Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы

Когда секретаря на месте нет, а дверь в кабинет ректора приоткрыта, это значит только одно: либо меня сейчас выгонят, либо предложат нечто настолько идиотское, что отказываться будет нельзя, даже если очень захочется.

Я остановилась перед массивной дубовой дверью, пытаясь отдышаться после быстрого шага по бесконечному коридору административного крыла. Каблуки моих выходных туфель предательски цокали по мраморному полу, разнося эхо под высокими сводами и выдавая мою нервозность с головой. Но этот стук был ничем по сравнению с тем гулом, что стоял у меня за спиной все пять минут пути.

Стоило мне свернуть в крыло администрации, как шепотки поползли за мной хвостом, липкие и любопытные.

— Смотрите, это же Эйра? С целительского?

— Да тише ты! Видишь, какая бледная? Точно что-то натворила...

— Четыре года ее не трогали, и вдруг — вызов к самому ректору. Лично!

— Может, отчисляют за неуспеваемость? Хотя какая у целителей неуспеваемость... Они ж просто травки сушат.

— Или за нарушение формы! Смотрите, она даже мантию надела. Боится.

Я сделала вид, что не слышу, хотя щеки предательски заливал румянец. За четыре года в Академии высшей магии я усвоила главный закон местного социума: если ты тихоня с целительского факультета, который вечно пропадает в библиотеке или оранжерее, тебя замечают только в двух случаях. Первый — когда кому-то нужно срочно залечить перелом после особо жесткой тренировки боевиков. Второй — когда ты сама каким-то чудом вляпываешься в историю.

Вот только я не вляпывалась. Ни разу. Моя жизнь была скучной, как учебник по ботанике для первокурсников, и предсказуемой, как расписание занятий. Лабораторные работы до позднего вечера, тихий читальный зал, редкие вылазки в город за травами в компании пары таких же тихих подруг. И вдруг — вызов к ректору. Лично. Без объяснения причин. Записка с гербовой печатью, врученная лично старостой общежития под утро. Я не спала всю ночь, перебирая в голове возможные грехи: может, забыла вернуть книгу? Или неправильно оформила запрос на ингредиенты?

Я толкнула тяжелую дверь приемной. Секретарский стол пустовал, что само по себе было странно — строжайший секретарь господин Торн обычно сидел на своем месте неотлучно, словно приклеенный. На столе одиноко дымилась фарфоровая кружка с чаем, рядом лежала раскрытая книга учета — хозяин явно отлучился буквально на минуту. В кабинете ректора горел мягкий свет, и оттуда сквозь приоткрытую дверь доносилось негромкое, чуть фальшивое напевание.

Я замерла в нерешительности, теребя край мантии. По правилам внутреннего распорядка положено ждать секретаря, даже если его нет. Стучать в дверь ректора без доклада — верх наглости. С другой стороны, если ректор знает, что я приду, и напевает там себе, может быть, он как раз ждет моего появления?

— Заходите, заходите, не стесняйтесь! — раздалось из-за двери как раз в тот момент, когда я собралась пятиться обратно в коридор. Напевание тут же прекратилось.

Я вздохнула, мысленно пожелав себе удачи (и, на всякий случай, крепких нервов), и переступила порог.

Кабинет ректора Вэлиана ap'Сайриша напоминал его самого: красивый, опасный и продуманный до мелочей, как дорогая шкатулка с секретом. Тяжелые шторы из синего бархата, расшитого серебряными нитями, были задернуты так, чтобы солнечный свет падал ровно на стол. Воздух, пахнущий старыми фолиантами, воском и почему-то имбирем, казался почти осязаемым. Стол черного дерева, на котором каждая бумажка, каждое перо и каждая чернильница лежали с хирургической точностью. И сам ректор.

Если бы лисы могли становиться ректорами Академии (а кто знает, может, среди магов такое практикуется?), они бы выглядели именно так. Острые, точеные черты лица, чуть раскосые глаза цвета жидкого янтаря, который на свету становился почти золотым, благородная седина, тронувшая виски в смоляных волосах, и улыбка, от которой у первокурсников подкашивались колени, а у преподавателей возникало желание перепроверить свою трудовую книжку. ap'Сайриш был стар, как само это здание, но выглядел настолько хорошо, что это пугало.

— Эйра! Дитя мое! — Он всплеснул руками и поднялся из-за стола с такой искренней, прямо-таки сияющей радостью, будто я была его любимой внучкой, которую он не видел лет сто и уже оплакал. — Проходи, проходи, садись! Как дошла? Не устала? Чай? Имбирный, ты ведь любишь имбирный? Я помню, помню...

Я застыла посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Они сами собой вцепились в лямку сумки. Ректор никогда не пил со мной чай. Ректор вообще вряд ли знал о моем существовании до сегодняшнего утра, и уж тем более не мог помнить мои вкусовые предпочтения.

— З-здравствуйте, ректор ap'Сайриш. — Я осторожно, словно на минное поле, опустилась на краешек предложенного кресла. — Я... по вызову?

— Знаю, знаю! — Он махнул рукой, и чашка с дымящимся ароматным чаем материализовалась прямо передо мной на резном столике. — Ты, наверное, гадаешь, зачем я тебя позвал? Терзаешься сомнениями? Боишься?

— Есть немного, — честно призналась я, косясь на чай, но не решаясь его взять. Вдруг там сыворотка правды?

— Эйра, — ректор сложил руки на груди и посмотрел на меня с такой отеческой теплотой и гордостью, что мне на мгновение захотелось оглянуться — не стоит ли у меня за спиной кто-то более достойный этого взгляда. Может, призрак какого-нибудь гения? — Ты одна из лучших наших целителей. Твой дипломный проект по регенерации мягких тканей... это же просто нечто! Я на досуге ознакомился, я в полном восторге от твоего подхода! А твои скрытые успехи в боевой магии? Скромничаешь, скромничаешь!

Я моргнула. Два раза. Мир вокруг не изменился, ректор не рассыпался в пыль, значит, я не сплю.

— Ректор, простите, но, кажется, произошла ошибка. У меня нет успехов в боевой магии. Совсем. Я целитель. Чистой воды. Самой чистой, какая бывает.

— Вот именно! — Он ткнул в меня пальцем с победоносным видом, будто я только что своими устами подтвердила его гениальную мысль. — Чистой воды целитель. Без единой примеси боевого дара. Минимальный урон окружающим. Идеальный вариант!

Я открыла рот, чтобы спросить — идеальный для чего? Для жертвоприношения? Для медицинского эксперимента? — но не успела произнести ни звука.

Дверь распахнулась без стука. С такой силой, что бедная тяжелая створка едва не слетела с петель, жалобно скрипнув, а стоящая на тумбочке у входа хрустальная ваза с белыми лилиями жалобно звякнула, чудом устояв на месте.

— Простите за опоздание, я... — Голос, низкий и чуть хрипловатый, разнесся по кабинету, заполняя собой каждую клеточку пространства.

Я обернулась. И мысленно застонала.

В дверях стоял ОН.

Лайам ap'Шайн. Король боевого факультета. Гроза демонов, рекордсмен по разрушенным тренировочным площадкам и единственный человек во всей Академии, чья улыбка заставляла мои кулаки сжиматься до хруста костяшек.

Высокий, широкоплечий, с вечно взлохмаченными пепельными волосами, которые сейчас особенно дико падали на лоб, и глазами такого глубокого, пронзительного серо-голубого цвета, что их хотелось сравнить с грозовым небом перед бурей. Он был в простой белой рубашке с небрежно закатанными рукавами до локтя, открывающей сильные, покрытые сетью тонких белесых шрамов предплечья — трофеями бесчисленных тренировок и схваток. И он, конечно же, улыбался.

Улыбался так, будто только что выиграл спор с самим собой, призом в котором была вся вселенная.

Взгляд Лайама на мгновение скользнул по кабинету, равнодушно зацепился за ректора, а потом рухнул на меня. И замер.

На одно бесконечное, тягучее мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то странное. Не просто удивление от неожиданной встречи. Что-то более глубокое, теплое и пугающе интимное. Предвкушение? Глубокое удовлетворение? Охотничий азарт?

— О, — сказал он тоном, от которого у меня внутри всё сжалось, а руки зачесались немедленно запустить в него чем-нибудь тяжелым. — А тут уже гости. И какие гости.

— Лайам! — Ректор всплеснул руками с таким видом, будто только что выиграл второй, не менее ценный приз в той же лотерее. — Проходи, мальчик мой! Мы как раз о тебе говорили! Садись, располагайся!

— Да неужели? — Лайам шагнул в кабинет, и пространство вокруг него словно сжалось, подстроилось под него. Он двигался так, как двигаются боевые маги высшего ранга — текуче, бесшумно, хищно, будто в любой момент готовые к атаке или защите, даже если просто идут к креслу. — И что же вы обо мне говорили? Надеюсь, только хорошее?

— Только хорошее! — заверил ректор, сияя улыбкой. — Эйра, ты ведь знакома с Лайамом? Вы же вроде росли в одном городе? Ваши семьи, кажется, соседями были?

Я выдавила из себя вежливую, совершенно безжизненную улыбку, которая, судя по тому, как насмешливо дернулся уголок губ Лайама, вышла не слишком убедительной. Скорее зловещей.

— Мой старший брат учился с Лайамом в школе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как желваки сжимаются. — Мы... иногда пересекались. По печальной случайности.

— Пересекались, — эхом повторил Лайам, и в его голосе проскользнуло что-то теплое, почти ласковое, от чего у меня по спине пробежали нехорошие мурашки. Он с грацией крупного хищника опустился в соседнее кресло, с таким видом, будто это был не просто стул, а трон, и, развернувшись ко мне всем корпусом, внимательно оглядел с ног до головы. — Привет, Эйра. А ты изменилась. Сильно.

У меня дернулся глаз. Я прекрасно помнила, что ничуть не изменилась за последние четыре года. Всё та же коса, заплетенная по-строгому, всё те же скромные сережки-гвоздики, всё то же вечно сосредоточенное выражение лица.

— А ты — нет. — Мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри закипала лава. — Всё так же врываешься без стука, нарушая все мыслимые правила приличия.

— Зачем мне стучать, если я знаю, что меня здесь ждут? — Он склонил голову набок, и темные пряди упали ему на лоб, делая его еще более... невыносимым. — Или не ждут? Как думаешь, Эйра?

Ректор деликатно кашлянул в кулак, привлекая наше внимание.

— Дети, дети. Давайте не будем выяснять отношения прямо сейчас. У нас дело государственной важности.

Я перевела взгляд с самодовольной, до омерзения красивой физиономии Лайама на хитрую, лисью морду ректора и в этот момент поняла всё. Меня только что с размаху втянули в какую-то авантюру, причем с обоих концов. И судя по тому, как довольно щурился этот боевой индюк, он был в курсе этого плана с самого начала.

— Какое еще дело? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает то самое, хорошо знакомое, но давно забытое раздражение. То самое, которое просыпалось во мне каждый раз, когда Лайам ap'Шайн оказывался в радиусе ста метров.

Ректор довольно потер ладони. Лайам откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, поигрывая мышцами под тонкой тканью рубашки. Я вдруг остро пожалела, что не прихватила с собой из общежития пузырек с успокоительной настойкой. Судя по всему, сегодня он бы мне очень пригодился.

— Дело простое, как правда, — лучезарно улыбнулся ректор, сверкнув глазами. — Эйра, ты же знаешь, что наш боевой факультет по праву гордится своими успехами в уничтожении всего, что движется?

— Слышала краем уха, — сухо ответила я.

— И ты, конечно, в курсе, что целительская магия — не самая сильная сторона наших бравых воинов? Лечить они, скажем так, не очень обучены. Ломать — да, лечить — не очень.

Я покосилась на Лайама. Он смотрел на меня в упор, не отрываясь, и в его взгляде читалось что-то... нет, я не могла подобрать правильное слово. Он смотрел слишком пристально. Слишком лично. Слишком... по-свойски.

— Допустим, я в курсе этой печальной тенденции.

— Так вот. — Ректор подался вперед, его глаза заблестели азартом. — У нас наметилась... скажем так, щекотливая проблема. Один из наших лучших, просто выдающихся студентов, надежда и опора Академии, никак, ну просто никак не может освоить базовый курс целительства. Аттестация на носу, а он даже простейшую царапину залепить не в состоянии. Позор на всю Академию!

Внутри меня что-то оборвалось и рухнуло вниз, в район пяток.

— Нет, — сказала я твердо, даже не дослушав.

— Эйра, ты даже не дослушала!

— Я уже всё поняла. И ответ — нет.

— Эйра, это вопрос престижа Академии! — Ректор воздел руки к потолку. — Если наш лучший боевой маг провалит элементарную целительскую аттестацию, над нами будет смеяться вся магическая общественность!

— Пусть тогда учит некромантию, — отрезала я, чувствуя, как от злости начинают гореть уши. — Там всё равно все ходят полумертвые, разницы никто не заметит. Ему должно подойти.

Лайам хмыкнул, низко и довольно. Я физически ощутила, как его взгляд прожигает дыру в моем виске.

— Эйра, — ректор вздохнул с притворной, прямо-таки театральной печалью, — дитя мое, я бы ни за что не стал просить, если бы у меня был хоть малейший выбор. Но у меня его нет. Ты — единственная, кто справится. Твои методы... они нестандартны, креативны, я бы сказал, революционны! Ты умеешь достучаться до самых, самых безнадежных пациентов.

— Достучаться? — переспросила я, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Я скорее прибью его учебником по анатомии! И это будет не лечебный, а летальный исход!

— Это тоже вариант, — неожиданно подал голос Лайам, и я резко, как ужаленная, повернулась к нему.

Он улыбался. Медленно, лениво, довольно, как сытый кот, который не просто дорвался до сливок, а украл их у злейшего врага и теперь смакует.

— Что ты лыбишься, как идиот? — рявкнула я, теряя остатки самообладания. — Ты вообще в курсе, что речь о тебе, бездарном дровосеке? Или ты настолько тупой, что не понимаешь, в какую историю тебя сейчас пытаются втянуть?

— В курсе, — невозмутимо кивнул он, ничуть не обидевшись на «дровосека». — И, честно говоря, я в полном восторге от развития событий.

Я замерла, не веря своим ушам.

— В смысле — в восторге? Ты что, с ума сошел? Тебя же публично опозорят!

Лайам медленно, с грацией хищника, поднялся с кресла. Он двигался плавно, словно давая мне время оценить всю нелепость ситуации и его самого. Он обошел столик, разделяющий нас, и остановился прямо передо мной, нависая темной, широкоплечей тенью.

— В том самом смысле, Эйра, — его голос вдруг потерял насмешливые нотки и понизился до бархатистого, обволакивающего полушепота, от которого у меня по спине пробежал табун ледяных мурашек, а в груди что-то странно екнуло, — что я сам выбрал тебя в учителя.

В кабинете повисла абсолютная, звенящая тишина.

Я смотрела на него снизу вверх, задрав голову, и пыталась осознать услышанное. Ректор за спиной Лайама вдруг стал очень усердно изучать какие-то бумажки на столе, делая вид, что он тут вообще ни при чем. А Лайам просто стоял и смотрел на меня сверху вниз.

И в его серых глазах плясали черти.

— Ты... что? — выдохнула я, чувствуя, как пересохло в горле.

— Я сказал ректору, — он наклонился чуть ниже, нарушая все мыслимые границы личного пространства, и я уловила исходящий от него запах озона, морозной свежести и почему-то мятной жвачки, — что согласен заниматься только с тобой. Или никак. Это было мое условие.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом пустилось в галоп, колотясь где-то у горла.

— Зачем? — спросила я хрипло, еле шевеля губами. — Зачем я тебе сдалась? Мы же терпеть друг друга не можем.

Он усмехнулся. Медленно, почти нежно, и от этой странной, непривычной усмешки у меня внутри всё перевернулось. Это была не его обычная наглая ухмылка. Это было что-то другое. Что-то опасное.

— А вот это, — прошептал он, — ты и должна будешь узнать. Догадайся сама. У тебя будет на это много времени.

Я открыла рот, чтобы высказать ему всё, что я о нем думаю, припомнить все старые обиды и объяснить, куда он может идти со своими загадками, но ректор вовремя, хоть и не очень тактично, кашлянул, разрушая магию момента:

— Кхм... кхм... Эйра, дорогая. Ты, конечно, имеешь полное право отказаться. Абсолютное. — Он сделал паузу, и его глаза хитро блеснули. — Но тогда твоя повышенная стипендия... и грант на исследование редких болотных трав, который ты выиграла в прошлом семестре... ты же понимаешь, бюджет Академии не резиновый, и финансирование личных проектов всегда пересматривается в начале года...

Я перевела тяжелый взгляд на ректора. Лиса. Хитрый, старый, безжалостный лис. Он загнал меня в угол, и сделал это мастерски.

Потом я снова перевела взгляд на Лайама. Он стоял в двух шагах, такой же самодовольный, красивый и до ужаса бесячий, и смотрел на меня так, будто только что расставил шахматную доску идеально, сделал рокировку и теперь ждет, когда я объявлю мат сама себе.

Я шумно выдохнула и закрыла глаза.

Мне конец. Мне просто конец.