Укради меня и не исчезай (бесплатно)

- Волки!!! 

- Тише! Что ты орешь, как ишак, застрявший в колодце? – Великий жрец, утомленный жарой, поморщился, отмахиваясь рукой от молодого племянника. – Кто же боится волков летом, когда в степи полно детенышей сайгаков?

- Там не волки, а Волки! Боевой отряд Волчьей Стаи на горизонте! – поясняет чуть тише молодой человек в полувоенном костюме. – Их увидели с башни; через несколько минут они будут здесь! 

- Что?! – хватается за сердце жрец. – Помоги мне встать с дивана.

- Я приказал запереть ворота. И до нас уже добрались!

- Глупый мальчишка! Наши ворота и твои трусливые шакалы-стражники их не удержат. И Стая пока еще не нападала на места священного культа, к твоему сведению. Сколько видно Волков?

- Человек сорок, в полном вооружении. 

- Это арьергард. Или разведка. Говорят, их очень много. Атаман с ними?

- Да, Первый Волк впереди.

- Обычно так и бывает. Что же ему здесь понадобилось? Помоги мне надеть парадный халат и перстни. Скорее! Все приходится делать самому.

- Вот бы его застрелить! Я возьму лучших лучников.

- Молчи! – замахал дядюшка руками на молодого человека. – Ни в коем случае! Это не простые разбойники. Говорят, их и сталь не берет. Особо «умные» уже пытались стрелять в главного Волка из укрытия, и где они теперь? Даже могилы их не найти. 

Жрец в спешке подпоясывается и обувается с помощью племянника.

- Вроде не слышно пока боя? Даже думать об этом не смей! – продолжает старший. - Если не убьешь сразу, этот атаман десятерых таких, как ты, на шашлыки нарубит. А его приспешники и от моего имения камня на камне не оставят. Первый Волк особо опасен, ему точно кто-то покровительствует. И, наверное, он заговорен. Здесь надо действовать по-другому. 

- Так может, он всего лишь носит стальной панцирь под одеждой?

- Может быть и так. Но ты почему не в панцире?

- Так жарко же! А теперь уже не успею надеть.

- А вот он успел! Богиня в храме?

- Да, ее усадили.

- Как она сегодня?

- Да вроде бы как всегда.

- Добавь к ней стражи. И распорядись распахнуть обе створки ворот и встречать Стаю, как дорогих гостей. Особенно главаря. Обращайся только к нему, глаз с него не спускай, следи за всем, что он делает! Проводи их вниз и прикажи подать напитки и сладости. И скажи, что скоро я выйду к ним сам.

У ворот огромного владения, по площади сравнимого с городом, легкий ветерок развевает флаги с символами Храма – обиталища языческих божеств. 

Темнокожие привратники в красных шароварах вот только что безмятежно дремали у белесых каменных стен, а теперь вдруг заметались, вопя, и ринулись внутрь ограды. И, задевая друг друга древками длинных копий, затворили тяжелые кованые ворота. 

А теперь, всего через четверть часа, после новой команды они так же поспешно распахивают обе створки настежь и выстраиваются в живой коридор с почтительно склоненными тюрбанами.

Итак, приезжих узнали еще издалека по подчеркнуто черным одеждам и посеребренным полумаскам под боевыми шлемами. 

Вычеканенные свирепые до жути личины, мечи в драгоценных ножнах, короткие плащи и черные на подбор быстроногие кони – это приметы ни кого другого, как разбойников знаменитой на весь край Волчьей Стаи.

Говорят, что они грабят только захватчиков - темнокожих язычников, уже два десятка лет насаждающих свою религию и нравы, да их союзников из числа самых жестоких. И что сопротивляться им так же опасно, как пересчитывать зубы хищного зверя. 

Что крупная награда, обещанная Верховным Правителем за голову атамана, ежегодно растет. Но тщательно продуманные и подготовленные против них походы не приносят успеха, а хитрые ловушки пустуют.

Сейчас половина всадников, человек пятнадцать-двадцать, ловко спешиваются и проходят к храму.

Кто они, Стая, откуда? – неизвестно. Они появляются и исчезают, как тени. Ходят упорные слухи, что среди них встречаются и местные жители. Поэтому держи рот на замке: твой приятель, которому ты сегодня доверишь тайну или мысли, может посетить тебя завтра в маске с летучим отрядом, отнять все и остаться неузнанным. 

Некоторые из Волков не прочь в тесной компании обнажить свою физиономию, иной раз не лучше накладной и никому не известную. А другие более осторожны.

Кто такой их предводитель, не известно, по слухам, даже многим в самой Стае. Вот он уверенно выступает впереди – не очень высокий, но подтянутый и широкоплечий; по осанке и манерам скажешь, что вельможа. 

- П-проходите сюда, пожалуйста, уважаемый господин Волк, - выговаривает племянник жреца, слегка заикаясь под властным взглядом приезжего.

Главный Волк одет так же строго, как остальные – короткий шелковый камзол плотно обтягивает налитое силой тело. Боевое оружие в серебряном окладе. Шлем снят, остался у оруженосца. 

Черные непокорные кудри падают на небольшой белоснежный воротник и обрамляют жутковатую блестящую маску, закрывающую лоб, нос и щеки.  

Усы, густая короткая бородка – и ни полоски кожи. Открыты только тонкие губы, живой проницательный взгляд и светлые руки без перчаток, наперекор обычаю знати, - так выглядит человек, которого в глаза называют Волком. 

Говорят, под одеждой он носит крест, - а значит, то, на что он смотрит сейчас, - для него не больше чем зрелище. Так что же ему понадобилось здесь? – с тревогой спрашивает себя каждый обитатель поместья.

Приезжие идут через двор к величественному прямоугольному зданию и входят в распахнутые перед ними двери. Внутри храм вообще кажется бесконечно большим. В нем сумрачно и свежо. 

От входа пол каменными ступенями понижается в самую темень и прохладу, затем поднимается снова поднимается до высокой ровной площадки, на которой выделяются несколько постаментов с идолами.

Стены и потолок окрашены темным. Освещение такое скудное, что единственное место, куда можно направить взгляд – это площадка с идолами. Все, конечно, смотрят на них.

Они щедро разукрашены, блестят золотом и переливаются как новые, - четыре фигуры сидят, каждая на своем величественном троне, две стоят, поддерживая над сидящими тяжелый полог из парчи.

Едва Волки осмотрелись, как к ним откуда-то из темноты выступает сам жрец. Их глаза уже привыкли к тьме, и становится возможным разглядеть, что это полный пожилой мужчина, очень смуглый, почти негр с правильными и тонкими чертами лица. Его пестрые ритуальные одежды едва сходятся на животе, а пальцы обеих рук унизаны перстнями. 

На вопрос, повисший в воздухе, отвечает атаман Стаи, доброжелательно заявив звучным баритоном, отдающимся эхом от каменных ступенчатых рядов:

- Мы привлечены рассказами о чудесах, происходящих в этом храме. Прошу вас, поступайте точно так же, как всегда.

Жрец пытливо вглядывается в спокойно стоящих перед ним людей, словно надеясь прочитать что-то на их спрятанных под масками лицах. Замечает, что маски у всех разные, напоминают оскал разных хищных животных. Впечатленный старик-жрец на всякий случай сверкает зубами в улыбке и склоняется в поклоне:

- Приветствую вас именем богов, присутствующих здесь!

Далее следует, вероятно, молитва на неизвестном наречии.

- Спускайтесь сюда, дорогие гости!

Жрец суетливо ведет необычных паломников вниз, где разложены ковры и подушки и продолжает высоким приторно-сладким голосом:

- Вы, к моему огромному сожалению, прибыли слишком рано. Дневное светило посетит эту обитель не раньше, чем через час.

- Ну, что ж, мы подождем, - спокойно отвечает Волк.

Служки приносят факелы и блюда с угощением. 

В ожидании начала священной службы неторопливо течет беседа о погоде и видах на урожай. Наблюдатель со стороны, наверное, улыбнулся бы, глядя на происходящее здесь: в переменчивом свете факелов у приезжих видны только светлые зверские физиономии и руки, а у жреца – пестрое платье и зубы. 

Всего остального в темноте как бы не существует… Кроме неподвижных фигур богов и богинь, конечно.

Настает время. Жрец оставляет гостей и занимает полагающееся ему место на верхней площадке. Солнечный луч заглядывает в окно на крыше, попадает в призму и освещает поочередно идолов. Становится гораздо светлее. 

Затягивают хором песню неизвестно откуда появившиеся мальчики. Жрец принимает живописные позы, поклоняясь каждой скульптурной фигуре. Происходящее величественно, пышно и скучно.

Племянник жреца обходит гостей с подносом для пожертвований и, как бы невзначай проговаривается:

- Если вы будете щедры, тогда Великий жрец, возможно, уговорит богиню Итту станцевать для вас.

Тот, кого называют Волком, встрепенулся:

- Это и есть обещанное чудо? Наконец-то, - и бросает на поднос увесистый мешочек.

Парень с подносом подкрадывается к замершему в экстазе дядюшке и что-то быстро шепчет ему.

Жрец «просыпается» и особенным жестом вскидывает руки. Солнечный луч вдруг снова двигается в путь и останавливается на одном из идолов, осветив его целиком.

Это небольшая сидящая женская фигура. Солнце ослепительно сияет на ее безмятежном золотом лике. Сапфировые глаза светятся и переливаются всевозможными оттенками глубокого синего цвета. 

Полные губы из огромных неограненных рубинов застыли в блаженной улыбке. Алмазы, поблескивающие в мочках золотых ушей, у губ и ноздрей довершают картину прекрасного, тонкого, но мертвого лица. 

Ниже золотые ажурные пластины чередуются с нитками превосходного жемчуга; золото и жемчуг переходят друг в друга, создавая непрерывное узорное чудо. 

Кроме этого на богине есть: высокий гребень в форме короны, золотые нити, вплетенные в натуральные косы до пола, длинные напальчники на руках и ногах с целой системой звеньев и колец…

Перед этой грудой золота и драгоценностей на коленях стоит старик жрец. Раздается тихая музыка. Старик начинает петь и поочередно припадает то к ногам статуи, то к ее рукам, то к груди. 

И статуя оживает… Она поворачивает голову! шевелит пальцами рук и ног, похожими на когти сказочной птицы и восстает!!!

Многие из гостей почувствовали в эту минуту, как встают дыбом их собственные шевелюры. Жрец быстро, почти колобком спускается вниз и вместе с гостями в восторженном безмолвии смотрит, как богиня Итта танцует.

Сначала она двигается довольно скованно, потом лучше, даже красиво, - в такт музыке кружится, взмахивает руками, покачивает бедрами и выгибается назад, но все же чувствуется, что некоторые движения ей недоступны.

Первым приходит в себя Волк. Он бесцеремонно отрывает жреца от созерцания, сунув ему в руку второй кошель.

- Великий жрец! – обращается атаман, тоже сверкая зубами в широкой улыбке. – Нам неудобно смотреть, задрав голову: шея сразу затекает. Попросите богиню Итту спуститься сюда!

Жрец с готовностью соглашается, поднимается на площадку и даже не очень долго упрашивает свою богиню о великой милости. Богиня, или ожившая статуя богини начинает спускаться со своего Олимпа бочком, по одной ступеньке за два шага, словно сознавая свою хрупкость, но все же не глядя под ноги. 

Чем ниже она оказывается, тем слышнее мелодичный перезвон маленьких золотых бубенчиков, исходящий от нее при каждом движении.

Ей остается преодолеть всего несколько ступеней. Волк встает и протягивает ей руку, как даме. Но не тут-то было! Старик-жрец торопливо вклинивается между ними, оттесняя животом гостя. Волк переводит взгляд с него на неподвижно стоящую за ним с царственным безразличием фигуру.

- Она живая? – быстро спрашивает атаман.

- Она живая и неживая, - заводит свою песню Великий жрец, - как ветер, как река, как скалы, как небо…

- Она чувствует? До нее можно дотронуться?

- Она – богиня! Богиня Итта! – на этот раз предельно сурово отвечает жрец. – Она – дитя любви и сосредоточие всех зол на этом свете. Кара небесная неминуемо постигнет всякого непосвященного, который осмелится прикоснуться нечистыми руками к святыне! Небеса разверзнутся и земля уйдет у него из под ног.

Языческий жрец с величавой медлительностью складывает руки на груди, всем своим видом давая понять, что «представление окончено». 

– Вы достаточно видели сегодня. Нельзя желать слишком многого. Сейчас покиньте эти стены. Через неделю в ночь Великого полнолуния жду вас снова, если пожелаете.

Волк по-мальчишески нетерпеливо топает сапогом и тянется за очередным мешочком с монетами:

- Она может говорить?

- Нет.

- Она видит? – Волк высоко взмахивает рукой с зажатым в ней белым платком, стараясь обратить на себя внимание богини.

- Да… Но вы забываетесь! Покиньте храм немедленно! – Старик снова пытается оттеснить назойливого гостя.

Атаман отстраняется было и предпринимает хитрый маневр, заставляя неповоротливого жреца на несколько мгновений поменяться с собой местами.

- Ты же не заводная кукла? И не дух? Ты – живая? – скороговоркой говорит Волк. – Дай мне знак!

Статуя неожиданно протягивает руку в сторону гостя и пошатывается, едва устояв на ногах.

- Кощунство!!! – вопит жрец.

- Уходим! – громогласно ревет Волк.

Стая бросается вверх по лестнице, расталкивая и опрокидывая всех на своем пути. Скоро со двора слышится звон мечей и крики боли. Стража, стремительно атакованная с обеих сторон ограды, не выдерживает натиска. 

Старый жрец, запыхавшись, подбегает к воротам и еще успевает увидеть, как черные странноликие всадники несутся в выжженную солнцем степь.

- Будь ты проклят, степной Волк! Будьте вы все прокляты! – потрясая кулаком, кричит он в бессильном гневе.

- Пиши, немедленно шли гонцов к Правителю, проси солдат для охраны праздников! – требует Жрец от племянника, едва они остаются в покоях одни.

- А если Волки больше не приедут? Вы же их пригласили еще до того, как они начали кощунствовать. Представляете, как глупо мы будем выглядеть, если нам пришлют армию, а разбойники не приедут?

- Ты лучше представь, мальчишка, как мы будем выглядеть, если Волки приедут, а солдат не будет. Тогда останется только искать лодку и отправляться морем назад на землю предков, в чем есть. Нам уже сегодня нужна усиленная охрана! Верховный Правитель должен, наконец, разобраться с этими бандитами! Они прошли сквозь твоих стражников, как нагретый нож сквозь масло. Если солдаты скрутят или убьют главаря у нас, может, и награда нам достанется. Пиши и думай, как нам еще себя обезопасить! Зря, что ли, ешь мой хлеб!

Спустя неделю, вскоре после захода солнца Волчья Стая в том же составе снова подъезжает к воротам храма. Но как изменилось все вокруг!

У запертых ворот толпятся паломники, вдоль стен раскинуты во множестве шатры и палатки, горят костры, зазывалы гортанно расписывают прелести предстоящего празднества и покровительницы этих мест богини Итты.

Верблюды, ослы и лошади, предоставленные сами себе, добывают корм прямо под ногами людей.

Подъезжают все новые и новые гости. Столпотворение и гомон усиливаются по мере приближения положенного часа. Зажигают факелы; в толчее горячая смола то и дело капает на человека или животное, что нисколько не способствует установлению порядка.

Наконец над степью показывается краешек луны. Сейчас же ворота отворяются, и толпа валит валом. Правда, не доходя до здания храма движение застопоривается. 

Задние напирают, передние стонут и ругаются, но не трогаются с места, потому что проем дверей загораживает отряд солдат. Кто-то кричит:

- Это ловушка!

Несколько человек пытаются пробраться назад, но, оказывается, гостей лишь просят снять оружие.

Внутрь впускают по одному после досмотра. Когда подходит очередь Волка, только чудом не растерявшего своих людей в этом человеческом море, он распахивает полы плаща, показывая, что приехал безоружным.

На этот раз храм щедро освещен факелами, а темнота, наоборот, окутывает лишь неподвижные фигуры богов.

Постепенно помещение наполняется до отказа. Первым вошедшим достаются ковры и подушки нижней части храма. Остальным приходится сидеть на голых каменных ступенях.

Солдаты закрывают высокие двери и занимают места вдоль стен, ощетинившись пиками и саблями наголо. Появляются служки в одинаковых серых балахонах, бесчисленные, как стая мышей. Потеснив гостей, они выстраиваются среди них ровными рядами.

Заиграла пронзительная музыка. Разговоры стихают. На верхнюю площадку торжественно поднимается все тот же жрец. Действие повторяется с той лишь разницей, что солнечный свет заменен на лунный, усиленный каким-то способом. 

Служки с жертвенными подносами снуют взад-вперед, не брезгуя любыми подношениями вплоть до лепешек и кувшинов с конским молоком. Дары складываются недалеко от ног богини Итты и прочих богов.

За танец богини служки требуют отдельных пожертвований, хотя все пришли смотреть только на него.

Наконец богиня встает и показывает себя во всей красе, танцуя среди подносов и блюд. Вздохи и вскрики, полные восхищения и ужаса, прокатываются по залу.

Жрец с тревогой поглядывает на Волков, расположившихся внизу. Вокруг них на несколько шагов остается свободное пространство: никто не решился потеснить их, даже обезоруженных.

Наконец, музыка стихает. Жрец торжественно ведет Итту к трону, усаживает, поправляет ей косы, с поклонами возлагает ее руки на подлокотники, поочередно склоняется к ногам. 

Затем встает и, приняв классическую театральную позу с разведенными в стороны руками, призывает зал пасть на колени перед Танцующей богиней. Гости с энтузиазмом задвигались и зашумели, пытаясь опуститься на колени на неудобных ступенях.

В этот момент Волк встает и стремительно поднимается к жрецу.

- У меня есть к вам предложение, – тихо говорит он, останавливаясь ступенью ниже. – Вы – большой знаток драгоценностей. Взгляните, что я принес для вас. 

Он кивает в сторону подошедшего товарища, тот достает из-под плаща шкатулку и приподнимает крышку так, чтобы содержимое видно было одному жрецу. Шкатулка полна драгоценных камней.

Великий жрец не удержался и потрогал кончиками пальцев прекрасный алмаз величиной с вишню. И без того крупные блестящие глаза старика расширяются так, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит, ноздри раздуваются, пальцы вздрагивают.

Он желает эту шкатулку так, как, может быть, никто другой, но оглядывается на Итту и убирает руки за спину.

- Хотите, чтобы она станцевала для вас одних, как в прошлый раз? Или, может быть, спела? – В его голосе слышится издевка. – От танцев она устала, а вот спеть…

- Да, я хотел бы услышать ее голос, - отзывается Волк.

- Но ведь богини говорят и поют не так, как мы, смертные, совсем не так… - вкрадчиво произносит старик. – Ее голос может напугать непосвященного. Готов ли ты его услышать?

- Готов, - коротко подтверждает Волк.

- Ну, что ж…

Жрец пожимает покатыми плечами, ухмыляясь, и склоняется к Итте. Его массивная фигура ненадолго почти целиком загораживает хрупкого золотого идола, тем не менее Волк замечает, что богиня вздрагивает всем телом, как от удара.

Старик надменно выпрямляется и отходит в сторону, ухмыляясь:

- Сейчас она заговорит с тобой. И споет. Слушай и смотри, внимательно.

Сначала ничего не происходит. Волку только показалось, что в золотом лике Итты что-то изменилось. Он смотрит, не отрываясь, и все не может понять, - что?

И вдруг замечает, как она судорожно вздохнула, и с тихим свистом из небольшой щели между ее кровавых рубиновых губ показался и затрепетал взад-вперед тонкий раздвоенный змеиный язычок!

Второй разбойник отпрянул, чуть не выронив шкатулку.

- Ну что, побеседовали? – злорадствует жрец. – Я ведь предупреждал тебя!

Волк, казалось, размышляет о чем-то. Он сам берет в руки шкатулку, зачерпывает горстью камешки и пересыпает их перед стариком-негром.

- Посмотри: заметил ли ты эту золотистую жемчужину? – она размером с голубиное яйцо. А этот изумруд? - какие грани! Он мог бы украсить твой мизинец… Я отдаю тебе все это за то, чтобы Итта танцевала и пела только для меня. Я хочу забрать ее, обменять на все это.

Разноцветные камешки, играя гранями, со стуком перекатываются в ладони искусителя. Жрец, словно под гипнозом, не может отвести от них жадного взгляда.

- Забрать Итту? Но хорошо ли ты смотрел? – он, не поворачиваясь, указывает пальцем в сторону лица богини, где опять появился змеиный язычок одновременно со странным переливчатым свистом.

- Я видел. – Волк зачерпывает новую горсть камней. – Здесь целое состояние. Бери же.

- Целое состояние? – возмущенно переспрашивает Великий жрец, наконец сумев оторвать глаза от вожделенной шкатулки. – А это, - он снова указывает на Итту, - это не состояние? Знаешь, во что обошлись мне эти рубины? А золото? Ты знаешь, на сколько унций здесь золота?!

- Золото и камни оставишь себе, - хладнокровно бросает атаман. – Я плачу за то, что под золотом.

Жрец вытаращивает глаза и ненадолго застывает. Вдруг богиня обращает на себя внимание позвякиванием бубенчиков; она остается сидеть в той же позе, что и прежде, но как будто чуть разворачивается к Волку. 

Он смотрит прямо в ее сверкающие глаза и замечает, что в сапфирах чернеют не нарисованные зрачки, а отверстия, уходящие в глубину.

Старый негр перехватывает его взгляд, содрогается и произносит с яростью и пафосом:

- Я не ослышался?! Ты хочешь купить Богиню Итту?! Спрячь свои вонючие камни! Они добыты разбоем, на них кровь и слезы моих братьев и сестер! – Он ударяет по шкатулке, часть камней просыпается и катится, сверкая, вниз по ступеням. – Ты святотатствуешь! Обернись, несчастный, посмотри: все эти люди обожают ее как дети и поклоняются Ей. И приедут другие. И все, все будут приезжать и восхищаться ею! И будут приносить все, что у них есть, лишь бы увидеть ее снова и снова! Посмотри – видишь, ОНА улыбается? Она счастлива…

- Ты сделал ей больно.

- Нет, она счастлива! А ты… - старик возвысил голос. – Как посмел ты явиться в святое место в таком виде?! Погляди на паломников: они даже свои сандалии оставили снаружи из уважения, а ты явился сюда в этой мерзкой личине, в сапогах, поднялся по Священной лестнице…

Жрец сжал кулаки, наступая на Волка:

- Ты заметил, скольких солдат прислал мне в помощь благородный Правитель?! Я решил не трогать тебя в этих святых стенах, но твоя дерзость безмерна! Убери от нее свои грязные лапы, убирайся прочь в свою нору, проклятый Волк! Не смей больше появляться здесь! Или я брошу клич, и мои люди и мои гости разорвут тебя на мелкие клочья, кем бы ты ни был под своей маской!

- Не слишком надейся на своих людей, - бросает Волк и начинает спускаться.

Жрец даже затрясся от гнева, затопал ногами и указал перстом, чтобы натравить весь зал на дерзкого гостя, но крик замер на его губах. 

В пылу гнева жрец не заметил, что на нижней площадке храма идет настоящее сражение за просыпавшиеся камни.

И что бьются насмерть и гости, и его служки, и большая часть солдат. А Волки, обойдя дерущихся, плотной группой поднимаются к дверям. Небольшая заминка – и они исчезают в ночи.

Итта одиноко сидит на скамье под деревом на берегу речки. Несколько веток жасмина лежат у нее на коленях; время от времени она неловко срывает с них лепестки и бездумно бросает в воду. 

Она ослепительна, как всегда, только на ее плечи накинут плащ из светлой материи, а ноги обуты в мягкие туфли.

Впрочем, одиночество ее условно. В десятке шагов от нее садовник, не торопясь, подрезает кустарники, с другой стороны два музыканта выводят на флейтах заунывный мотив. 

Еще дальше на пригорке нянька вышивает одежду разноцветным шелком, а по ближней стене высотой в три человеческих роста размеренно вышагивает стражник.

Да и речка не похожа на обыкновенную: там, где она неспешно протекает через поместье, берега выложены камнем, а в том месте, где вода уходит за стену, она втиснута в трубу, бурлит и клокочет.

Вечереет. Одна за другой загораются звезды. Тонкий аромат разлит в воздухе.

Вдруг у ног Итты среди береговой ряски появляется знакомая голова Волка.

- Не пугайся…

Итта делает попытку вскочить, Волк удерживает ее за полы плаща:

- Я хочу только поговорить с тобой.

Сказал – и исчез под водой. Можно подумать, что его и не было.

Но на звук бубенцов разом поднимают головы и музыканты, и садовник, и нянька. Стражник подходит насколько возможно ближе и настороженно вглядывается в окружающую Итту тень.

Некоторое время спустя от реки из-под самого дерева слышится приглушенный голос:

- Я здесь… Мне показалось, что ты несвободна в поступках, что ты скорее пленница. Это правда?

Светлая фигура остается безучастной.

- Ты слышишь и понимаешь, - продолжает Волк, - но можешь ли ты говорить?

Итта осторожно, чтобы не зазвенели бубенцы, поворачивает голову из стороны в сторону один раз... другой…

- Ты можешь уйти отсюда, если захочешь?

Золотая голова медленно повторяет знак «нет».

- Я могу увезти тебя туда, куда скажешь. Или поселить в моем замке. Ни я, ни мои люди ничем тебя не обидят и не стеснят. Может быть, ты слышала, что я никогда не нарушаю слова.

Волк недолго ждет ответа и продолжает чуть громче:

- Другого случая может не представиться. Если решишься, я заберу тебя прямо сейчас. Ниже по реке ждут верные люди. Я укутаю твою голову в мешок из промасленной ткани, в нем останется немного воздуха, и протащу тебя под водой за стену. Это быстро. Ты только не бойся.

Итта сидит очень прямо, повернувшись к Волку, но глядя поверх его головы. Ее тускло блестящие пальцы судорожно сжимаются и разжимаются, но ни один их жест нельзя однозначно принять за ответ.

Между тем музыканты закончили рулады и поднялись. Нянька давно уже перестала вышивать и, зевая, сворачивала свое хозяйство.

Волк, скрытый густой тенью, высовывается из воды по пояс. На нем до самых узких бедер ничего не надето, а мощные плечи и рельефный торс местами «украшены» береговой ряской.

- Решайся. Сейчас за тобой придут… Ты не отвечаешь мне «нет», но и не киваешь «да». Ты можешь кивнуть?

Итта торопливо мотает головой и то ли собираеся встать на колени, то ли упасть в воду. Позвякивание бубенчиков всполошило всех наблюдателей.

- Подними руку, если ты согласна, - допытывается Волк.

Итта поднимает руку и придвигается к берегу. Волк накидывает на ее голову мешок, прижимает ее к себе и вместе с ней падает в воду.

Подбежавшие сторожа видели, как у богини Итты ни с того ни с сего вдруг исчезла голова, слышали всплеск и поспешили доложить, что на богиню набросился огромный крокодил, сначала откусила ей голову, а затем уволок и все остальное. 

Когда утром рабы обшаривали дно, оказалось, что в стене под водой выломана решетка, а от Танцующей богини остались только туфли и плащ.

За поворотом реки и за зарослями кустов несколько человек из Стаи вытаскивают Итту на берег, снимают мешок, убеждаются, что она дышит и грузят ее в конные носилки. Волку помогают завернуться в накидку и влезть на лошадь.

После нескольких часов бешеной скачки при свете звезд, путники прибывают к серой громадине одинокого замка. Уже во внутренней ограде мужчины ведут себя, как дома, - зычно требуют вина, скидывают на руки подбежавших слуг оружие и верхнюю одежду, обнажают свои красные и потные лица; осторожный Волк не снял даже плаща.

Итту вносят в небольшую нарядную комнату и усаживают на низкий диван.

- Если можно, отложим до утра выяснение места, в которое тебя отвезти, - предлагает Волк.

Экс-богиня энергично мотает головой.

- Отвезти сейчас же?.. Тоже нет? – Значит, ты остаешься? – переспрашивает он, уточняя, и склонил голову. – Добро пожаловать! Тебе нравится эта комната?

Итта поднимает руку.

- Я так и думал, что после храма тебе захочется небольшого помещения.

Он посторонился, впуская прислужниц. Молоденькая служанка, поставив на столик кувшин с водой, вдруг с восклицанием падает на колени перед сверкающей фигурой. Итта чуть отодвигается.

- Ты прекрасна, - произносит Волк, не спуская с нее глаз, - но ты устала. Быть богиней наверняка утомительно. Здесь найдется несколько платьев. Сними свой наряд и наслаждайся отдыхом. Оставь любую девушку для услуг или хоть всех разом.

Он уходит. 

Но он только успел переодеться в сухое, как его просят спуститься к Итте.

- Что случилось? – спрашивает Волк, снова входя к своей гостье.

- Мы не можем разоблачить ее, господин, - торопливо сообщает ему старшая служанка.

- Почему? Разве она против?

- Нет. Мы не знаем, как это сделать. Мы не нашли ни единой застежки!

На лицах девушек, сбившихся в стайку, написан ужас. Итта заметно дрожит, иногда это даже слышно.

Волк жестом отпускает прислугу.

- Я не верю в чудеса, - буднично произносит он, придвигая табурет и усаживаясь рядом с диваном. – Ты – человек, ты – женщина, ведь так?

Она отвечает «да».

- Почему же ты не снимаешь к ночи свой наряд? Я не заставляю тебя, однако носить на себе все это, должно быть, тяжело и неудобно.

Она соглашается.

- Никто не заберет твои украшения… Ты мне веришь?

«Да».

- Так снимай. Не медли! Откуда начнешь?

Итта подносит руки ко рту, пытаясь ухватиться за рубиновые губы, но изукрашенные пальцы лишь неловко скользят. Тогда она яростно вцепляется в напальчники.

- Подожди, - останавливает ее Волк, поднимаясь на ноги, - так ты только себя изувечишь. Я пошлю за ювелиром.

Словно услышав нечто ужасное, Итта принимается настолько отчаянно мотать головой, что, кажется, она у нее сейчас оторвется, а мычанье, стоны, свист и звон, издаваемые ею, наполняют всю комнату. Волк так и застывает на пороге.

- Не надо посылать за ювелиром? – переспрашивает он озадаченно. – Но кто же тогда поможет тебе снять все это?

Она указывает пальцем на него.

Он подходит, осматривает ее руки:

- Я не обучен ремеслам. Единственный инструмент, которым я мог бы попытаться разъединить все эти колечки и звенья, - вот. - Он вынимает из ножен и кладет на стол кинжал. – Разумеется, я постараюсь не поранить тебя, но украшения много потеряют в цене, и их вряд ли можно будет снова надеть.

«Да, да!» - несколько раз поднимает руку Итта.

Волк моргает:

- Правильно ли я понял? Ты не станешь их больше надевать?

«Да!»

- Ну, тогда как-нибудь справлюсь.

Он засучивает рукава рубашки, сжимает рукоятку кинжала сильными пальцами и вплотную подходит к гостье.

Вот и обнажены обе кисти ее рук – обыкновенные красивые женские руки с длинными ногтями.

Итта подносит руки ко рту и отворачивается. Вдруг она что-то отбрасывает от себя резко, как бы с отвращением. Этот предмет катится по полу, издавая мелодичные звуки. 

Волк наклоняется и поднимает – это рубиновые губы в оправе, со змеиным язычком на пружинке, с креплением враспор и рядом отверстий на обратной стороне, как у свирели.

- Теперь я могу говорить, - произносит Итта высоким чистым голосом. – Благодарю тебя тысячу раз! Сними с меня поскорей все остальное золото!

Ночь давно прошла. Солнце весело заглядывает в витражи окна, разбрасывая повсюду цветные блики.

Золотой наряд богини горой лежит на столе. Жемчужины раскатились по полу. Итта свободно сидит на диване в просторном платье. Одна лишь только золотая маска по-прежнему остается на ней. 

Волк расплел ей косы, словно личная горничная, и снял большинство головных украшений. Стало отчетливо видно, что маска состоит из двух частей – верхней, до губ и нижней, и обе плотно прилегают к лицу. А гладкий обруч на шее и второй ото лба к затылку связывают все сооружение.

Волк заходит с разных сторон, подносит кинжал то к одной части маски, то к другой, но так и не решается им воспользоваться. Руками ощупывает и пытается погнуть и там, и здесь, но тоже отступает.

- Послушай, - хрипло выдыхает он, - я уже валюсь с ног. Руки не слушаются… Я должен спокойно обдумать, как действовать дальше. И у тебя была трудная ночь.

Итта сразу сникает.

- Не беспокойся, иди отдыхать. Я привыкла так спать, - говорит она совсем тихо.

- Прислать тебе девушек?

- Нет. Никого не хочу видеть.

- Соня, вставай! - ухмыляется Волк вечером того же дня, заглянув в покои экс-богини, - я заметил: ты давно уже не спишь. Жара спала, и я хочу показать тебе замок. Если его обитатели будут прятаться в подушках, это будет самое грустное на свете место!

Он помогает Итте надеть верхнее платье. А сам одет в одну тонкую белоснежную рубашку, лишь подчеркивающую рельефные мышцы на верхней части тела, и в свободных черных брюках. 

Таинственная пара ходит рука об руку по огромным залам и бесконечным переходам, забирается на самый верх и осматривает окрестности с наружной галереи, где выше только птицы и одинокий дозорный на вышке, одуревший от жары и безделья. Мужчина и женщина спускаются в маленький садик во внутреннем дворе и рассматривают цветник.

В пронзительно-синем небе загораются первые звезды. Вечер такой же, как вчера, но кажется совершенно другим.

За кустарником в углу двора гостья замечает строение.

- А что там?

- Часовня.

- У нее вверху… крест, да? – Итта явно волнуется. – Значит, это правда: ты – христианин?

- Да.

Итта поворачивается и смотрит, скорее всего, на нательный крестик, висящий на серебряной цепочке на груди Волка, слегка виднеющийся из-под ткани рубашки, а может, и на само тело в распахнутом вороте.

- Я слышала, что Бог христиан – милостивый бог. Ты часто приносишь ему жертвы?

- Никогда.

- Как же ты убеждаешь его помогать тебе?

- Я подаю нищим и стараюсь помогать слабым.

- Да, ты очень помог мне, благодарю тебя… Можно мне войти в часовню? – умоляющим тоном спрашивает она. – Моя мать была христианкой до того, как…

Итта замолкает, словно ее душат слезы.

- Входи, - распахивает перед ней дверь Волк.

Внутри полумрак, разгоняемый у ликов святых мерцающей игрой лампад. Итта входит и долго стоит молча, без движения, словно пытаясь впитать благодать этого места всем своим телом. Потом шепчет:

- Наверное, ты часто приходишь сюда?

- Нет. Но мыслями обращаюсь часто.

Она медленно, как во сне, возвращается в сад. Волк идет следом. Вечерняя прохлада действует умиротворяюще. Трещат цикады.

- Скажи, пожалуйста, скажи мне правду, - тихо и печально просит Итта, - почему ты больше не пробуешь снять с меня это золото? Чего ждешь? Мы с тобой сейчас так похожи… Но ты, наверное, носишь в себе какую-то тайну, а я – наоборот, я мечтаю избавиться от нее! Думаю, ничто на свете не заставит меня больше надеть даже простое кольцо или нитку жемчуга…

- Я еще ничего не решил, - неохотно отвечает он. – Не пилить же пилой? Может быть, ты вспомнишь, как надевали это… украшение, и не было ли тебе где-нибудь больно?

- Нет, к сожалению. Меня чем-то опоили, я не знала, что происходит, но, думаю, боль я бы вспомнила…

Она осеклась, увидев, как вдруг вспыхнули ненавистью глаза Волка.

- Кто это сделал? – быстро и резко спрашивает он. – Кто? – Он встряхивает Итту, легко приподняв за талию.

От неожиданности она запнулась:

- Ю-ювелир.

- Какой ювелир?! Почему ты их так боишься?!

- Это страшный человек…

- Как он выглядит? Его имя?!

- Боваддин. Он худой, высокий, темнокожий и на деревянной ноге.

- Где он?!!

- Ты станешь его искать? Зачем?! – девушка невольно начинает отступать от мужчины; ей становится не по себе.

- Тот, кто запаивал все это на тебе, лучше других знает, как нужно снимать! И, кроме того, у меня с ним свои счеты. Говори!

Волк наступает на нее, стиснув рукоять кинжала в ножнах; взгляд его, кажется, может резать подобно стали. Впервые Итта видит этого человек перед собой как грозного атамана. Теперь она готова поверить, что рассказываемые о нем ужасы, хотя бы частично – правда.

- Не пугай меня, пожалуйста, я сейчас скажу, скажу; но что если мой отец… Ведь он не сделал тебе ничего плохого, правда?

Волк шумно переводит дыхание:

- Я не хотел тебя напугать, прости. А при чем тут твой отец?

- Но он же рядом, в храме… Это жрец.

- Что? Жрец – твой отец?!

- Да.

Он сразу пускает взгляд на ее руки цвета легкого загара. И отвечает:

- К нему у меня нет вопросов. Не переживай… Ты потом расскажешь мне о себе? Конечно, если захочешь. А сейчас скажи: где найти Боваддина?

- Позади храма есть пристройка... 

Волк кивает и быстрым шагом направляется куда-то.

- Погоди! – вскрикивает Итта.

Он поворачивается.

- Там теперь повсюду множество солдат, которые только и хотят, что заполучить тебя.

- Да, или мою голову, я знаю, - усмехается он.

Через четверть часа с верхней галереи Итта, стиснув руки на груди, наблюдает за тем, как Волчья Стая скачет в сгущающуюся темень, на юго-восток, туда, где прошла ее жизнь.

Что она может ему рассказать о себе? – Как росла при матери, ни в чем не зная отказа? Как, осиротев в двенадцать лет, была заперта на женской половине с двумя сварливыми мачехами? Что всеми правдами и неправдами постаралась приблизиться к единственному родственнику – к отцу? 

Как он признал, что у нее живой ум и приятная речь, а движения полны изящества, но женщине, и тем более юной девушке невозможно, немыслимо появляться перед мужчинами с открытым лицом…

Покрывала душили ее, доводя до отчаяния; и тогда появился одноногий ювелир. Он предложил прелестный золотой гарнитур – браслеты, веер и полумаску, легкую, почти игрушечную, с атласными завязками.  А к украшениям Итта, как настоящая женщина, испытывала слабость. 

Девочка почувствовала себя принцессой, неотразимой и загадочной. Она часто развлекала отца и его друзей беседой и танцами; и друзья щедро одаривали ее. А отец велел надевать все подаренные украшения, потому что невозможно обидеть благородных дарителей.

Она взрослела, и отец укрывал ее все ревнивее, все богаче. Создание разнообразных ювелирных шедевров для дочери требовало ежедневных обмеров и примерок. Боваддин, а потом и его помощник получили от ее отца право входить к ней в любое время. 

Крючковатые пальцы ювелира бесцеремонно ощупывали ее. Она смущалась, он подмигивал и скалил гнилые зубы. Однажды, застав Итту в одиночестве, а, скорее всего, каким-то образом удалив ее няньку и служанок, Боваддин притиснул ее к стене и начал жадно целовать. 

Она вскрикнула и оттолкнула его изо всех сил. Он упал. 

- Молчи! – шипел он, корчась на полу. – Помоги встать!

Она отшатнулась: 

- Если ты еще раз попытаешься прикоснуться ко мне, я буду кричать так громко, что услышит мой отец и выгонит тебя!

Глаза Боваддина, устремленные на нее, мстительно сузились, а злая усмешка скривила рот. Незадачливый ухажер, наконец, поднялся и заковылял прочь. Нянька, бегом прибежавшая на шум, долго и безуспешно пыталась дознаться, отчего это Итта, всхлипывая, раз за разом моет совершенно чистое лицо?

Примерить полную маску уговорил ее подмастерье ювелира – вертлявый человек неопределенного возраста и происхождения. Он обратил внимание на то, как мрачен в последние дни ее отец.

- Я слышал вот этими самыми ушами, - взялся двумя пальцами за свое мягкое ухо рассказчик, - причина его печали в том, что дочь становится все больше похожа на свою мать. И от этого его сердце еще сильнее страдает по утрате.

Ради папы и мамы Итта готова была стерпеть многое. Надевалось и снималось дорогое сооружение так сложно и так долго, что однажды вечером, измучившись, Итта сама предложила «оставить, как есть». На следующий день подмастерье как в воду канул, она отчаялась посылать за ним, стала снимать сама, что-то погнула и сломала.

И тут началось самое настоящее безумие. Вбежал отец с нечленораздельными воплями и стал швырять и пинать ногами все, до чего мог дотянуться. Набегавшись, он обрел дар речи и обвинил ее в неблагодарности. Причем основным доводом были даже не кропотливая работа мастера или денежная оценка испорченной вещицы. 

 - Женская красота недолговечна, - твердил ее отец без конца, - лицо неизбежно покрывается морщинами и пятнами, а твой золотой лик останется молодым и прекрасным и через сорок лет. Любая женщина позавидует такой доле, а ты…

Тогда у нее впервые появились сомнения в его нормальности и неясное желание бежать, но куда?

А очнувшись следующим утром от странного сна, полного отвратительных кошмаров, она ощутила свою голову стянутой крепче прежнего. Привычный мир вокруг стал меньше и потемнел. 

И вдобавок руки, руки оказались словно закованными в стальные перчатки и почти не повиновались ей. В комнате были отец, Боваддин и несколько слуг. Она высказала им все, что думает. Отец долго крепился, а потом закричал:

- У тебя змеиный язык, неблагодарная!

И выскочил за дверь.

После следующей ночи и очередного полуобморочного сна (видимо, что-то было незаметно подмешано в пищу или воду) она обнаружила, что не может раскрыть рта. И люди вокруг были незнакомые, кроме злорадного ювелира и бесстрастного отца.

С этой минуты ее жизнь стала чередой обрядов. Ее поднимали как куклу, как идола, наводили глянец, торжественно вынимали ненавистный рубиновый кляп, кормили-поили и затыкали рот снова, вели в храм, усаживали… 

Но хуже всего бывало в безлунные ночи. С помпезными песнопениями ее укладывали спать в подобие драгоценного гроба. Отчаявшись, несколько дней она отказывалась от еды, и тогда ее с готовностью уложили в тот же гроб и накрыли каменной плитой!

Как долго продолжалось ужасное заточение – могильный холод, темнота, теснота, беспомощность, нарастающее удушье и щемящее одиночество? – вечность. Придя в себя, она больше ничему не сопротивлялась, как бы оцепенев. Золото взяло верх.

То, что отец действительно безумен, поняла, когда он припадал к ногам «богини Итты» и жаловался ей же на свою неблагодарную дочь.

Кому можно все это рассказать? Матери? Сестре? Сердечной подруге? У нее не было никого… только безумный отец.

Волки вернулись под утро, когда Итту все же сморил сон. Проснувшись, она сразу направляется в то крыло замка, где размещаются воины. Как оказалось, несколько человек ранены; к счастью, не тяжело. 

Экс-богиня весь день старается помогать лекарю и следить за тем, чтобы у пострадавших было все необходимое. В ее присутствии разговоры замолкают, и она понимает, что ответы на свои вопросы сможет получить только у их предводителя. 

Первый Волк, как ей сказали, заперся у себя. Итта время от времени проходит мимо его покоев, не решаясь как-то его побеспокоить. Лишь к вечеру замечает, что заветная дверь открывается.

Атаман выходит, сразу видит девушку и не отводит взгляда. Это кажется ей хорошим предзнаменованием. Он снова одет в свободную рубашку и брюки. Если бы не загадочная маска, все так же закрывающая его лицо, гостья сказала бы, что он выглядит по-домашнему.

- Твой отец жив и здоров. С ним ничего не случилось, - отвечает он на ее немой вопрос. – Он даже нашел тебе замену. Это деревянная статуя, очень похожая на тебя, сидящую; уже почти готовая. Видимо, он будет продолжать устраивать пышные представления, только танцевать «богиню» больше не сможет уговорить.

У девушки отлегло от сердца. А то, что в голосе Волка слышится легкая ирония – ну и что, значит, так языческие «чудеса» выглядят со стороны. Этот человек запирает дверь ключом, подходит и останавливается перед Иттой, совсем близко.

- А тот… другой? – с трудом выговаривает она, чувствуя ком в горле.

- Он отказался помочь тебе. Я знал, что ты про него спросишь, и поэтому даже предлагал ему лодку, чтобы он потом убрался отсюда раз и навсегда. Но он предпочел броситься со скалы. Бог ему судья…

Итта вздрагивает, даже не зная, чего больше испытывает от этого сообщения: печали или облегчения? Она шарит взглядом по мужественной фигуре своего освободителя и по его страшной и нелепой маске, словно хочет понять для себя что-то еще, и тихо спрашивает: 

- Ты поранился? Не можешь владеть рукой?

Да, она заметила - его правая ладонь обмотана белым полотном с пятнами крови.

- Да, немного… Но это ничего не значит! – горячо и почти сердито добавляет Волк, угадав ее мысли и слегка обнимает женщину второй рукой, как бы поддерживая. – Сядем вот сюда, на диван… Пойми, один я все равно не смог бы снять с тебя это сложное украшение. Сегодня ближе к ночи приедет один человек, очень надежный и деликатный. Он знает это ремесло в совершенстве.

- Он тоже ювелир?! – горько шепчет Итта, закрыв глаза и вслушиваясь больше в хрипловатый мужественный тембр своего собеседника, чем в сами слова.

- Да, но этому человеку я сам не раз вверял свою жизнь и честь, и он ни разу меня не подвел. Знаю, что тебе страшно, - продолжает Волк проникновенно, почти с нежностью. – Мне хотелось бы защитить тебя, а не огорчать… Впрочем, ты мужественная маленькая женщина, - он слегка улыбается, это слышно даже по голосу. - Лучше скажу сразу: надо бы дать тебе сонного зелья. Но только для того, чтобы ненароком не причинить боль. Ты мне веришь? 

Экс-богиня опускает тяжелую голову, не отвечая.

- Ну, как мне доказать, что я не хочу тебе ничего плохого?! – подбирает слова Волк. - Алонсо, мой ювелир – добрейший толстяк, отец большого семейства; сначала вы познакомитесь, а уж потом… Хочешь, мы будем по очереди рассказывать тебе сказки, пока не заснешь?

Он наклоняется к ней, пожимает и осторожно поглаживает ее безвольно опущенные руки.

- Обещаю, ты больше никогда не будешь одинока, тебе не будет страшно, - он снова осторожно обнимает ее плечи.

- Что ты потребуешь от меня взамен? – произносит Итта, напряженно поднимая голову и тщетно пытаясь понять выражение его глаз.

- Ничего!

Она отодвигается от него и пытается засмеяться:

- Конечно, я жила несколько лет взаперти в храме, а перед этим - только на закрытой женской половине дома, но я хорошо знаю: ничто в жизни не делается просто так, особенно среди таких людей, как ты. Для чего я нужна тебе? Что я должна буду сделать?!

Он выпрямляется, гордо и даже высокомерно, и отвечает отчужденно, едва размыкая губы:

- То, что я обещал, неизменно. Что бы ты себе не напридумывала.

Итта не может усидеть рядом с этим непонятным человеком, вскакивает, подбегает к распахнутому окну и кричит в пустоту, вцепившись в подоконник:

- Но тогда почему, почему ты делаешь это для меня?! Я хочу понять!

- Я делаю это для себя.

- Что это значит: «для себя»? Тебя называют Волком и атаманом разбойников, но ты выкупаешь и селишь в своем замке неизвестных тебе людей, всячески их опекаешь и называешь это «для себя»?!

- Замок все равно часто пустует.

- Нет, - упрямо мотает она золотой головой. - Мне кажется, такое объяснение подходит только в одном случае: неужели ты сделал так много в жизни плохого, ужасного? Твои грехи настолько огромны, что ты пытаешься их хоть чем-то искупить?! Я не хочу этому верить!

Кто она такая, чтобы спрашивать предводителя Стаи о сокровенном?! Девушка думает, что он сейчас закричит на нее, заругается. 

Она готова стерпеть это, как и многое другое, только чтобы приоткрылась хоть одна из его тайн. Ей чудится, что он от чего-то страдает, а она не знает, чем помочь.

Вместо ответа мужчина молча отворачивается. Итта видит, как он напряжен, как у него сжимаются кулаки, а на белом полотне, на кисти руки увеличивается в размерах кровавое пятно.

- Тебя нужно перевязать! – бросается она к нему.

- Оставь, это царапина, - отвечает он почти грубо и убирает руку за спину.

Девушка стоит перед ним, умоляюще сложив руки.

- Почему ты решил помочь мне? Объясни, пожалуйста! Для меня это очень важно! И как ты, единственный из всех, догадался, что мне нужна помощь?

- Мне показалось, что тебя привязывали к креслу в том храме. Разве я ошибся?

- Нет.

Помедлив, она снова садится рядом с Волком, и сама осторожно прикасается к его здоровой руке. Он поворачивается к ней:

- Лучше ты объясни, как ты ухитрялась танцевать во всех тех доспехах?

- О, танцевать я любила всегда, - отвечает она с воодушевлением. – Когда звучит музыка, у меня словно крылья вырастают, и никакие доспехи не могут мне помешать!

Она плавно и гибко встает, проходит на середину помещения изящным танцевальным шагом, распахивает руки и начинает кружиться так легко и стремительно, что мешковатое платье плотно обертывается вокруг бедер. Потом Итта подбегает к Волку и приседает на корточки у его ног.

- Мне нужен твой совет… - говорит она, часто дыша то ли от движения, то ли волнуясь. – Я хочу принять христианскую веру, очень хочу. Нет, - протестующе взмахивает она рукой, словно мужчина собирается ее отговаривать, - я не сейчас это придумала; целую вечность я всей душой жду этого, все то время, что провела в ненавистном фальшивом храме. 

Она замолкает, словно пытаясь сдержать слезы, потом взволнованно продолжает:

- Я хочу получить право обращаться к настоящему Богу, мудрому и милосердному. Хочу не бояться смерти. Хочу научиться прощать и стать щедрой, как ты. И еще хочу встретиться с моей матерью… Ее почти ребенком похитили и принудили к браку и вероотступничеству. Сколько лет она мучилась! Когда перед смертью к ней не разрешили привести священника, она обратилась прямо к Богу! Как она молилась!!! Она умерла с улыбкой. Я уверена, что сейчас она в раю…

- Иди в часовню, - просто отвечает Волк. – Отец Игнатий сейчас там.

- Он не прогонит меня?

- Он будет счастлив!.. Ну хочешь, я пойду с тобой?

- Она не проснется раньше времени? – спрашивает Волк.