, без агрессии, без страха. Как будто одетый в приятной компании находится. Здесь никто так себя не ведёт. Потому что не с чего. Странный. Но хороший», — и она проводила взглядом золотистые, налитые силой плечи, ухоженные длинные волосы, мужественный профиль. Ниже старалась не смотреть. Потому что нехорошо пялиться. Надо уважать в человеке человека. Сама такого уважения Лариса Ивановна в последнее время почти не видела — тем более, не хотелось уподобиться.

«Какое красивое… воспоминание. Мне хочется запомнить этот свет и этого человека. Никогда таких красивых живьём не видела. Смазливых да, но это такой пустой вид красоты… и скучный. И хорошо-то как… это у меня, наверное, от несчастий и от стресса чувствительность повышенная», — подумала, и тут радость исчезла. Тянущая, намекающая боль внизу живота наконец осозналась и моментально привела в дурное расположение духа.

«Мало мне унижений и грязи всякой, ещё и это… и ни помыться, ничего», — в клетке сидеть и спать на земле, хоть бы и тёплой, очень надоело, и женские недомогания, и в нормальных-то условиях не украшавшие жизнь, сейчас вызвали злые слёзы и приступ тоски.

«Всё-таки возможность преодолевать огромные расстояния сделала жизнь такой непредсказуемой. Живёшь в двадцать третьем веке, а дикари съедят, как в каком-нибудь семнадцатом. Вот и весь прогресс».

Опустила голову, печально поковыряла палочкой землю и вздрогнула, когда совсем рядом спросили:

— Почему вы плачете?

Напряглась. Отползла в середину клетки, чтобы не дотянулись. Проморгалась, сглотнула ком в горле и посмотрела на спрашивающего.

Он улыбался тепло, всем видом демонстрировал расположение, смотрел строго в глаза, а не куда-нибудь — крыситься в ответ показалось глупым. Но и мрачную издёвку удержать не получилось, когда буркнула:

— Вы так спрашиваете, как будто руками любую беду развести можете.

Он пожал плечами, неопределённо так, и тут же, присев перед решёткой, представился:

— Кастелуччи. Альдо Кастелуччи.

Лариса вздохнула (придётся знакомиться, а кто его знает что ему надо… красавец, да… ну так и пусть бы глаз порадовал и мимо прошёл), но деваться было некуда, и вежливенько ответила:

— Лариса Ивановна.

И, приглядевшись получше, добавила:

— Товарищ, вы не похожи на итальянца.

— Я не землянин вовсе.

Лариса понятливо кивнула:

— А, просто корни итальянские… — и подозрительно спросила: — Господин Кастелуччи родом из Новых Штатов?

Приверженцам капиталистического строя удалось обосноваться на планете земного типа. Упятившись от мировой революции вместе со своими капиталами, там они и строили любезный их сердцу капитализм, эксплуатируя уже коренное население — впрочем, и тут следуя старинной традиции. Планета развивалась стремительно и славилась своими казино и прочими развлечениями.

«Интересно, кто он? Не похож на богача», — в представлении Ларисы Ивановны все богачи были старыми, толстыми (или болезненно тощими) и подлоглазыми.

«Голос какой красивый, низкий… и поставлен профессионально. Наверное, певец. А может, и жиголо. Не может просто человек так хорошо выглядеть».

Вслух спросила только первое, но господин Кастелуччи от звания певца отрёкся и мякенько сказал, что по дипломатической части подвизается. И тут же перехватил инициативу:

— И что это вас, Лариса Ивановна, в отдельной клетке держат? Вы опаснее прочих? — в голосе Альдо было умеренное любопытство и проблеск насмешки.

Лариса честно ответила:

— Думаю, деликатеснее… прочих.

Альдо всё-таки не удержался, скользнул взглядом вниз, но тут же отвёл глаза и раздумчиво, как будто сам с собой, проговорил:

— Ну да, логично: нежная кожа, сладкий запах… они вас специально раскармливают? Судя по непоражённым суставам, такой вес вы набрали недавно.

Первую фразу Лариса Ивановна благополучно пропустила мимо ушей, а вторая обескуражила и заставила взгрустнуть: «Господи, в кои веки хотелось бы хорошо выглядеть, а я толстая, грязная, в ссадинах и синяках! Про лицо лучше не думать, как оно там расцветает… И голая, и в вонючей клетке! Что ж, надо меньше думать о глупостях».

На молчание он отреагировал обеспокоенным:

— Я не был бестактен? Прошу простить, некоторые вещи…

Она сама не заметила, как перебила, совершая тем самым ответную бестактность:

— Альдо, вы врач?

Он вздохнул, слегка нахмурившись:

— Не совсем. В своём роде, — на изумлённо поднятые брови среагировал, поправившись: — Имею образование, но мало практики. Вы больны?

Лариса Ивановна, помявшись, всё-таки попросила:

— Альдо, я со спутницей в плен попала, — описала Ксению Никифоровну и печально добавила: — Я у входа сижу, мимо меня её не протаскивали. Но и ко мне она не подходила — возможно, больна… можете посмотреть, что с ней?

Альдо сходил и довольно быстро вернулся с отчётом. Ксения Никифоровна действительно была больна.

— Поражение печени, повышенное давление. Медикаменты, а лучше клиника поправили бы дело, но в наших условиях всё, что остаётся — покой.

«Что ж, её, может, и не трогают потому, что нездорова… много ли толку в проволочке, не знаю, но вдруг спасут», — подумала и тут же посмотрела на Альдо с безумной надеждой, тихо спросила:

— Вы полицейский? Нас нашли? — «Вдруг засланный?!»

Втайне она верила и надеялась, но старалась не слишком увлекаться мечтами. И всё равно огорчилась, когда он покачал головой:

— Не думаю, что полиция об этом месте что-то знает.

***

Вечером, когда дикарка открыла клетку, Лариса решила, что вот — смерть пришла, забирали обычно ближе к ночи. Но нет, её снова ощупали в несколько рук, полопотали и загнали обратно. Есть не заставили, и Лариса поняла, что смерть не вот, но близка. На ферме биомассы, где она в студенчестве подрабатывала, съедобных слизняков перед умерщвлением поститься заставляли день-другой, чтобы кишечник очистился.

Сползла по стенке и безнадёжно ссутулилась. Несмотря на жару, зябко обняла себя руками. Согреться было нечем, но догадалась распустить волосы, от их шелковистого тепла стало получше.

Альдо, так и не отошедший от клетки, индифферентно наблюдавший (и также индифферентно, даже с аппетитом, съевший миску зелёной дряни — «Ну да, он же голодный, наверное, сколько его везли… не успело опротиветь»), подошёл поближе. Он был приятен, напоследок хотелось поговорить и тепла человеческого.

Инфернальный инопланетный закат догорал, заливая пещеру красным, решётки косыми резкими тенями ложились на камни и песок, и Лариса, вздохнув, решилась:

— Альдо, мне кажется, что меня завтра… — и смягчила думавшееся «съедят», сказав иначе: — Заберут.

Он слегка нахмурился, спросил с недоумением, так, как будто не ожидал:

— Лариса Ивановна, мне показалось, что вы не понимаете их речь?

— Да ну, откуда, — она отмахнулась, — я, кроме русского, других языков не знаю, а это ж совсем неведомые инопланетяне!

— Да я б не сказал, что уж совсем неведомые, — Альдо раздумчиво повёл атласной бровью, — это видоизменённый, но всё-таки узнаваемый язык нигеро-конголезской группы, предположительно адамуа-убангийский диалект, причём крайне архаичный… полагаю, предки этого племени были зачем-то похищены на Земле, веке так в седьмом-восьмом, точнее не скажу. Возможно, какие-то исследования. А потом попросту отвезти до дома поленились и здесь выбросили. Другой гипотезы у меня нет. Пока, по крайней мере. Но если провести углублённые исследования, в том числе анатомические…

Лариса Ивановна, глаза которой уже стали размером с блюдце, не выдержала и потрясённо выдохнула:

— Господин Кастелуччи, вы великий филолог? — и крайне огорчённо выпалила: — Как же вы так неосмотрительно пиратам попались, не поберегли себя?! Мир так много потеряет… — «если вас сожрут» не выговорилось.

Кастелуччи, немного опешив, похоже, не знал, на какой вопрос отвечать, и смущённо признался:

— Да я в новом месте решил прогуляться, зашёл в бар, выпил этот ваш национальный напиток «водка», — тут Лариса впервые заметила, что русский всё-таки Альдо неродной, некоторые слова выговариваются немного комично и чуждо.

Посмотрела с негодованием — «пить надо меньше!» — но смолчала, конечно, а Альдо, пожав плечами, закончил:

— А очнулся на скотовозке уже. То есть на корабле пиратском, — и продолжил, как ни в чём не бывало: — Я в своём роде филолог, да, но не великий. Язык местных тяжел для восприятия. Из сказанного понял, что завтра у них праздник, чествование добрых духов.

Лариса сглотнула:

— Ну вот завтра меня и съедят. На праздник, — и, неожиданно для самой себя, горячо попросила: — Господин Кастелуччи, я надеюсь, что вы останетесь живы. Так вот, вы полиции про меня не рассказывайте — не хочу, чтобы мама узнала, что я так умерла. Пусть лучше буду без вести пропавшей. Хорошо?

Кастелуччи, сморгнув, опять слегка застопорился и медленно сказал:

— Вы не умрёте завтра, Лариса Ивановна.

Лариса, благодарно улыбнувшись, протянула руку сквозь решётку и прикоснулась к его руке:

— Спасибо за утешение, господин Кастелуччи, — сжала горячие пальцы («всё-таки как у пианиста!»), — скажите, у вас есть родные, которым, вы, возможно, хотели бы что-то передать, если?..

«Если получится наоборот».

Альдо подумал, опустив глаза, и сказал наконец:

— Да, у меня тоже есть МАТЬ, — и голосом подчеркнул так, что Лариса с отстранённым восхищением подумала, что вот-де, дипломат, умеет интонациями выразить многое.

Но тут же добавил:

— Наш род велик, о ней есть, кому позаботиться.

Лариса умилённо и немного завистливо закивала: «Ну да, итальянские корни, там же принято помногу детей иметь и матерей трепетно любят», а господин Кастелуччи вторил её мыслям:

— Большая семья.

В этом месте Лариса вспомнила и прочие итальянские традиции, в частности, что в Италии называли «семьёй». Новыми глазами посмотрела на великолепного господина Кастелуччи: «А всё может быть и так, у них, в Новых Штатах, и мафия наверняка есть… в своём роде врач, в своём роде филолог, политик… мафиозный принц, никак, и образование соответствующее. И спокоен так потому, что всякой дряни навидался, а может, и сам участвовал. Что ж, может, этого и правда спасут».

Мафиозный принц тем временем снова перехватил инициативу и дотошно выяснил, что у Ларисы Ивановны иных родственников, кроме матери и кота, нет, и поймала себя Лариса на том, что, пытаясь не плакать, рассказывает:

— Красавец Васенька.

Господин Кастелуччи насторожился:

— Кто?

В коротком слове чувствовался чуждый акцент гораздо сильнее, чем во всех предыдущих речах, но Лариса, не отвечая, продолжала, её уже несло:

— Он похож на совушку, мой кот: ма-а-аленькие аккуратные ушки, круглая голова с круглыми глазами и лапы — железные когти с трогательными меховушками между ними. Меховушки есть даже на пятках, и ходит он очень мягко, как в валенках. Белый, на голове и ушах рыжий меховой шлем; рыжий хвост, обгрызенный и переломанный при неизвестных обстоятельствах, пушится роскошным пером; пятна на спине складываются в карту Огненной Земли, — она не выдержала и завсхлипывала: — Он такой вежливый, мой котик, такой воспитанный. Вот если понравились ему бонбошки на покрывале, так он одну оторвал и играет, а не как другие коты, которые всё оборвут. И еда: мама говорит, он заелся и барствует, но я знаю, что Васенька просто стеснительный — если ему еды накласть, то он убегает, и нужно принести его к миске и упрашивать отведать. Я так бывала счастлива, что могу засыпать в кровати, на чистом белье, под пуховым одеялом, и кот тарахтел под боком. Всегда знала, чувствовала, что это счастье может кончиться, отнимут. Вот по утрам в субботу особенно прекрасно бывало: просыпаешься без будильника, когда захочешь, а рядом кот вылизывается. Смотрит на тебя с безмятежностью, и с симпатией свежевымытую, пахнущую кошачьей слюной мохнатую лапу благосклонно кладёт на нос. Он такой пуховый, мой котик, — слёзы уже лились рекой, она лихорадочно шептала в сочувствующую темноту: — А потом я шла на кухню, чувствуя себя, как пароход на реке, кот впереди бежал, как волна — и пекла сырники. Васеньке отдельно, без сахара, — и наконец уже не смогла говорить и просто завыла.

Кастеллуччи ничем не мешал, только сочувственно сжимал её руку горячими пальцами, и Лариса Ивановна понемногу утихла и пришла в себя.

Всё ещё всхлипывая и шмыгая носом, призналась:

— Мне легче стало. Что бы завтра ни случилось, что бы ни было, вы для меня это сделали легче, господин Кастелуччи. Спасибо, — и прижалась к решётке, почувствовав его плечо и волосы.

С тем и уснула.

***

Утро началось бодро: визг и воинственные крики Лариса услышала задолго до того, как вопящая толпа подбежала к пещере.

Подумав, что это за ней, Лариса собралась с духом: вчерашний разговор как будто распрямил её, и она была готова принять судьбу. Альдо поблизости не было, и это было хорошо — ей не хотелось, чтобы он вступился за неё и пострадал.

Но толпа на Ларису Ивановну большого внимания не обратила. Женщин, в ней, кстати, не наблюдалось: воины, потрясающие копьями и беснующийся колдун — судя по его маске, посоху и многочисленным украшениям. Ухая, он крутился так, что только украшения из каких-то длинных белых хвостов разлетались в стороны, а дикари с копьями кидались то туда, то сюда, угрожая воздуху, стенам, пленникам — без разбора. Экспрессивно обтанцевав пещеру, колдун наконец-то почти человеческим (но скорее, птичьим) голосом что-то прокаркал, и толпа вымелась вон. Решётку снова заперли. Еду не принесли в обычное время.

«Это начало праздника, а сейчас за мной придут всё-таки, надо держаться», — Лариса и держалась, но подошедший Альдо, наверное, видел её состояние, потому что сказал:

— Не ждите, Лариса Ивановна. Не сегодня.

На удивлённый взгляд пояснил:

— Из криков я понял, что в деревне ночью злой дух убил нескольких женщин: жену и дочерей вождя, жрицу с сёстрами… ещё кое-кого. По местным верованиям полагается их проводить с почётом: съесть. Понятно, из экономии пленников в это время на харч пускать не будут. Нерентабельно, — Ларису Ивановну скорчило от такой капиталистической бездушности, но слушала всё равно заворожённо, Альдо же продолжал: — А добрым духам приношения не будет — не справились, не заслужили. До следующего Дня Добрых Духов два оборота, то есть месяц примерно.

Лариса недоуменно подняла брови:

— А сюда-то они зачем прибежали?

Альдо был невозмутим:

— Так злого духа искали. Не нашли.

Лариса выдохнула: «Хорошо хоть не поблазнилось колдуну этому, что кто-то здесь и есть злой дух».

Посмотрела на господина Кастелуччи с оттенком досады и восхищения: «Да неужто и правда так спокоен? Не может быть, наверное, уроки актёрского мастерства брал, отыгрывает», — и поняла, что спокойствие его напоминает то, как держатся артисты в кадре, некую характерную их статичность. Повернуться правильным ракурсом, замереть. Улыбнуться на камеру, зафиксировать улыбку и выигрышную позу. Не чесаться, как обезьяна, не обирать с себя крошки, сохранять чистоту движений.

«Ну да, наверняка и этому учился, а спросить, так скажет, что и артист. В своём роде. Всё-таки мошенник, наверное. Я слышала, они вызывают безотчётные симпатию и доверие. Если судить по этому, он должен быть королём мошенников. Но мне всё равно, прощелыга и прощелыга, что я-то теряю?» — и поулыбалась, поговорила с весьма заинтересованным господином Кастелуччи о великой русской культуре.

Слова Альдо, что Ларису в ближайшее время не убьют, подтвердились тем, что к вечеру еду всё-таки принесли, и для неё тоже.

Раньше Лариса не думала, что страх и боль могут сочетаться с оглушающей скукой. В плену в полной мере поняла, что могут. Но это было до того, как в пещеру попал Альдо. Теперь, несмотря на ужасность обстоятельств, жить стало увлекательно. Не хотелось думать, что заставляет такого мужчину держаться рядом. То есть всё равно думалось: Ларисе Ивановне казалось, что в иных обстоятельствах он бы её попросту не заметил — а тут не отходит, развлекает разговорами, чистой воды приносит в ладонях (миска сквозь решётку не пролезала), и всячески демонстрирует, что это не он ей, а она ему честь и радость своим вниманием оказывает. И смотрит в глаза. Впрочем, что до Ларисы Ивановны, то она уже давно боролась с желанием получше разглядеть и иные вещи. Мучительно этого стеснялась и отводила взгляд слишком нарочито, как ей казалось. Но Альдо вёл себя подчёркнуто спокойно и никак не показывал, что понимает её смущение.

Смущало и другое: раз сказав, что не имеет права распространяться про свою работу и обстоятельства личной жизни, о себе он говорил мало, обмолвками. Напрямую же спросить, женат ли красавец и есть ли у него дети — не хотела.

«Ему лет сорок, хоть и сохранился очень хорошо. Невозможно, чтобы меньше — такое образование и столько опыта вряд ли в более раннем возрасте можно приобрести. И, конечно, женат. Чтобы такой мужчина к сорока не женат был, в жизни не поверю. Только всё это мысли глупые и ненужные. Ну узнаю я, что женат — и что, откажусь разговаривать и принимать услуги? Нет. Ну и всё. Завтра-то всё равно никакого нет. Скрасим друг другу жизнь, сколько ни осталось», — думала так, а всё равно чувствовала неловкость. Всё представлялась итальянская ревнивая жена и выводок детишек. И не выдержала, спросила, почти с грубостью:

— Вы женаты, Альдо?

Он так же прямо ответил:

— Нет, — и, с откровенной насмешкой: — А почему вы спрашиваете, Лариса Ивановна?

Решив, что всё, что угодно, лучше, чем сказать правду, вместо ответа спросила:

— А почему?

Тут прямота Альдо поотпустила, и он глумливо напомнил, что ответ вопросом на вопрос, насколько он знает, является древней и уважаемой традицией исключительно у народа израильского, так нет ли у Ларисы Ивановны корней соответствующих? И легко, с непринуждённостью перешёл на еврейские анекдоты. Лариса поймала себя на том, что счастливо беззаботно хохочет, и тут же заметила пару осуждающих взглядов от товарищей по несчастью. И завистливых. Потому что это были товарищи женского пола.

Ксения Никифоровна тоже не больно радовалась повеселевшей коллеге. Кое-как оклемавшись («А что вы хотите, голубушка, акклиматизация в таком гадком болоте в моём возрасте!»), на Альдо она косилась откровенно неодобрительно. Лариса было решила, что дело в его гражданстве штатовском, такое на Земле не жаловали, но нет: подловив момент, когда Лариса осталась одна (что, надо сказать, случалось нечасто), Ксения Никифоровна захотела поговорить не как-нибудь, а серьёзно. Лариса Ивановна говорить серьёзно желания не имела, но и деваться ей некуда было, из клетки-то.

— Я, голубушка, понимаю, дело молодое… — судя по сжавшимся в курячью гузку губам, Ксения Никифоровна, может, и понимала, но порицала, и выдержала укоряющую паузу, — но вы приглядитесь получше! Он ненормален, это видно. И, возможно, опасен. Может, маньяк — в Новоштатах этих какой только дряни не водится.

Лариса Ивановна слушала, опешив, не в силах возразить. Помолчала оглушённо, потом только смогла спросить:

— Да с чего вы взяли, Ксения Никифоровна?! — и начала заливаться краской, сама ещё не понимая, от злости или от смущения.

Ксения Никифоровна не стеснялась:

— Я пожила, милая, я понимаю. Мы тут, как вы, наверное, помните, голые, — с осуждением помолчала, а Лариса опустила глаза, поняв, что она как-то забыла об этом.

— И нормальный мужик, — подчеркнула голосом, — пялился бы на ваши… ножки и рожки. И на чужие тоже. Этот не смотрит. Хохотали вы сегодня так, что тряслось всё ну совершенно неприлично! А он глаза опускал.

Лариса Ивановна безголосо, от возмущения, просипела:

— Это просто воспитание хорошее! — и, с обидой, думая, что лучше бы и Ксения Никифоровна глаза-то свои прибирала иногда: — Один попался человек среди всякой… всякого… а вы уж его в ненормальные записываете!

— Это ненормально. И движется он, как манекен.

Лариса зло шмыгнула носом:

— Может, балетом занимался или сценическое движение изучал, — что движется Альдо уж очень плавно, и она тоже замечала.

И снова было впала в мечтательность, но Ксения Никифоровна не унималась:

— Слишком красиво. Слишком вылощен. Спокоен тоже слишком. Тут что-то очень нечисто. А я, милочка, за вас беспокоюсь.

Лариса вздохнула. Похоже, Ксения Никифоровна забыла, что она не в учительской сплетничает. Не хотелось напоминать, но и смолчать не получилось:

— Нас, Ксения Никифоровна, скоро съедят. Нормальные такие людоеды. Они и смотрят, как нормальные, и всё у них в норме, — и сухо добавила: — Альдо нормальный. Человечнее человека, я, может, за всю жизнь не встречала. Это остальные какие-то уроды, прости господи.

И остались они каждая при своём. До следующей недели.

***

Лариса проснулась в глухой тьме тропической ночи. Выспавшаяся, с ощущением чистого глубокого счастья и сожалением, что сон закончился.

С лёгкой досадой, что сон хороший забудется и что неправда он был, вспомнила, что в начале стояли они с Альдо возле огромной кровати, и он её за руки взял и поцеловал. Такой радости и такого счастья, как от этого поцелуя во сне, никогда она не испытывала — ну, или это во сне да в послесонном состоянии казалось. Не думала она о поцелуях наяву вовсе, и удивлялась. Потом Альдо приобнял, на ушко тихо говорил, ласково так и виновато, что, возможно, толстоват (речь вёл вовсе не про талию), и прощения заранее просил за неудобство. Лариса Ивановна, вспоминая это уже не во сне, больше всего себе поражалась: никогда бы она до такого живьём не опустилась, а во сне алела, опускала глазки и шептала, что из любви к Альдо (господи, любовь-то откуда взялась?!) потерпит. Про себя же алчно думала, что наконец-то получит настоящее удовольствие. И на кровать поглядывала, но красавец почему-то туда не торопился, а очутились они вдруг в торговых рядах, и повёл господин Кастелуччи Ларису Ивановну шопингом заниматься. Покупал он ей то и это (она и не запомнила, что именно), а дама, опуская глаза и губы покусывая, с досадой думала, когда же до кровати той огромной доберутся. В какой-то момент отчётливо поняла, что это сон — и судорожно попыталась ускориться и всё-таки урвать хоть что-нибудь из постельных радостей — ну, с тем окончательно и пробудилась.

Чем больше просыпалась и вспоминала, тем смешнее сама себе казалась, и под конец взоржала в голос, неприлично, и тут же осеклась: ночь, люди спят. А и не спят, так подумают, что окончательно с ума сошла, вон, и так косятся. Порадовалась ещё темноте и тому, что с самим Альдо не придётся объясняться.

«Но чтобы так бесстыже… как я могла! Но, с другой стороны, снится и снится, тут никто не виноват. Во сне растормаживаешься, чего только не привидится», — обескураженно думала, а сама старалась дышать поспокойнее, чтобы неуместное веселье схлынуло, а оно всё не оставляло.

«Может, и не зря меня заперли, Альдо целее — я, оказывается, знойная женщина. Господи, да когда же хрюкать перестану! Но хороший сон, весёлый. Вряд ли такой ещё приснится», — и тут земля дрогнула.

Сквозь пещеру прошла волна тёплого затхлого, застоявшегося воздуха, и тут же ветер достиг ураганной силы, откинув Ларису к решётке и раздув волосы. Всё это сопровождалось чудовищным грохотом и вспышкой, сделавшей ночь днём. Днём Армагеддона.

В свете адского пламени Лариса уловила тень движения на потолке и подняла глаза — сквозь большие, но недосягаемые для человека отверстия падали огромные, размером с хороший танк, камни.

До странности упруго приземлившись, камни пришли в движение и растопырились конечностями с торчащими из них зазубринами и крючьями, и ближайший к проснувшимся пленникам вызверился на них, нависнув и щёлкая жвалами. Визг перепуганных женщин перекрыл грохот взрывов, и Лариса завизжала тоже. И умолкла, увидев.

Господин Кастелуччи оказался вдруг очень близко к чудовищам, принял странную, анатомически вроде бы невозможную позу, и человеческий его силуэт менялся. Мучительно дрожащие руки вытягивались и трансформировались в острые шипастые конечности, чем-то схожие с голенями бронированных крабопауков; из спины выламывались жёсткие надкрылья, из-под которых разворачивались пятнистые сложенные крылья. Голову Лариса не видела — и рада была. Истошно визжавшие дамы тоже видели всё и подавились воплями. Взрывы прекратились, стало тихо. Инсектоид, в которого превратился (которым был?!) господин Кастелуччи, двинулся в сторону крабопауков, шипя, пощёлкивая и треща надкрыльями. Он был раза в четыре меньше, выглядел гораздо более изящным и хрупким, но крабопауки пятились, отступая к стенкам — и вдруг склонились перед ним.

И тут Лариса снова завизжала.

***

— Дорогая моя Лариса Ивановна, что ж так ужасаться? Заолассцы такие же члены Общегалактического Содружества, как и земляне. У некоторых из нас имеется антропоморфная форма, — господин Кастелуччи располагающе улыбался и смотрел с укором, — но есть и боевая. Не могу поверить, что великолепный вид королевского трутня поверг столь просвещённую женщину в состояние шока.

Кработанки стояли уже ранее виденной Ларисой Ивановной стеной — и теперь она знала, что они скрывали тогда, в космопорту. Точнее кого. Полномочный заоласский посол Альдо Кастелуччи, не обращая внимания на лес цокающих по камню колючих ног, велеречиво уговаривал не ужасаться. Ещё и водички из ручья принёс.

— Сейчас деревня и лес догорят, и спустится шлюп, чтобы нас забрать. Всё. Всё плохое кончилось, Лариса Ивановна, — он опустился на колени и протянул сквозь решётку сложенные лодочкой ладони с водой, — попейте, легче станет. Я не мог сказать заранее… и не хотел, надо признаться. Мы так славно разговаривали. Вы рассказывали вчера про вонючий земной чай Эрл Грей, и что есть, наверное, больше никогда не захотите, но вот Эрл Грея со сгущёнкой попить очень хочется… осталось совсем немного подождать, и мы сможем вместе…

Лариса смотрела на эти руки — откуда из них лезли те белёсые шипы? — и не могла прикоснуться. Покашляла, помотала головой и севшим, охрипшим голосом попросила:

— Откройте клетку, господин Кастелуччи, я способна сама дойти до ручья.

Он опустил руки, и вода пролилась на землю. Огорчённо сказал:

— Приношу извинения, не догадался, — рванул дверь, и та, перекосившись, слетела с петель.

Лариса заторможенно прошла мимо боевых инсектов. Альдо шёл следом, и перед ним они приседали, но двигались вокруг, продолжая прикрывать от остальных пленников. Вошла в ручей, нашла ямку и наконец-то отмылась и попила. В голове пояснело, и осознались перспективы: жизнь, свобода, возможность снова увидеть маму. И одеться. Ради этого стоило потерпеть и быть милой. И да, неблагодарной себя чувствовать не хотелось, поэтому какую-никакую беседу с господином Альдо она поддерживала, пока перед пещерой не приземлился заоласский шлюп. Тут Ларисе снова пришлось пережить культурный шок: более всего шлюп напоминал гигантскую бронированную блоху.

— Бионические технологии? — она смотрела, силясь понять, как ЭТО взлетит.

— Не совсем… Бионика — подражание живому? Тогда нет. Это не подражание. Он живой. Смотрите, мощные конечности нужны шлюпу для прыжка, позволяющего вырваться в стратосферу. Не переживайте, внутри амортизация достаточна, чтобы человек мог без ущерба перенести прыжок, — Альдо, конечно, видел её колебания, — а на планете ждать помощи полиции нецелесообразно. Мы отвезём вас на Гиганду, там ближайший крупный космопорт.

***

Боевой крейсер инсектоидов тоже оказался живым и чуть ли не дышащим: во всяком случае, какие-то белёсые кишки, идущие, подобно пучкам кабелей, вдоль стен, сокращались и побулькивали. Материалы были далеки от привычных: хитин заменял металл и пластмассу, отовсюду свисали липкие тяжи, пол напоминал скорлупу грецкого ореха. Лариса, вывалившись из клятой блохи, чувствовала себя не очень (что бы ни говорил Альдо, но перегрузки были), и в некой прострации смотрела, как господин посол собственноручно разводит спасённых по ячейкам гибернации.

Посол поизвинялся, что на боевом заоласском крейсере нет ни воды, ни пищи; одежды и сонного газа тоже не запасено, поэтому есть смысл сразу, на всё время полёта погрузиться в гибернацию.Как раз-де гибернационные ячейки после небольшой коррекции химсостава наполняющего их геля и для людей сгодятся.

Гибернационный отсек выглядел, как декорации фильма про космических монстров: лес гладких чёрных колонн разной толщины, вырастающих из пола; никакой правильности и точности — видно природное происхождение, не промышленное. Часть гигантского отсека была заполнена, и Лариса, идя мимо, косилась на вроде бы камни, проглядывающие в зелёном геле, за полупрозрачными мембранами. Но она уже знала, что это крабоиды в такие камни сворачиваются. Крейсер перевозил небольшую армию. Но часть отсека была пуста.

— Господа, бояться не нужно. Смотрите: в ячейку требуется встать по центру и расслабиться. Гибернационный гель сделает всё остальное. По мере заполнения ячейки он всасывается в кожу и вводит в глубокий сон. Абсолютно безопасно и комфортно. Кто первый?

Что Ларису удивило, товарищи по несчастью восприняли всё гораздо позитивнее, чем она сама, и были действительно благодарны заолассцам. Вполне себе спокойно в ячейки забирались и ждали, пока их гелем заплюёт.

Ксения Никифоровна, кстати, благоразумно молчавшая, глазами, однако, не молчала. Даже когда в ячейке стояла и зелёный гель сочился из щелей, заливая её, выражение лица красноречиво говорило: «А я предупреждала!», и Ларисе оставалось только гадать, насколько обескураженным было её собственное лицо.

Альдо же развёл всех по ячейкам, как-то притушил свет (в полутьме застывшие в геле человеческие фигуры стали ещё больше напоминать декорацию к фильму ужасов) и двинулся на выход. Лариса, дотоле молчавшая, напомнила о себе.

— Немного позже, Лариса Ивановна. Вы мне нужны, — инсект не замедлился.

Подозрительное:

— За какой надобностью? — пропустил мимо ушей и пошёл впереди, и Ларисе Ивановне ничего не оставалось, как идти следом.

Оказавшись в рубке, которую до того Лариса видела только в головидео, но опознала несомненно, Альдо задумчиво подошёл к обзорному стеклу, из которого открывался вид на планету. Напоминал он сейчас персонажа знаменитой картины Дар Ветра «Космический Адам». Со слов художественных критиков, архаика и первобытность, представленные голым мужчиной, отрешённо глядящим на планету за стеклом, противопоставлялись силе человеческого разума, позволившего поместить свежепроснувшегося переселенца в антураж космического корабля. Намёки на дальнейшие перспективы и юность мира шли в комплекте. Какие намёки и перспективы критики могли бы увидеть в человекоподобном инсектоиде, отрешённо глядящем на изумрудный шар планеты, Лариса Ивановна и думать боялась. Но как натурщик Альдо был не хуже. Однако ждать, пока он повернётся передом, почему-то не хотелось. Смена обстановки сделала смутительнее факт наготы, поэтому, чтобы не смотреть издали, Лариса подошла поближе, слегка споткнувшись о пересекающий пол корнеподобный тяж. Проследила взглядом — он уходил к торчащему в центре рубки возвышению, более всего напоминающему диван. Ноги по-прежнему держали не очень хорошо, и она было двинулась в сторону дивана, но тут Альдо встрепенулся и сообщил, что садиться на пилота так себе идея.

— Вы-то ему не повредите, все три мозга хорошо защищены, но он может начать стрекаться, это неприятно.

Лариса отскочила, сразу почувствовав, что ноги держат достаточно хорошо. Зато задрожал голос:

— Господин Кастелуччи, что вы от меня хотели?