Укради меня у судьбы

Ива

Новый человек в нашей богадельне появился под вечер.

На входной двери – пять звонков. Возле каждого – табличка с фамилией: Петуховы, Витебские, Либенбаум, Борн, Вечная. Но если звонят кому-то одному, вся коммуналка слышит: за первой дверью – чужой, и любопытные носы высовываются из нор, чтобы поглядеть, кого там принёс чёрт.

Иногда приходили к Петуховым. Изредка – к Пончикам (Витебскими их звала разве что табличка у входа). Чаще прибегали друзьяшки Идола, который по паспорту Евгений Борн. Ко мне и Ираиде Исааковне не приходили никогда.

В тот день система дала сбой: чужак пришёл ко мне.

Утро начиналось как обычно: подъём по будильнику и душ. Только в самую рань туда можно попасть без очереди.

Я живу в коммунальной квартире, где помимо меня обитают ещё девять человек – пять отдельных государств, где за каждой дверью – свой мир и свои правила.

– Ванька, займи на лекарство, – канючит у меня деньги Идол, сосед справа.

В такое время его может поднять только одно: жажда. И выпить он хочет совсем не воды из-под крана.

– Займи, помираю! – прячет он за спину пляшущие руки.

Идола зовут Жека, ему немного за сорок. В прошлом – певец, а сегодня – опустившийся забулдыга, что зарабатывает на жизнь в соседнем магазине, разгружая товары. Когда-то он был красив, сейчас потрёпан и жалок, одинок и несчастен. Я таким его вижу, поэтому занимаю время от времени деньги и иногда подкармливаю.

– Держи, – выношу купюру, – только куда ты в такую рань?

– Спасибо, царица! – пытается он лобызать мне руки. – Дык, аптеки круглосуточно! Лекарство, понимаешь!

У него даже лицо светлеет от радости.

– Верну, Вань! Ты ж меня знаешь!

Деньги Идол возвращает всегда. Чтобы через время занять снова.

Где-то после шести в коммуналке начинается жизнь. Просыпаются Петуховы – муж, жена и двое детей школьного возраста. Семейство беспокойное и громогласное.

Чуть позже выползают Пончики – одинаково кругленькие, румяные. Их трое: семейная пара и дочь-подросток с громким именем Милана.

Начинается движение, разговоры, шум воды в туалете и душе, ползут запахи из кухни. Позже всех встаёт Ираида Исааковна – старуха из комнаты напротив. Она любит поспать и терпеть не может всех нас. У неё своя любовь – к двум персидским кошкам, что живут с ней с незапамятных времён.

– Иванна, – сжимает она губы розочкой, отчего морщины вокруг рта похожи на лучи уставшего солнца, – вы опять сунулись со своим чайником в моё время и на мою конфорку.

У Ираиды нет определённого времени и нет «своей» конфорки. Ей нравится ловить меня на мелочах и разговаривать. Может, потому что с ней больше никто не общается. Разве что Петуховы скандалят. А Ираиде не хватает «интеллектуальных бесед» на бытовые темы, когда ей не перечат. Как я.

Неконфликтность, наверное, – моё главное преимущество. Я стараюсь избегать острых углов. Готова уступить, отойти в сторону, лишь бы не быть втянутой в дрязги и разборки.

– Опять говно мамонта к тебе приставало? – выскакивает повеселевший Идол. – Хочешь, я её уничтожу? Морально? И жирных её кастратов на помойку выброшу?

В Жеке горит боевой дух древних викингов. Изредка я представляю его на сцене. Думаю, он смотрелся харизматично, но у меня никогда не хватает духу попросить его показать старые записи.

Он пересматривает их иногда, напиваясь в дымину. За стенкой я слышу бархатный голос Евгения Брауна – так когда-то звали Жеку в богемных кругах, куда простому смертному путь заказан.

В жизни я люблю порядок: никаких всплесков и потрясений. Всё должно идти своей чередой и не сбиваться с ритма.

Поэтому – подъём, душ, чашка чая и работа. Позже – завтрак и опять работа. Ровно в два я обедаю. Ужин – по настроению. Три-четыре раза в неделю вечером выхожу на воздух – подышать и походить по магазинам, полюбоваться окрестностями и снова работать до поздней ночи.

Перед сном я общаюсь с клиентами и читаю хоть несколько страниц. Книги – моя страсть, но я не могу позволить себе читать запоями, хотя иногда, в какой-то из выходных дней, разрешаю себе между готовкой еды на неделю и стиркой читать немного больше.

– Привет, – вваливается ко мне без стука младшая Петухова – Римма. Она только что закончила первый класс и, пользуясь тем, что наступили каникулы, приходит в гости, чтобы понаблюдать, как я работаю.

Римма самая тихая, особенно, когда рядом нет других Петуховых. Ей нравится то, что я делаю. Она не мешает. Её завораживают мои движения, мелькание крючка в руке и кружево, что получается в результате.

Она не просит научить, но жадно наблюдает, поэтому я всё же предлагаю ей попробовать, уже не первый раз, но Римма только отчаянно трясёт двумя рыжими хвостиками. Боится разочарований. Ей хочется всё сразу и красиво, хотя так и не бывает.

Да, я вязальщица. Это моё и хобби, и увлечение, и заработок. Ничего другого я делать не умею. Вязать меня научила бабушка Маруся. Я прожила с ней всю жизнь, не зная ни отца, ни матери.

Уже больше года я живу одна. Уходя на небо, бабуля завещала мне не сдаваться и обязательно достичь желаемой цели.

Цель у меня есть. Я мечтаю круто изменить жизнь, как только соберу нужную сумму. Мечтать мне никто не запретит. Может, только благодаря воздушным замкам в голове я до сих пор не опустила руки.

Поэтому – всё по плану, размеренно, без всплесков и сбоев.

Кому-то жизнь моя покажется скучной, рутинной, серой.

– Вы как механическая кукла, – отчитывает мне Ираида Исааковна, – однажды кончится завод или пружина лопнет – и вы сломаетесь, потому что так жить нельзя. Нигде не бываете, ни с кем не общаетесь, ведёте замкнутый образ жизни. Вы даже мужчин никогда не водите, что прискорбно.

Она любит топтаться по больным мозолям. Её правдивая прямота болезненна, но я стараюсь не обижаться.

– А ну пошла вон, трахнутая молью и нафталином норка! – гоняет её Жека. Он меня опекает, потому что нередко нуждается в помощи – пожрать или занять, но его ненависть к Ираиде удачно сочетается с желанием угодить мне хоть чем-нибудь.

Забавный инсектарий наша коммуналка – место, где собрались пауки разных видов. Я вот кругопряд – плету и плету своё кружево, создаю уникальные вещи, которые покупают у меня за очень хорошие деньги.

Вечером я собралась прогуляться и даже успела накинуть на плечи вязаную шаль, когда меня остановил звонок.

Растревоженное сердце уходит вскачь. Сразу же холодеют пальцы и губы, но я беру себя в руки. Может, просто ошиблись звонком или дверью. Но пока я иду открывать замок, за мной следят изо всех щелей. Нет только Жеки – работает или шляется.

– Иванна Вечная? – спрашивает меня чужак с порога. У него лысина и одышка. Одутловатое лицо и пухлые ладони. Очки на носу в золотой оправе. Костюм немного мятый, но хорошего качества. Он без галстука, но пуговицы на рубашке застёгнуты под горло, отчего кажется, что воротник его душит.

– Да, – отвечаю растерянно, продолжая изучать человека, что всё же пришёл ко мне.

Тогда он переступает порог, бегло оглядывает коридор. Я жду гримасу отвращения, но она не приходит. Чужак лишь вытирает лысину клетчатым платком и представляется:

– Самохин Дмитрий Давыдович, нотариус вашего отца. Где мы можем с вами поговорить?

Ива

Я не сразу понимаю, о чём говорит незнакомец. Отец?.. У меня никогда не было отца. Стыдно сказать, но я мало интересовалась родителями. Принимала как данность, что меня воспитывала бабушка.

У нас был однажды разговор. Тяжёлый, но очень короткий.

– Мать твоя погибла, – это единственное, что я знала о ней, кроме имени. Валентина Петровна Вечная – так записано в моём свидетельстве о рождении. В графе отца – пустое место. Они не были женаты, а для меня слово «папа» – нечто эфемерное, почти несуществующее.

Мне двадцать шесть, и сейчас чужой мужчина стоит передо мной и ждёт, когда же мы покинем коридор, чтобы поговорить о человеке, который приложил некие усилия, чтобы я появилась на свет.

– Пойдёмте, – беспомощно машу рукой в сторону своей комнаты и иду первой, показывая дорогу.

Он уверенно переступает порог и оглядывается. У него то же выражение лица, что и в коридоре: он исследователь, не более. Не испытывает неприязни, потому что пришёл сделать свою работу.

Самохин без колебаний усаживается на стул, хоть тот и похож на колченогое чудовище из старых сказок. Пухлой рукой проводит по столу, словно ищет пыль или ощупывает скатерть. Необычная, кружевная, очень тонкая работа. Я вязала её сама, когда училась. Я знаю все грешки и ошибки, которые допустила, но неопытный взгляд их не заметит.

Нотариус снимает очки и смотрит на меня подслеповато, достаёт из кармана платок и протирает стёкла. Он никуда не спешит. Я жду. Мы будто играем в дурацкую игру: у кого быстрее терпение лопнет.

– Что вы знаете о своём отце? – задаёт Самохин вопрос, который застаёт меня врасплох. Я думала, он будет сыпать юридическими терминами, зачитывать завещание или что-то подобное. Нотариус повёл себя более чем странно.

– Ничего не знаю, – мне не страшно об этом сказать. – Это имеет какое-то значение?

– Я отправил вам три вызова, но ни на один вы не откликнулись.

Он смотрит на меня пытливо, словно пытается увидеть нечто тайное, отковырять бриллиант или кусок пустой породы – уж как повезёт.

– Я не получала ваших писем, – это тоже правда.

– А почтовый ящик вы проверяете? Хоть иногда?

Это смешно, но я проверяю, зная, что никто и никогда мне не напишет.

– У нас общий ящик на всех жильцов. Даже если бы я никогда не заглядывала в него, кто-то бы отдал мне письма.

– Вы слишком хорошо думаете о людях, – по тонким губам пухлячка мелькает саркастическая улыбка. – Значит, не получали?

– Нет, ни разу.

– Поэтому я пришёл к вам. Если гора не идёт к Магомеду, значит Магомед не переломится и сходит к горе, к вам то есть. Мне несложно, тем более, что дело не терпит отлагательств.

Он снова смотрит, прищурившись, и я неожиданно чувствую раздражение, хотя всегда отличалась завидной выдержкой. Меня даже Ираида Исааковна не могла достать, а у чужака получилось.

Самохин вздыхает, словно набирается сил, кладёт папочку на стол, складывает руки на животе и заводит почти душевную беседу.

– Вечная Иванна Сергеевна. Ваш отец, Кудрявцев Сергей Николаевич, умер почти полгода назад. По его завещанию вам в наследство остался дом и некая сумма на его содержание.

Я провела рукой по лбу. Отец, дом, наследство. Слова не из моей привычной жизни.

– Вы ничего не путаете? – я должна спросить, чтобы убедиться, что это не розыгрыш. Самохин вздыхает и достаёт бумаги. Вкладывает их мне в руки. Я пытаюсь сосредоточиться, но ничего толком понять не могу. Я абсолютно беспомощна в таких делах. Ну, почти.

– Я не могу ничего путать, милая барышня. Как вас зовут друзья-знакомые?

– Ива, – не могу отвести взгляд от бумаг, – только Идол кличет Ванькой да Ираида – полным именем, – зачем-то поясняю ему ненужные моменты из своей привычной жизни.

– Сергей был не просто клиент, но ещё и друг, поэтому, Ива, я точно ничего не могу путать. Кудрявцев был достаточно богатым человеком и погиб при весьма странных обстоятельствах. Когда-то он был женат, но детей ни в браке, ни на стороне у него не было, кроме вас. Полно всякой родни – второстепенной шушеры, которой нужны лишь деньги. Впрочем, денег после его смерти тоже не оказалось. Настоящих денег, если вы понимаете, о чём я.

Я ничего не понимала.

– Зачем вы всё это мне рассказываете? – я отложила бумаги в сторону и посмотрела мужчине в глаза. – Если этот человек был вашим другом, вы должны знать, что у меня никогда не было отца. В метрике пусто. Я даже не знала, что мне досталось его отчество.

Самохин пожимает пухлыми плечами и смотрит куда-то в сторону, на абажур напольного светильника.

– Думал, вам будет интересно узнать о своём отце немного больше. А может, чтобы у вас не возникало вопросов, куда делось остальное наследство. Его как бы нет. В завещании оговаривается: дом и всё, что в доме, а также участок, на котором стоит дом, – ваше.

Сергей провёл независимую генетическую экспертизу, которая подтверждает ваше родство. Вы его дочь, он ваш отец. Это на случай, если возникнут споры. Но, думаю, их не будет. Я надеюсь.

Есть лишь одно условие. Его условие, которое он вписал в завещание. Вы должны будете сменить фамилию. Стать Кудрявцевой.

– А если я не захочу? – у меня голова кружится и хочется сходить, плеснуть холодной воды в лицо.

– Я думаю, вы захотите, – в стёклах его очков отражаются блики лампы, отчего кажется: Самохин меня гипнотизирует, хочет вложить в голову какую-то очень важную мысль, протелепатировать некую информацию, которую он не хочет говорить вслух. – Для вас смена фамилии – возможность изменить жизнь. Принять в дар то, что принадлежит вам по праву. К тому же, не от чужого человека, а отца.

Я сжимаю пальцы до хруста. Ловлю себя на мысли, что хочу взять в руки крючок, пропустить тонкую нить через ладонь и быстро набрать воздушные петли, выстроить столбики с накидом и без, создать рисунок – интересный и новый. Успокоиться и отрешиться. А вместо этого я слышу, как израненной птицей бьётся неровными толчками в груди сердце.

– Это для вас он нечужой человек. А для меня – никто. Пустой звук.

Я, наверное, ещё никогда не была настолько смелой. И то, что я сказала дальше, граничило, в моём понимании, с невероятным хамством:

– Он не может стать мне родным только потому, что его сперматозоид однажды встретился с яйцеклеткой моей матери. Мать свою, к слову, я тоже не знала. У меня был всего лишь один родной человек – Вечная Мария Егоровна.

– Которая оставила вам в наследство это.

Самохин медленно обводит рукой пространство небольшой комнатушки. В нём нет сарказма, нет издёвки. Лишь констатация факта. Может, поэтому я ему прощаю и этот жест, и его слова.

– Я услышала и поняла вас. Да, это – моё наследство. Какое уж есть. Я не хочу менять фамилию. Мой ответ – «нет».

Самохин вздыхает и снова протирает очки, тщательно, рассматривая стёкла на свет.

– Мне кажется, вам нужно подумать. Остыть. Понять, чего вы можете лишиться. Представьте, что вы выходите замуж. Берёте фамилию мужа. Вряд ли вы остались бы Вечной, потому что вам дорога память о бабушке.

Я хочу возразить Самохину из чистого упрямства, но он не даёт мне открыть рот.

– Я приду к вам через два дня. В это же время. Подумайте.

Он поднимается со стула и идёт на выход. Я почему-то плетусь за ним вслед. Провожаю. Так принято. Я кожей чувствую, как растут из-за каждой двери огромные уши, что ловят каждое слово.

Уже на пороге, не выдержав, я спрашиваю:

– А что будет с домом, если я откажусь окончательно и бесповоротно? Ведь не мог же он быть уверенным, что я приму его дар?

Самохин поворачивается почти в профиль. Он сейчас похож на толстого кота Бегемота. Ему только отчаянных кавалерийских усов не хватает, да лысина мешает завершить образ полностью.

– Сгорит, – пожимает он плечами. – Сгорит дотла, – и идёт прочь неспешным шагом.

Я смотрю ему вслед и пытаюсь увидеть толстый чёрный хвост на его округлом заду, обтянутом тёмными брюками и пиджаком с двойной шлицей.

Самохин

Самохин устал. Хронический недосып, плохое питание, тотальное одиночество потихоньку делали своё дело: прогрызали дыру в крепости его духа и тела. Он с трудом заставлял себя вставать каждое утро, надевать свежую рубашку и отглаженный домработницей костюм.

Внешний лоск – остатки его самоуважения к себе. Малая дань человеку, коим он был совсем недавно. Он как прокуратор Понтий Пилат, просыпаясь, щупал рукой воздух, невольно ища голову большой и умной собаки, которой у него уже не было.

Он много чего лишился с недавних пор. Исчезла женщина, что вкусно пахла кофе по утрам. Её мягкий смех и свет. Не стало Бима, что нетерпеливо повизгивал, зовя на прогулку. Вместе с ними ушло счастье из этого дома. Солнце словно спряталось за тучу да так и не захотело оттуда выходить.

Все ушли, а он остался. И только работа позволяла держаться на плаву. Работа и осознание, что жизнь даётся раз, и надо прожить её до той черты, что отпущена кем-то свыше.

– Она согласилась принять наследство?

Низкий голос царапал слух своей сорванной глухотой. Рука с сигаретой каждые несколько секунд сбивала пепел в хрустальную тяжёлую пепельницу. Самохин почему-то подумал: если такой ударить по затылку, можно убить. Прикрыл воспалённые глаза. Лучше не думать о таком. Не надо.

– Нет. Отказалась.

– Плохо работаете, Дмитрий Давыдович, из рук вон плохо. Вы не смогли справиться даже с забитой тихой девчонкой, что говорит об уровне вашего профессионализма.

– Я нотариус, а не следак или тайный шпион. В мою задачу входило огласить завещание умершего. Всё остальное меня не касается.

Самохин чувствовал дикую неприязнь к этой прямой спине, непропорционально большой голове. Что высматривал этот человек в окне? Ведь там темно. Разве что его привлекала сама тьма. Такая же непроглядная, как и душа этого… существа. Иногда ему казалось: сам дьявол забрался в эту оболочку, чтобы мучить окружающих своими желаниями и приказами.

– Зачем лукавить и лгать? – возразила спина и затушила окурок, чтобы тут же прикурить следующую сигарету.

Сухой щелчок зажигалки. Сизый дым струйкой в потолок. Самохин ненавидел сигаретный запах, но терпел.

– Вам была поставлена чёткая задача. Вы с ней не справились.

– Об этом ещё рано говорить. Я дал ей время подумать.

Зачем он это сказал? С другой стороны, он всё равно собирался исполнить волю друга. Но да, он плохо старался.

– Я надеюсь, она всё же вселится в этот чёртов дом. И в ваших интересах её уговорить. А как вы этого добьётесь, мне всё равно. Запугаете ли, надавите на жалость, распишете, каким был прекрасным человеком её отец и как любил её. Важен лишь результат. Всё остальное – средства для его достижения. Свободны.

Самохину хотелось сказать, что у него нет интереса. Что ему – наплевать. Но промолчал. Апатия. Безволие. Беспросветная темень в душе. Точно такая же, как за окном, куда смотрит дьявол в человечьей оболочке.

Он развернулся и молча вышел. Бесшумно закрыл за собой дверь. Прилипчивый сигаретный запах, казалось, осел на волосах, коже, застрял в горле. Им провонялся его костюм. Завтра он ни за что не наденет эту одежду. А сегодня – прочь отсюда. Прийти в тихий дом, где больше нет задорного собачьего лая и тёплого смеха со вкусом горячего кофе, встать под прохладный душ и смыть смрадную горечь сегодняшнего дня.

Ива. Её зовут Ива. Тонкая лоза, которую, кажется, так легко сломать. Домашняя девочка, не знавшая жизни и мира людей. Тихая крошка, которую по прихоти судьбы закрутил внезапно возникший водоворот.

Самохин знал: не он, так другой. Поэтому лучше это сделать самому. Так ему будет спокойнее.

Ива

Приход чужака – событие. А в коммуналке – слишком много ушей. Я не хотела ни с кем разговаривать. А разговоры непременно случились бы – здесь ничего не утаишь. Я не уверена, что кто-то не стоял под дверью и не подслушивал.

Как только нотариус ушёл, я решила не изменять первоначальный план – отправилась гулять. Тем более, что была готова.

Зря я надела шаль. На улице душно. Наверное, будет гроза. А может, просто дождь прошелестит, освежит пыльный город, где так много людей. Их гораздо больше, чем деревьев и лавочек. Значительно больше, чем домов, в которых они живут.

Уйти далеко я не успела. Меня поймал Идол.

– Чё хотел этот хмырь в очках? – Жека, как всегда, особым тактом не отличался.

Его не было дома, когда приходил чужак, поэтому очень странным мне показался его интерес к тому, чего он не мог ни видеть, ни слышать. Наверное, на моём лице отразились и колебания, и сомнения. Идол осклабился, показывая по-волчьи крепкие зубы, немного желтоватые на клыках.

– Да ладно, расслабься, принцесса, я видел, как он выходил из квартиры, а ты его провожала. Терпеть не могу хмырей в костюмах. Ничего хорошего от них не жди. Ты где-то задолжала, крошка? Или забыла налоги заплатить?

Я покачала головой. Мне хотелось и не хотелось поделиться тем, что на меня свалилось. Плохо, когда нет ни друзей, ни родных. Моё глубокое одиночество имело как свои преимущества, так и очень большие недостатки.

Идол – единственный, кто относился ко мне почти хорошо. И всегда пытался защитить. По-своему, конечно. Но я ценила его за некую искренность в разговорах и поступках. Хотя я не была уверена, что, случись какой прецедент, он не продал бы и не предал меня за приличную сумму денег. Не знаю, почему подумалось об этом именно сейчас.

– Это ты крал письма от нотариуса? – спросила прямо. Если он соврёт, я пойму.

Идол сдвинул красивые брови и помрачнел.

– За кого ты меня принимаешь, Ива? Думаешь, если я алкаш, так могу пакости делать всякие? Небось кошатница наша постаралась, ведьма старая. Вечно везде нос свой суёт и исподтишка гадости делает. А что за нотариус? Ты получила миллион баксов в наследство? У тебя нашлась дальняя родственница за границей, которая захотела тебя облагодетельствовать?

Я вдохнула густой воздух. Почти не дышалось от духоты. Сердце тревожно затрепыхалось в груди. Нет, нормальной прогулки уже не получится. Поэтому я присела на лавочку возле подъезда. Можно просто посидеть, послушать, как шелестит листвой старый клён.

Идол плюхнулся рядом. У него не совсем чистые руки. И одет он по-рабочему. Старая вылинявшая футболка и затёртые, когда-то приличного качества спортивные штаны. На ногах – сбитые кроссовки. Даже в темноте видно, что они тоже из разряда качественных товаров. Осколки Жекиного прошлого. Столько лет прошло, а поди ж ты… Что-то ещё осталось.

– Нет у меня родственницы за границей, – нарушаю вечернюю тишину. – Дом от неизвестного отца в наследство достался.

Всё равно он узнает. Лучше я скажу сама. А то пока вернёмся, приход нотариуса к тому времени обрастёт домыслами и фантазиями. В коммуналке любят сплетни.

Идол встрепенулся, провёл рукой по тёмным волосам. Они у него красивые, а когда чистые – блестят и лежат красивой гривой. Хорошая причёска – его слабость. Кажется, у Идола есть знакомая, которая стрижёт его раз в два месяца.

– Ну, дык? Хорошо же? – заглядывает он мне в лицо. – А что за дом-то?

– Не знаю. Отказалась я. По завещанию отца я должна фамилию сменить, чтобы вступить в наследство.

– Вань, ну ты как маленькая. Что значит эти фамилии-шмамилии? Вот я, например. Борн, Браун – какая в жопе разница? Никакой в жопе разницы нет. Идол, Жека, алкаш проклятущий, – копирует он на последних словах скрипучий голос Ираиды. Вот же, въелась она ему в печень. – Или ты. Девочки вообще замуж выходят, фамилии меняют.

Я вздрагиваю. Он повторяет слова нотариуса. Чуть ли не слово в слово. Будто сговорились.

– Я… не окончательно отказалась, – признаюсь нехотя. О том, что если откажусь, дом почему-то сгорит дотла, я никому не скажу. Не нужно. Странно это прозвучало. Может, это образные слова, а я приписала им мистическую составляющую. Иногда фантазии во мне живут очень живые.

– Ну и замечательно! – веселеет Идол. – Поедь, посмотри. Чё там за хибара такая. Может, выеденного яйца наследство не стоит, развалюха какая-нибудь. А уж потом будешь фамилией своей махать.

Почему-то от его слов становится легче. Словно он снимает с плеч груз. Решает за меня. Делает выбор, который я сделать сама не в силах.

– Да. Ты прав. Наверное, я так и сделаю. Посмотрю.

– Во, а то сразу в отказ. Надо всё взвесить, понимаешь. А потом уж того… этого… Пошли домой, что ли? – хлопает Идол ладонями по лавочке.

– Ты иди. Я ещё посижу немного.

Воздух уже не так давит. И очень хочется побыть в тишине. Поэтому я радуюсь, когда Идол растворяется в подъездной темени, унося с собой запах пота и алкоголя.

Дом. У меня никогда и ничего не было, кроме комнаты в коммуналке. Может, поэтому простое слово и тянет за собой, и пугает. Но я должна его увидеть, раз уж он почти мой.

Ива

Коммуналка гудела. Шушукалась по углам. Разговоры вспыхивали пожаром, напоминали стихийное бедствие, а приход чужака обрастал подробностями.

Идол с наслаждением приносил «боевые сводки с фронта».

– Ванька, у тебя стабильно первое место в местном хит-параде! Пончики гадают, как быстро ты отсюда свалишь и кому достанется твоя комната. Петуховы сказали, что «им положено», а Изольда плюнула ядиком, что комната – твоя собственность, и разевать рот на чужой каравай да ещё за спиной – верх невоспитанности и хамства. Знаешь, я её даже полюбил на несколько мгновений, ага.

Сам Идол потешался и чему-то радовался. Он даже пить стал меньше, видимо, чтобы не пропустить ни одну местную сплетню. Мне как-то было безразлично: я продолжала работать, хоть мысль о доме за те два дня, что я ожидала нотариуса, плотно засела в голове.

Самохин пришёл, как и обещал. Пунктуальный, а значит обязательный. Он, наверное, зануда, но сказать что-то большее о человеке, которого второй раз в жизни видишь, тяжело. На нём другой костюм – хороший, стального цвета. Сидит на мужчине отлично, несмотря на изъяны фигуры. Видимо, шит на заказ. Я всегда замечаю подобные мелочи. Они позволяют мне составлять портрет и мнение о человеке, с которым я общаюсь.

У Самохина, наверное, неплохой достаток, раз имеет возможность шить костюмы на заказ и менять каждые два дня. Или каждый день – кто его знает?

Рубашка снова застёгнута на все пуговицы. Галстука нет. Очки поблескивают золотом в полутьме коридора. Четыре комнаты – в полной боевой готовности.

Я почти вижу, как сидит у стены, прислонив ухо с чашкой к розетке, Идол. Он когда-то рассказывал, как нужно подслушивать. Давно, правда, а сейчас я об этом вспомнила. Его история с наследством будоражила неимоверно. Он ею жил последние два дня.

Нотариус проходит в мою комнату, снова обводит взглядом небольшое пространство, но на стул сегодня не садится. Замирает у стола, вглядываясь в окно. Что он там видит? Я жду.

Самохин, словно очнувшись, переводит взгляд на меня. Лицо у него сегодня осунувшееся. Одутловатость нездоровая. Воспалённые веки с тонкими ломкими ресницами настолько тяжелы, что кажется: он сейчас прикроет глаза и уснёт на ходу.

– Что вы решили, Ива? – спрашивает он прямо, без хождения вокруг да около. А у меня есть вопросы. Хочется прояснить некоторые моменты, но я знаю, что не смогу поговорить, пока мы здесь.

– Ещё ничего не решила. Но я бы хотела увидеть дом. Это возможно?

Пухлые плечи расслабляются, и я понимаю: он напряжённо ждал, что я скажу. По каким-то причинам ему нужно пристроить дом. Одиночество научило меня быть очень внимательной и неплохо разбираться в людях, хоть я с ними и общаюсь по минимуму. Но именно эти качества позволяют мне почти всегда безошибочно подбирать клиентов и помощниц.

– Да, конечно. Это не только возможно, но и замечательно. Безусловно, вы должны его увидеть. Когда вы готовы поехать?

– Ну, не ночью же? – я невольно улыбнулась и напряглась: Самохин дрожал. Почти незаметно, едва уловимо, но я смогла поймать судорогу его тела и тремор рук, которые он поспешно спрятал за спину.

Если бы ещё понять, что за всем этим стоит? Особенно, когда я знаю, что, если откажусь, дом сгорит дотла. Сейчас мне уже не казалось это мистикой. Видимо, это была не фигура речи и не способ меня запугать. Судя по всему, папа мой был тот ещё интриган и манипулятор. И вряд ли дом в дар – это выражение его щедрости и проявление неземной любви ко мне.

У меня есть одно не совсем хорошее качество: я упряма. Я могу и умею избегать конфликтов, уклоняться от скандалов, не вступать в дискуссию, когда человек или группа людей явно хотят развести меня на эмоции. Но если я что-то вбивала себе в голову, то не отступала, пока не добивалась цели. Или не расшибала лоб в кровь. Но и это не служило поводом отступать. Я делала передышку, набиралась сил, и снова штурмовала стены крепости, даже если она мне была не по зубам.

Сейчас со мной творилось именно это: я хотела узнать, что за всем этим кроется. Вот стоит передо мной большой мужчина и трясётся. И пусть его дрожь уловил мой намётанный взгляд. А где-то там скрывается непонятный дом – ключ к разгадке. И я не хочу отступать. К чёрту. Просто поехать и увидеть. Окончательное «нет» я всегда успею сказать.

– Вы правы, – на губах у Самохина блуждает улыбка. Он уже расслабился. Веки у него тяжелеют ещё больше. – Когда скажете.

– Вы будете меня сопровождать? – поднимаю бровь.

Нотариус смотрит на меня мягко и немного участливо.

– Как пожелаете, Ива. Можете отправиться туда и в одиночку. Это за городом, естественно. И вам понадобится общественный транспорт, а затем – такси. Туда автобусы не ходят под забор. Или сразу такси, что достаточно дорого. Я предлагаю свою помощь. Отвезу и покажу. И вместе мы вернёмся назад. Это удобно и нехлопотно. Но у вас всегда могут быть и свои варианты.

Я бы, наверное, могла гордо вздёрнуть подбородок и отправить его вон с подачкой. И рассказать, что в состоянии оплатить такси на Марс. Но все эти игры в гордость и независимость – атавизм. Я бы хотела поехать именно с ним. Так… спокойнее? Правильнее?.. Я не могла определиться. Но Самохин почему-то вызывал у меня доверие, несмотря на все странности.

– Тогда жду вас завтра утром. В девять будет удобно?

– Как пожелаете, – склоняет он голову в поклоне. Ничего насмешливого или шутовского в мужчине нет. Он просто вежлив, и это ещё один плюс в его карму.

– Тогда не опаздывайте, – говорю напоследок. – Я люблю чёткость и пунктуальность во всех делах. И осмотр дома не повод рушить устоявшиеся правила, которым я следую долгие годы.

Он всё же удивляется. Это отражается в его глазах, в дрогнувших губах. Но вслух Самохин ничего не говорит – уходит, ещё раз кивнув на прощанье.

Я, как и два дня назад, провожаю его. Улыбаюсь при скрипе приоткрытой двери у Петуховых. Все на посту. Даже у Ираиды можно увидеть тонкую щёлочку. И ей интересно. Событие!

Самохин по ступеням идёт не спеша. Я смотрю ему вслед. Провожаю взглядом. Не знаю, зачем я это делаю. Но мне очень важно увидеть, что он ушёл, не свалился по дороге. И я не уверена, что он в состоянии сидеть за рулём, но решаюсь положиться на судьбу. Утром всё можно переиграть. Если оно будет, завтрашнее утро.

Ива

Самохин с утра выглядел получше. Явно отдохнувший, гладко выбритый, в другом костюме и рубашке. От него приятно пахло дорогим парфюмом. Лысина в обрамлении светлых с проседью волос блестела на солнце. Ему, наверное, под пятьдесят, если он друг моего отца. Может, чуть меньше. И машина у него забавная – жёлтая, как канарейка. Совсем неподходящая машина для такого большого мужчины.

– Вы готовы? – сверкает он усталой улыбкой на тонких губах и очками, в которых отражаются солнечные блики. А ещё у Самохина глаза голубые, как небо. Чистые, как у младенца. До этого я как-то это не замечала.

– Поехали, – говорю решительно и сажусь на место рядом с водителем.

Вчера Идол меня стращал.

– Не люблю я этих, в костюмах. Хочешь, я с тобой поеду? Всё не одна. А то завезёт куда, тюкнет по темечку.

– У тебя слишком буйная фантазия, – отказалась я от его сомнительной помощи. Чем дальше, тем больше мне виделся подвох или нездоровый интерес ко всей этой истории с завещанием. Будто Идол что-то знал или подталкивал к чему-то. Я уже сомневалась, что правильно поступаю: идея посмотреть дом была Жекина. Тем не менее, от затеи я не отказалась.

– Можно я спрошу кое-что? – задаю вопрос Самохину, как только мы выезжаем на трассу.

– Конечно, – кивает он, не отрываясь от вождения. Сосредоточен, внимателен, ведёт машину очень аккуратно. Мне это понравилось. – Вы вправе задавать любые вопросы, и если я смогу, отвечу на них. Вы что-то хотите знать о своём отце?

Я пытаюсь подавить смешок. Неожиданно. Почему он думает, что я только о том и мечтаю, чтобы познакомиться с неизвестным родителем поближе?

– Нет. По крайней мере, не сейчас. Я как бы не представляю, чем бы он мог меня заинтересовать. Я отношусь к нему как к биоматериалу, вы уж простите, если задеваю какие-то ваши дружеские чувства. Я объясню в двух словах: за столько лет он мог бы прийти и познакомиться. Но нет. Он даже экспертизу, я так понимаю, делал втихаря, тайно. Уж не знаю, каким образом. Но, наверное, у тех, у кого есть деньги, это несложно. Подкупить, обмануть, обойти стороной. Он даже не спросил, хочу ли я, чтобы меня признали.

– Кажется, вы обижаетесь, – голос у Самохина звучит тихо, но успокаивающе.

– Вряд ли. Это всего лишь очевидные факты.

– Это всего лишь ваша версия. У второй стороны может быть совершенно другая история и взгляд на те же события и обстоятельства.

Я не хочу спорить и возражать. Я сказала, что думаю, а Самохин пусть думает, что хочет.

– Я хотела спросить о доме. Раз уж мне его сватают.

Я смотрю на профиль нотариуса. Сегодня он собран и сосредоточен. Не дрожит и не вздрагивает. Всё, как обычно. Может, вчера мне что-то почудилось. А у Самохина – болезнь, вызывающая тремор рук и прочие радости. Как всегда, я пыталась разложить события на полочки по версиям.

– Вы ведь не пошутили, когда сказали, что дом сгорит.

Это не вопрос, конечно. Констатация факта. Именно так прозвучало это из Самохинских уст. Он растирает шею одной рукой, словно та у него затекла. Уверенные движения ладони. Наверное, он делает так, когда устаёт.

– Нет. Не пошутил. Сергей… ему нравились подобные вещи. Сделать что-то неожиданное: резко изменить план, отказаться от выгодной сделки, разрушить нечто ценное, что было ему дороже всего.

– Как этот дом? – можно и не спрашивать. И так понятно.

– Да. Вы… не бойтесь. Там безопасно. Он не начинён взрывчаткой или чем-то подобным. Да и участок охраняется. Территория там спокойная, все соседи адекватные. Но я слишком хорошо его знал, чтобы сомневаться: если вы откажетесь, дома не станет. Короткое замыкание. Попадание молнии. Случайно оброненная спичка. За всем не уследишь, если вы понимаете, о чём я.

Я понимала. Может, даже слишком хорошо понимала.

– Именно поэтому на этот дом никто больше претендовать не будет и оспаривать завещание – тоже.

Голос мой звучал слишком спокойно. На самом деле внутри словно пустота образовалась. Некая пропасть, в которую я хотела посмотреть, но боялась упасть.

– Вы очень умная девушка, Ива, – не стал возражать Самохин.

Он помолчал. Я смотрела в окно, не понимая толком, что вижу. Кажется, ни о чём не думала. Пропасть рискнула поселиться и у меня в голове. Совсем немножко, неровным краешком, но этого было достаточно, чтобы растерять мысли и слова.

– Вы… совсем не похожи на Сергея, – Самохин словно сам с собой разговаривал: тихо, неразборчиво. Ему, наверное, нужно было сказать это – озвучить свои ощущения. – Внешне, я имею в виду. Как прихотлива природа. Вот же: ни единой черты, ни одной зацепки, но, мне кажется, в вас его дух и сила. Не знаю, почему я это чувствую.

– Вы меня совсем не знаете, – возразила, пытаясь подавить горечь. Никакой силы духа или большого ума я в себе не наблюдала. Думаю, Самохину просто хотелось хоть что-то во мне увидеть за внешностью, которая ничем не напоминала друга.

– Иногда достаточно чувствовать, – произнёс он чуть резче и твёрже, чем всё остальное. И я больше не спорила. Это его право – обманываться.

Больше мы не разговаривали. Самохин вёл машину, а я рассматривала окрестности. Мы уже выехали за черту города. Странное волнение охватило меня. Тревожно-сладкое, тянущее, будто кто-то положил ладонь на сердце и пропустил через пальцы слабый электрический ток.

За поворотом показались дома. Не знаю, почему я выхватила взглядом именно его. Может, потому что он был… не такой сусально-правильный, не такой прилизанный и новый, как другие. Но это был очень точный удар. В то самое сердце, что волновалось и ждало. Наверное, встречи с ним.

Мне резко стало не хватать воздуха. Душно в этой маленькой весёлой машинке. Коробочка давила, заставляла дышать чаще, и я никак не могла продышаться.

– Вы… можете остановить машину? – попросила между частыми вдохами Самохина.

– Вам плохо? – спросил он, впервые за всю поездку посмотрев на меня внимательно.

– Нет, – солгала, – просто хочу на воздух. Мы ведь почти приехали? – я кивнула на дом, до которого мы не доехали несколько десятков метров.

В его глазах промелькнуло удивление. Он переводил взгляд с меня на дом, с дома – на меня, но я больше терпеть не могла – открыла сама дверцу и выбралась на волю.

Пахло лугом. Травами, нагретыми на солнце. Я брела, не разбирая дороги. Почти сразу продышалась – в этом месте такой чистый воздух! Что-то такое пьянящее разлито, и в голове становится пусто и весело.

Хочется улыбаться беспричинно и ловить солнечные лучи лицом, но я решила: потом. Сейчас главное – дойти до этого дома за каменным забором. Посмотреть вблизи на балкончик, что прилепился по центру, почти под самой крышей.

– Осторожно! – ударил по мне низкий голос, но он опоздал: я врезалась в нечто тёмное и твёрдое. Из меня выбило дух, и я бы упала, если бы сильные руки не поддержали, не подхватили за талию.

Я оторвала взгляд от чёрной рубашки. Подняла лицо. Мужчина. Сердитый. Очень сердитый. Смоляные брови сведены на переносице. А ещё у него – чёрные глаза. Не карие, не тёмно-карие, а чёрные, как угли. Только где-то там, очень глубоко, тлеет обсидиановый блеск.

– Вы когда-нибудь смотрите, куда идёте? – произнесли эти, словно вырисованные кистью губы.

Он уже отпустил меня и сделал шаг назад, а я продолжала стоять, пытаясь привыкнуть к ноющей боли в груди.

– Простите, – всё, что смогла выдавить из себя. Хмурый, исподлобья взгляд. Ожог от злого взгляда. Он сердился так, словно я посягнула на что-то очень личное или святое. Губы сжаты. Подбородок вздёрнут. Мужчина проводит рукой по иссиня-чёрным волосам, словно досадуя, что встретился со мной. Я сделала несколько шагов в сторону, чтобы пропустить его. Ведь он куда-то шёл? А затем смотрела ему в спину.

Весь в чёрном, словно ворон. Походка лёгкая, будто у юноши. А я пялюсь, как деревенская девка, впервые узревшая красивого барина…

Андрей Любимов

Она налетела на меня как слепая. Словно под наркотиками шла. Блаженная, – подумалось вдруг, когда она замерла в моих руках. Стояла мраморной холодной статуей, не поднимая головы.

Я не люблю случайностей. Чужих прикосновений не терплю. Дурацких ситуаций избегаю. А тут – неумолимо, как рок. Талия у неё тонкая – в ладонях помещается. И вся она – хрупкая. Такую сломать легко, как фарфоровую куклу.

Светлые волосы растрепались на ветру. От неё пахнет ребёнком, как от Кати. А потом она подняла лицо. Растерянность. Немного испуг. И глаза доверчиво-настороженные – именно в таком сочетании. Её обидеть – раз плюнуть. Растоптать – ничего не стоит. И это почему-то бесит и тревожит, как внезапно занывший больной зуб.

Я перестал ценить женщин. В каждой из них чудится подвох и коварство, дурной характер и порок. А у незнакомки – хрустальная синь в глазах. Нерастревоженная чистота до пронзительной ноты.

Хочется ударить наотмашь по лицу, чтобы увидеть её настоящую суть. Там львица или гарпия? Кобра или гиена? Затравленный суслик или храбрая птичка тари, способная залезть в пасть крокодила?

Естественно, ничего этого я не делаю. Убираю руки прочь с её талии. Подальше от греха.

– Простите, – бормочет это сусальное создание и отступает.

Я иду мимо, ухожу прочь, но лопатками чувствую её взгляд. Он жжёт. Он тревожит. Не даёт покоя. Напугать её, что ли? Обернуться и рыкнуть, чтобы отскочила, как испуганный зайчик? Ладно, пусть живёт. Сегодня я почти добрый: детей забрала мать, и у меня впереди целый день, наполненный тишиной и одиночеством.

Я был бы счастлив, вдыхая свежий воздух и наслаждаясь прекрасными видами, если бы никого не встретил по пути. Но, видимо, фортуна отвернулась от меня сразу же, как только я вышел из дома и наткнулся на эту девочку с небом в глазах.

– Видели, Андрей Ильич? – выныривает как чёрт из табакерки старик Козючиц. – Новая хозяйка Кудрявцева приехала.

У старика в руках – военный бинокль. Это его любимое хобби – подглядывать. Старый Козёл – так называют его за глаза. Или Старик Козлодоев. Кому как больше нравится.

Думаю, он в курсе всех обидных прозвищ и сплетен, что о нём ходят. Козючицу на них плевать. Он похож на трухлявый пень, ему уже за восемьдесят, он знает, какой толщины тараканы бегают в его голове, и на каждого из нас у старого шпиона – досье. Папочки, которые он ведёт от руки, любовно записывая всё, что удаётся подсмотреть, подслушать, а то и сфотографировать. Навороченный фотоаппарат у него тоже при себе.

– Не видел, Герман Иосифович, – стараюсь быть вежливым и пытаюсь обойти старого хрыча стороной, но тот цепко хватает меня за руку. Вздрагиваю. Да что ж это такое? Второй раз за день.

Козючиц знает о моей особенности, поэтому его посягательство граничит с хамством и перебором полномочий. Но как культурный человек я молчу, хоть руку из его скрюченных пальцев вырвал почти тут же.

– Как же не видели, дражайший? Вы ж поздоровались? Знаками внимания обменялись? Понравилась девочка? Чу̀дная, правда? Блондиночка, свежая, интересная! Так бы и съел как булочку!

Козючиц плотоядно облизывает сухие губы. Язык у него в трещинах, как и положено такому древнему ящеру, как он. Новая хозяйка соседнего дома? Эту историю в общих чертах, кажется, знают все окрестности. Что Кудрявцев оставил странное завещание. Что помер скоропостижно.

О его дочери никто и слыхом не слыхивал. Невольно вспоминается её хрупкость и талия, что в двух ладонях помещается. Какая она булочка? У старика явно поворот на еде. Или он не завтракал с утра?

Мы не здоровались. Она чуть не сбила меня с ног. Так спешила посмотреть, что ей досталось? Саркастическая усмешка касается моих губ. Ну, вот же! Вот оно! Алчная маленькая сучка. Ещё не познакомились, а диагноз уже есть. Впрочем, мне нет дела, какова она – моя соседка. Лишь бы поменьше сталкиваться.

– Думаю, черства ваша булочка. Смотрите, как бы последние зубы не обломали, – бросаю я старому козлу и спешу прочь, чтобы не застрять надолго: Герману Иосифовичу нравится разговаривать. Дай волю – до вечера не остановится, вываливая на меня собранные сплетни. Я не готов сегодня быть помойным ведром. Пусть уж лучше кто-то другой.

– Вы не переживайте, Андрей Ильич! – кричит Козючиц и, нелепо подпрыгивая, как одноногая собачка, пытается успеть за моим широким шагом. Жалеть его я не собираюсь. Останавливаться тоже. – У меня отличные вставные челюсти!

Как замечательно. Значит и сухари перемолотит. Флаг ему в руки.

– Так бегите, попробуйте на зуб, – кидаю на старика взгляд, и тот останавливается, призадумавшись. Кажется, я только что отдал на заклание девушку с обликом голубоглазого ангелочка снаружи и с меркантильной душонкой внутри.

Все женщины любят сплетни. По-моему, они споются.

Ива

– Вы не ушиблись? – Самохин участливо смотрит, как я невольно растираю рукой грудь. Да, я ударилась о каменную твёрдость мужчины и, кажется, сбита с толку.

Чем он привлёк меня? Не знаю. Возможно, это последствия моего невольного заточения, когда внешний мир оторван, как осенний лист, и дрейфует за дуновением ветра, а я остаюсь неизменной, высушенной мумией, что сидит в своём саркофаге и не пытается выбраться наружу. А жизнь, оказывается, бурлит. В темноте гроба не увидишь и не узнаешь. Впрочем, я догадывалась, но никогда не ощущала свою обособленность так остро, как сейчас.

– Всё хорошо, – наконец-то нашла в себе силы посмотреть на нотариуса. – Вы покажете мне дом?

Он был мне не нужен – мой спутник. Но пусть находится рядом, может, я тогда перестану волноваться.

Дом большой, двухэтажный, со множеством комнат, открытой верандой, мезонином, балкончиком и круглыми колоннами. А ещё – клумбы с цветами и фруктовый сад. Всё ухожено, чисто, как отглаженный парадный костюмчик, что висит и ждёт торжества.

– Это, можно сказать, родовое гнездо. Дом достаточно старый, но в отличном состоянии. Сергей перестраивал его немного, всегда заботился, хоть и бывал здесь нечасто.

Самохин двигается по дому легко, знает расположение комнат, ориентируется так, что сразу видно: он бывал в этом доме и не раз.

– Здесь всё готово, Ива, – останавливается он возле спальни, где виднеется кровать под кремовым покрывалом. – Ждёт хозяйку. Всё продумано, есть мебель, утварь, необходимые вещи. Два раза в неделю приходит женщина, делает уборку. Есть отличная кухарка, что с удовольствием будет готовить для вас – только позовите. Есть разнорабочий и садовник. Все они получают хорошие зарплаты и готовы служить вам, как делали это и для Сергея.

Меня передёрнуло от слова «служить». Я не могу представить, как целая армия людей увивается вокруг меня. Что-то делает за меня. Не привыкла. Но после коммуналки здесь… слишком легко дышится. Много пространства. Хочется разуться и пройтись по деревянным половицам босиком. Да, здесь деревянные, очень хорошие полы.

Дом… располагает. Пахнет смолой, чистым бельём, неуловимо – лимоном. Нет запаха пыли и запустения. Кажется, здесь никогда не останавливалась жизнь. Чисто, уютно, свободно. Так и тянет присесть, прилечь, посмотреть в потолок. Заварить чая с травами и выйти на веранду или в сад. Наверное, мне будет замечательно здесь вязать. Спокойно, тихо, нет людей, что будут доставать, скандалить за место у плиты. Никто не будет колотить кулаком в душ или туалет, если ты немного задумаешься.

Я невольно провожу ладонями по деревянным проёмам. И это всё может стать моим?..

– Вам нравится, – он не спрашивает. Он видит, что я очарована этим местом. Да что там. Я приняла его ещё там, в машине, когда только увидела балкончик издали и крышу. Он мог оказаться чужим, но по каким-то причинам я не ошиблась.

Я не склонна верить всякой мистической чепухе – слишком для этого рациональна. Я прожила такую жизнь, что не очень верю в чудеса. Для меня есть лишь одно чудо – кружевные мотивы, которые я сочиняю и соединяю, чтобы каждый раз получить новое платье или скатерть. Я не люблю повторяться. Избегаю шаблонов. И только в своей работе я верю в сказки, добрых фей, во что-то потустороннее, что помогает мне создавать необычайно красивые вещи.

Этот дом как окно в мир, которого у меня никогда не было. Я могу гордиться и лгать, но здесь… мне дышалось. Я не чувствовала себя чужой, хоть всегда ощущала дискомфорт, попадая в незнакомые здания. Здесь этого не было. Может, потому что всё, что окружало меня, дышало любовью?..

Той любовью, которую я никогда не знала?.. Не чувствовала в полной мере даже от единственного близкого человека?..

– Да, мне здесь нравится, – зачем скрывать правду? Её не спрячешь.

У Самохина довольно блеснули глаза из-под стёкол. Он был уверен, что дом возьмёт меня в плен, а я не буду сопротивляться.

– Когда переезжаем? – он давил на меня, и я понимала: это его цель, задача – заманить сюда и навязать, всучить, если нужно будет. Но приз сам падал в руки, потому что не хотелось бороться. Я жаждала войти в пасть льву и ждать, пока за мной захлопнутся челюсти.

Если бы кому-то нужен был дом, нет смысла искать меня и вручать ключи с бантиком на подносе. Этому дому зачем-то нужна хозяйка. Не лишь бы кто, а я. Почему? Спрашивать бесполезно.

– Я ещё подумаю, можно? – из чистого упрямства и посмотреть, не разозлится ли Самохин. Он не разозлился и не напрягся. Он почти радовался. А может, это дом так на него влиял. Я почему-то поняла: ему здесь тоже хорошо. Тоже нравится. И он с удовольствием поехал со мной. Не по долгу службы, а по велению души.

– Можно, конечно. Дом никуда не убежит. Вы можете переехать сюда хоть завтра, Ива. Все формальности со сменой фамилии мы уладим.

Он не сомневался. Был уверен.

Мы спускались по лестнице, когда нас остановил голос.

– Есть здесь кто? – вопрошал мужчина. Приятный бархат. Глубокий окрас – что-то среднее между тёмно-синим и фиолетовым. По рукам – мурашки. Неожиданно.

– Вот вы где, – улыбка бьёт по глазам – слишком открытая и белоснежная. На такое залипаешь. Это… примагничивает. Поэтому не хочется приближаться к мужчине. Из боязни утонуть. – Давайте знакомиться? Я Никита. Никита Репин. Живу здесь по соседству. Смотрю – дверь открыта настежь. Значит хозяева прибыли.

Он ведёт монолог неспешно. Ему комфортно проговаривать слова. Его не смущает наше молчание. Наверное, он привык, что в его присутствии теряют дар речи.

Слишком поздно я понимаю, что Самохин где-то там задержался, а на лестнице я стою одна. Но недолго.

– Здравствуй, Никита, – слишком ровный голос у Самохина. Не напряжённый, но немного со льдом. – Мы уже уезжаем.

– Дмитрий Давыдович! – сверкает улыбкой этот великолепный самец ещё шире. – Вы бы хоть с хозяйкой познакомили?

Я хочу сказать, что ещё не хозяйка, но меня опережает Самохин.

– Иванна Кудрявцева, дочь Сергея Николаевича. Пойдёмте, Иванна, нам пора.

Он берёт меня за руку, и я вздрагиваю – так неожидан его жест, а я не очень люблю, когда ко мне прикасаются внезапно. Но иду за нотариусом, что почти невежливо выжимает из помещения Никиту и закрывает дверь.

– Вы простите, но нам пора, – сверлит он взглядом красавца, и что-то такое недоброе отражается в линзах его очков.

Ива

– Ну как? Годная хоть хибара-то? – Идол крутится у подъезда. Он терпеливо дождался, когда жёлтенькая машинка нотариуса выгрузила меня и уехала, и только потом кинулся ко мне, как собака кидается к хозяину, которого она не видела очень долго.

Мне почему-то становится жаль Жеку. Он… тоже одинок, и у него нет никаких развлечений, кроме возни вокруг наследства сомнительного «качества». Кто будет разговаривать с ним хоть иногда? Кто займёт денег или накормит, когда я уеду отсюда?

Эта мысль как молния. Я уже согласилась, приняла условия непонятной пока мне игры. Может, потому что хочу вырваться, сделать шаг вперёд. Никогда не бывает слишком хорошо. Всегда есть нюансы. Чем-то приходится жертвовать, меняя свою жизнь.

Идол что-то в лице моём прочитал. Глаза у него погрустнели. Рукой он провёл по волосам растерянно, и стал ещё большим сиротой, чем был. Я не хотела нести впечатления в дом. Присела на лавочку и Жеку пригласила. Он примостился рядом, жевал травинку, смотрел вдаль. Ждал, пока я решусь поделиться впечатлениями.

– Мне там понравилось. Красиво. Свободно. Дышится легко. И дом большой, с колоннами. Клумбы и сад.

– Не хатка, значит. И не в деревне, – Жека машет рукой, делая свои выводы.

– Посёлок, наверное. Я не поинтересовалась.

– Богачом папка оказался, да?

В голосе Жеки не жадное любопытство, а унылая стынь. Я пожала плечами.

– Наверное. Мне всё равно. Нотариус сказал, ничего не осталось, только дом, который он мне завещал.

– Ну и зря тебе всё равно. Будь папка правильным, отписал бы всё тебе. А ты бы смогла наконец-то не думать о деньгах.

Он наступает на слишком чувствительную мозоль. Я невольно ёрзаю. Пытаюсь пристроиться поудобнее. Доски лавочки почему-то резко кажутся мне жёсткими.

Ираида и Жека – осколки прошлого. Они знают мою тайну. Одну из. Знают, почему я пашу, как проклятая, живу по графику, мечтая однажды всё изменить.

– А может, – оживляется Идол, – тебе дом этот продать? Хватит на всё! Это ж идея! – его аж трясёт от возбуждения.

– Нет, – качаю головой, – по условиям завещания я не могу его продать.

Не хочу рассказывать про «дом сгорит». Не нужно. Это касается только меня. Жека к этому не имеет никакого отношения. Пусть будет в неведении.

– Жаль, – вздыхает он и ёрзает худой задницей по скамье. А затем вскидывается, хорохорясь: – Ну, ничего, малышка! Ты очень настойчивая! Всё у тебя будет, как надо!

– Как ты будешь без меня? – срывается внезапно. Я не хотела его жалеть явно. А вышло, будто я благодетельница, без которой мир останавливается. Но Идол не злится, понимает всё, как надо.

– Да ладно, что там. Прорвёмся! Будем жить, королева! Столько лет небо коптим, потянем и ещё лямку этого корабля, как бурлаки на Волге!

Он бодрится, пытается улыбаться, но я вижу лютую тоску в его тёмных глазах. Такую, что хочется спрятаться и выть.

– Пойдём домой, – прошу, глядя, как подрагивают его руки. Как бы он не сорвался, не ушёл в запой, когда дым коромыслом, а за стеной – голос далёкого Евгения Брауна.

Пока мы идём по лестнице, я почему-то думаю, что могла бы давно поискать старые записи в Интернете. Там чего только нет. Возможно, и его выступления есть. У Идола до сих пор поклонницы не перевелись.

Три дня я собиралась с духом. На прощание Самохин дал мне визитку.

– Как надумаешь, звони, – он больше не уговаривал, не пытался меня придавить или заставить поторопиться. Казалось, время для него перестало иметь значение.

Он сам не звонил, не спрашивал, не тревожил. Коммуналка продолжала гудеть. Первым меня навестил Петухов. Рыжий и вздорный, с дёргающимся глазом и уголком рта, он походил на Соловья-разбойника с большой дороги. Тщедушного такого, въедливого, тошнотворного.

– Ты это. Ива, – начал он, суетливо падая на стул. Петухов не знал, куда деть руки и ноги – дёргался, не в силах усидеть спокойно. – Слышал, переезжаешь?

Шила в мешке не утаишь, и лгать смысла не было. Но я молчала, ожидая, что он скажет, хотя приблизительно догадывалась, о чём пойдёт речь: Идол исправно доносил до меня сплетни коммуналки. К стыду, я не могла вспомнить имени Петухова. Как-то не общались мы никогда, кроме баталий за туалет да кухню.

– Мы тут вот что подумали-то. Нюра, жена моя, значится, беременная. Нам расширение положено, во-о-от. Сына ждём! – стукнул Петухов себя кулаком в костлявую грудь. – На кой тебе комнатуха эта? В дар бы нам. Сразу. В долг, так сказать. А мы потом выплатим, да. Постепенно.

С чего он собирался её выплачивать, неизвестно. Все знали: Петуховы еле сводят концы с концами.

– Нет, – просто сказала я.

Петухов тут же показал боевой оскал – выпятил два передних золотых зуба и блеснул металлическими коронками справа.

– Ну, ты это. Подумай. Не руби с плеча-то сразу. Чо там. А то пожалеешь сто раз, дело говорю, ага!

Он повышал голос, подвизгивал, как свинья, входил в раж. Ещё немного – и начнёт оскорблениями и матами сыпать. За ним не заржавеет.

Я не знала, что будет завтра. Чем обернётся подарок неизвестного отца. А эта комната – моя. То, что принадлежит мне по праву. Так что Петухов зря петушился.

– По закону и по всем документам эта комната принадлежит мне. А уж если вам положено расширение, просите у государства. Пусть обеспечивают многодетную семью жильём. Завод пусть беспокоится, где вы работаете. А это – частная собственность. Поэтому – нет.

Не знаю, зачем я ему объясняла. Петухова это только ещё больше разогрело.

– Во как ты заговорила, тихушница! Да я тебя сдам куда надо, вязальщица херова! Ты, блядь, у меня попляшешь, злостная налогонеплательщица! Развела здесь бизнес подпольный, понимаешь, тварь!

– Выйдите вон, – указала ему на дверь, но Петухов берегов не видит – попёр на меня с кулаками, выпятив тщедушную грудь.

Я знала, что не выдержу удара и боли, но позволить ему угрожать и хамить не могла. К счастью, Идол был на страже. Мой добрый ангел. Иногда.

– А ну, ты чего? – ворвался он в комнату и схватил Петухова за грудки. – Пшёл отсюда! Вон! Ещё раз зайдёшь или гребень свой петушиный поднимешь – отхожу, мало не покажется!

Он выпихнул Петухова из комнаты, они ещё там немного ругались. Кажется, Петухов всё-таки получил тумака. Пока шло разбирательство, я сидела на кровати, опустив руки.

Прошла на волоске от беды. Не знаю, что было бы, ударь он меня. Не знаю, чем утешал Петухова Идол, но больше рыжий ко мне не сунулся. Затаился.

Перед самым отъездом ко мне постучалась Ираида. Вошла бочком в комнату. За нею вслед – неизменные два хвоста. Шикарные ухоженные кошки. Сытые и мордатые. Хоть на выставку – шерстинка к шерстинке.

– Мы дружили с твоей бабушкой, – выдала она после небольшой паузы.

Откровение. Я не помню этого. Потому что Ираида Исааковна всегда держалась особняком. Не помню, чтобы она с кем-то общалась или дружила, принимала гостей или родственников. Она и кошки. Я считала, она одинока, а поэтому старается избегать лишней боли, живёт в своём мире и любит своих персов. Неизменно пара. Эта – не первая на моём веку.

– Странно, правда? – заглядывает она мне в глаза. – Давно это было. Молодость, глупости, ошибки.

Она почти нормальная сейчас и не напоминает ту сварливую склочницу, что мелочится из-за конфорки или из-за невыключенной лампочки в туалете. Но что ею движет? Просто поговорить напоследок?

– Не продавай комнату, – неожиданно прерывает она поток воспоминаний. Слова её звучат резко, как тормоза машины. Я вздрагиваю. – Пусть останется память. Хоть на какое-то время. Пусть. Ниточка с прошлым, которое не обязательно уходит навсегда.

Я бы спросила, что это значит, но боялась ненужных откровений – мне и так было тяжело прощаться с местом, где я выросла.

– Я не собиралась продавать. Здесь всё останется, как есть. Я забираю только личные вещи да и то не все.

Старуха кивает, улыбается. У неё явно улучшается настроение.

– Вот и хорошо. Вот и славно, – бормочет она, поднимаясь. – Бася, Дася – за мной!

Кошки идут за ней как привязанные, а я почему-то думаю, что всех её котов звали Бася и Дася. Какое устойчивое постоянство…

Переезд назначили на воскресенье. Ещё через три дня, как я позвонила Самохину. Он не лгал: все формальности со сменой фамилии мы утрясли быстро. Где надо написали заявление, подмахнули нужные бумаги.

– Поздравляю, – Самохин не выглядел ни довольным, ни радостным. Сделал своё дело, как сделал бы его для других своих клиентов. Официально мне нужно было сменить паспорт и вступить в права наследования, но переехать я могла уже сейчас.

Идол организовал своих друзей-собутыльников, и они живо перенесли мои вещи в заказанную машину. Немного вещей и много упаковок с нитками: я всегда закупалась впрок и любила иметь под рукой весь цветовой спектр. Старенький ноутбук и кое-какие безделушки, дорогие сердцу.

Всё остальное я решила оставить.

Идол поехал со мной. Веселился неестественно, крутил головой по сторонам. Самохин не возражал, что я взяла с собой помощника. Он вообще выглядел отстранённо и пребывал где-то глубоко в себе.

Выезжая со двора, я обернулась. Проводила взглядом привычный подъезд и знакомую аллею. Что ждёт меня впереди, я не знала. Зато была уверена: всегда смогу вернуться назад, если вдруг колесо фортуны решит закрутиться слишком быстро.

Я думала: всегда успею сойти с подножки мчащегося вдаль поезда. Я была уверена: всегда сумею остановиться вовремя, если рулетка жизни перестанет мне благоволить. Вера в собственные силы никогда не подводила, а внутреннее чутьё позволяло делать правильные шаги.

Я надеялась, что так будет и в этот раз.

Андрей Любимов

– Пап, а мы в гости пойдём? А цветочки подарим? Там новая тётя, ты видел?

Сегодня с утра опять день испорчен. Вместо привычного завтрака, а потом прогулки, Катюшку захватили эмоции, связанные с новосельем у соседки.

Я видел её мельком. Всё такая же хрупкая – ничего не изменилось, но тело отреагировало по-своему. Сладко кольнуло в паху. Чисто мужская реакция – инстинктивная. И покатилось лавиной. Я вспомнил её запах, синь глаз, линию скул. Жутко разозлился и на себя, и на безмозглую нижнюю чакру, а поэтому нарычал на дочь.

– Екатерина, – она всегда пугается, когда я называю её полным именем. Всегда думает, что делает что-то не так. – Ты помнишь, что я тебе говорил?

У Кати – большие глаза и чуть дрожит нижняя губка. Она затихает и смотрит на меня, как жертва на хищника. Но меня этим не проймёшь. Почти.

– Никогда, слышишь, никогда нельзя навязываться чужим людям. Подходить к чужим людям нельзя. Доверчивость может обернуться бедой.

Катя часто моргает, а затем округляет рот и всплескивает руками. Очень непосредственный и наивный жест.

– Но ведь это соседи? Не чужие?

Где-то есть логика в детском мышлении. Но я бы предпочёл держаться подальше от новой соседки. И хотел бы, чтобы Катя тоже туда не бегала.

– Все, с кем ты не знакома, – чужие, – пытаюсь вложить истину в её голову.

– Так надо познакомиться? – логика у ребёнка железная. А упрямство – выше всяческих похвал.

Я вообще не пойму, откуда эти знания у пятилетней девочки: знакомиться, цветочки… Ещё бы пирог предложила понести. Тьфу, насмотрелась, наверное, каких-то фильмов-мультфильмов. Нужно будет приструнить няню и проконтролировать, чем ребёнок занимается в свободное время.

Дети сейчас очень эмансипированные и грамотные.

– Разговор окончен. Мой руки, завтракать и на прогулку. Илья! – повысил я голос, зовя сына.

Илья не катает истерик. Не кричит: «Не хочу, не буду, отвали!» – воспитан хорошо, но на лице его и не такие слова написаны. Спускается, держа телефон в руках и по сжатым губам, по быстрому взгляду, брошенному вскользь, я вижу, что он обо мне думает.

Подросток. Четырнадцать. Мы вошли в пору напряжённых отношений. Они не ладят с Катей. Точнее, он не ладит. Ему кажется, что дочь я люблю больше, внимания ей уделяю много, а на него наплевать.

Катька в нём души не чает, но вся её искренняя любовь разбивается о злые шипы неприятия. Илья её отталкивает. А я не могу никак пробиться сквозь панцирь к сыну. Ни разговоры по душам, ни уговоры, ни жёсткость не помогают. Он меня не слышит.

Они такие разные – Илья и Катя. И внешне, и по характеру.

– Убери телефон и поешь нормально, – я пытаюсь говорить ровно, но всё равно получается, что я командую. Илья прячет телефон, но глаз от тарелки не поднимает. И ест он быстро – глотает кашу, словно она ему противна. Катька та более бесхитростная – размазывает по тарелке. Ей кажется, если овсянку растянуть по всей поверхности, её становится меньше. Или можно не так тщательно выедать.

– Катя, – делаю замечание и дочери. Катька округляет глаза и показывает, как она тщательно жуёт. Артистка.

Когда с завтраком худо-бедно покончили, я заставляю их выйти на прогулку. У нас неизменный ритуал. Детям нужен свежий воздух. Правда, Илья так не считает, но в этом вопросе я не гнусь. Пусть делают, что я скажу.

– Можно я останусь? – неизменно спрашивает сын. У него свой ритуал. Он почему-то надеется, что я однажды сдамся.

– Нет. Мы идём гулять.

Илья закатывает глаза, вздыхает, но обречённо плетётся вслед за мной и Катей, что держит меня за руку. Сын за руку, конечно же, ходить не будет. Я был бы счастлив, если б он с кем-нибудь подружился, но Илья не выказывает желания общаться с детьми своего возраста. Они есть. А вот Кате компании почти нет – то намного меньше детишки, то гораздо постарше. Девочка нужного нам возраста живёт за несколько километров отсюда. К сожалению.

Естественно, мы идём мимо дома Кудрявцева. Точнее, уже не его, но какая разница? Козючиц (и откуда он только всё знает?) носит от двора к двору, что наконец-то объявилась единственная и внебрачная дочь господина Кудрявцева – очень умная и замечательная девушка, не замужем, без вредных привычек и вообще – ангел во плоти.

Когда мы проходим мимо, невольно бросаю взгляд. Она прощается с мужчинами, что приехали вместе с ней. Мужик в очках, кажется нотариус, я его немного знаю. Самохин – вспоминаю, немного напрягшись. Они с Кудрявцевым дружили, кажется. Душеприказчик умершего.

Второй кадр похож на чмыря. Разболтанный и суетливый. Одет чёрт знает как. Маргинал. Слишком забавная компания для ангела. Может, это её сожитель? Никогда этих баб не поймёшь, как они делают целевой отбор и по каким критериям. Я бы на такого не глянул, обошёл стороной. И детей бы от такого прятал. Но я, к счастью, не женщина.

Кажется, довольно смазлив, но издали не разглядеть. К тому же, явно пялиться на эту троицу я и не собираюсь. Зато Катя пританцовывает и не сводит глаз с девушки. Ей интересно. Новое лицо. Соседка. Ей бы хотелось познакомиться, но обойдётся. Не тот контингент, судя по всему.

Уже почти пройдя мимо, я вдруг понимаю, что хочу остановиться и обернуться. Посмотреть пристально на этих людей. Мне чудится, будто я их знаю. Всех. Чертовщина какая-то.

Зло встряхиваю головой, отгоняя внезапный морок. И всё же оборачиваюсь, чтобы посмотреть, идёт ли за нами сын. Илья плетётся, всё так же уставившись в телефон. Невольно бросаю ещё один взгляд на троицу. Мужчины садятся в машину. Странно. Очень странно. Но снова ловлю себя на мысли, что подозрительный тип кажется мне знакомым.

Быть такого не может. Я никогда не общаюсь с подобными индивидуумами. Снова встряхиваю головой.

– Илья, – прошу негромко, – ты бы не мог идти рядом, чтобы я тебя видел?

Сын снова закатывает глаза и показательно вздыхает, но выполняет мою просьбу.

– Пап, ты параноик, – бурчит он. – Ну кому я здесь нужен? Здесь все свои, знают всех как облупленных, а если появляются чужие, вся округа сразу в курсе. Никто меня не украдёт, не бойся.

Он прав. Но своих детей я бы предпочёл всё же видеть и контролировать. Знать каждый их шаг, чтобы не переживать. Илья может думать, что хочет, но у меня нет ничего и никого дороже их. Я люблю и Катю, и сына одинаково. Они – всё для меня. И я бы не хотел видеть лицо того человека, кто рискнул бы сказать, что это не так.

Когда раздражитель остался позади, мир немного приобрёл чёткости и размеренности. Я успокоился, расслабился. Следил, как бегала за бабочками Катька и приставала с воплями к Илье. Тот огрызался, но всё же смотрел на то, чем восхищалась маленькая сестрёнка. И я подумал: может, однажды всё наладится? Они подрастут и смогут найти общий язык? Может, Катина любовь растопит сердце Ильи? И однажды у нас будет всё хорошо. Я бы этого очень хотел.

Хорошее настроение и мирный настрой овладели мною на целый день. Это как в чистых водах искупаться. Приятно и прохладно, свежо и бодрит. Я пребывал в таком состоянии долго. До тех пор, пока ко мне в кабинет не заявилась Катина няня.

– Андрей Ильич, – трясла губами эта безмозглая курица, – Катюша пропала.

Ива

– Нужен кот, – сказал Идол, когда мы прибыли на место. – Первым в дом должен войти котяра!

– Глупости и предрассудки, – возразила я, – мы уже здесь были, и в дом я заходила. Так что ты опоздал.

Идол хитро щурится и улыбается, как звезда Голливуда.

– Не путай тёплое с мягким. То ты просто осматривала дом, а сейчас – новоселье. Чувствуешь разницу?

Я не чувствовала, но Жеку не переспоришь, если он уж «так решил», поэтому я наблюдала, как он чутко прислушивается и крутит головой.

На самом деле, мне кажется, он углядел это полосатое чудовище в кустах сразу. Иначе по-другому не могу объяснить, почему так быстро он нашёл эту довольно потрёпанную, но совершенно наглую морду.

– Ну, давай! – подтолкнул Идол кота под хвост, а тот высокомерно оглянулся, дрогнул шкурой, словно брезгливо стряхивая с себя чужое прикосновение, сел на задницу, три раза умылся и бодро потрусил в дом.

– Он тебе ещё и гостей намыл, – хохотнул Жека. – Отличный экземпляр! Не то что Ираидины кастраты.

Ираида ему и тут покоя не давала. Я почему-то подумала, что их баталии могут участиться. Ведь теперь Идол останется сам по себе.

У дома нас ждал разнорабочий, готовый помочь с вещами.

– Это Виктор, – представил мужчину Самохин, – будет вам помогать по хозяйству. Починить что, перенести, всякие бытовые мелочи уладить.

Виктор оказался молчаливым мужичком под пятьдесят, довольно покладистым и контактным. Они с Идолом споро перенесли мой нехитрый скарб в дом и помогли разместить главное богатство в одной из комнат. Я её присмотрела ещё при первом посещении. Решила, что там будет моя мастерская: большие окна и много-много света.

Жека по дому проскакал, как ураган: всё осмотрел, всё потрогал, до чего дотянулся, сунул нос в холодильник и прямо-таки заурчал, увидев горы еды. Я не преувеличиваю: кто-то незримый побеспокоился обо всём.

Самохин за Идоловской беготнёй наблюдал устало и равнодушно почти. Он словно выполнил миссию и потух, вылинял.

Я предложила подкрепиться перед обратной дорогой. Мужчины не отказались. Даже Самохин вяло пожевал немного и застыл с кружкой кофе в руках. Мне всё казалось: он хочет что-то сказать мне. Предупредить о чём-то. Я и так понимала: не всё просто с этим домом и наследством. Но присутствие Идола и Виктора сдерживали его. Или мне чудилось немое предупреждение в жестах и взглядах странного нотариуса?..

– Если что, звоните, Ива, – сказал он на прощание. И в этих словах – гораздо больше смысла, чем в его молчании. Я знала, что нам предстоит ещё встречаться – не все вопросы по наследству утрясли. Но он предлагал мне помощь, если я с чем-то не смогу справиться.

– А я позвоню тебе сам, – забрал из моих рук телефон Идол и вбил туда свой номер, отправил себе звонок и улыбнулся немного печально.

Мы никогда не общались по телефону. Не было нужды. И вот сейчас останется призрачная ниточка, что свяжет этот мир и прошлый. Я не знала, смогу ли жить здесь. Но у меня был путь к отступлению, и это успокаивало.

Я наткнулась на взгляд неприветливого соседа, когда провожала Идола и Самохина. Виктор уехал чуть раньше на своём шустром драндулете, который с виду казался развалюха развалюхой, но вполне исправно исполнял свои функции – ехал и вёз.

Он шёл с детьми, и от него так и веяло неприязнью. Интересно, ему неприятна только я или он в принципе не любит людей? В этот раз я заглядываться не стала. Будет ещё время познакомиться со всеми местными «достопримечательностями», а раз уж мы соседи, всё равно будем так или иначе сталкиваться.

Для себя я ещё дома решила не втягиваться в местный бомонд, чтобы не очень больно было отрываться, если всё пойдёт не так, как мне бы хотелось. К тому же, мне не привыкать к одиночеству. Ничего в моей жизни не изменится. Будет тот же график и план, и цель, к которой я стремлюсь. Просто маленькая коробочка сменится на большую. Всего лишь.

Стыдно сказать, но я вздохнула с облегчением, когда машина уехала. Я устала от слишком плотного присутствия людей вокруг. Хотелось тишины и покоя, которых здесь было предостаточно.

Я обжила спальню – поставила на тумбочку милые и привычные сердцу вещицы: бабушкину шкатулку, тяжёлый бронзовый подсвечник и бабулину фотографию в рамке.

Всё остальное… эту комнату словно кто-то планировал для меня. С любовью. Здесь царили любимые моему сердцу спокойные тона. Всё, начиная от тяжёлых штор, заканчивая светлым тоном мебели, радовало глаз, казалось привычным. Дай мне волю, я бы не смогла устроить лучше.

В шкафу – одежда с ценниками. Мой размер. Отец думал обо мне?.. И, судя по всему, незримо присутствовал рядом, раз так хорошо изучил вкусы и предпочтения. Это… не пугало, нет. Немного сбивало с толку.

Наверное, я бы хотела сейчас узнать о нём немного побольше. Каким человеком был, чем занимался? Почему ни разу не захотел встретиться со мной? Я ведь больше года живу одна. Может, хотел, но не успел? Вероятно, кое-что мог бы мне поведать Самохин. И, кажется, он хотел, зато я отказалась.

Нет, я не испытывала любви. И даже благодарность – не то чувство, что появилось во мне. Любопытство. Дух исследователя. Желание добраться до правды. Думаю, она непростая и страшная. В мире людей, что меня сейчас окружают, жизнь совершенно отличается от той, к которой я привыкла.

Я не тешила себя иллюзиями, что смогу запросто влиться в ряды жителей элитного посёлка и что меня с радостью примут за свою. Но я и не стремилась. Я бы хотела просто плыть по течению реки и, пока это возможно, радоваться тишине и спокойствию. Как ни крути, но я уже видела очевидное: жизнь моя станет проще. Кто-то невидимый будет хранить меня от бытовухи, а я за это время смогу сделать много больше, чтобы приблизиться к цели, к которой иду долгие годы.

Я не изменила себе: работала долго, пока не начала кружиться голова от голода и усталости. Перекусив на скорую руку, отправилась в сад, на всякий случай, взяв с собой вязание. Это всегда успокаивало меня. В любых жизненных ситуациях. С крючком в руках я умела отгораживаться от многих бед и лишних мыслей.

В саду я нашла скрипучие качели с почти прогнившим сиденьем. Нужно попросить Виктора, пусть заменит. Мне понравилось качаться. А ещё там была беседка – светлая и ажурная. Здесь тоже можно будет работать и дышать воздухом. Я уже собралась идти в дом, когда в малиннике услышала подозрительный шорох и жалобный ойк.

Сердце сжалось в груди. От неожиданности я испугалась того, кто прятался в кустах, хотя умом понимала: среди бела дня вряд ли кто проник ко мне со злым умыслом. С другой стороны, здесь можно и не докричаться… Слишком уединённо и в отдалении от других соседей. Это не пятачок, когда дома прилеплены друг к другу и можно кричать с уверенностью, что кто-нибудь обязательно услышит и поспешит на помощь.

Не знаю, что в таких случаях заставляет не бежать прочь, а делать всё наоборот – лезть в пекло, чтобы понять, что же тебя напугало. Я полезла в кусты. Раздвинула рукой слишком разросшиеся ветви.

Она сидела там – исцарапанная и несчастная. Тихо лила слёзы, но молчала. Девочка. Кажется, дочь соседского грубияна, но точно я сказать не могла, потому что видела её мельком с утра.

– Ты как попала сюда? – спросила, протягивая руку. Ребёнок с радостью уцепился за мою ладонь.

– А ты секреты хранить умеешь? – голос у неё тонкий и звонкий. А ещё девчонка смешно шепелявит – старательно, отчего получается у неё выговорить противный звук не очень, но зато она старается.

– Умею, наверное, – пытаюсь сохранить серьёзное лицо, – но, думаю, домой тебе всё же вернуться надо.

– Я знаю, – тяжело вздыхает ребёнок, рассматривая свои расцарапанные в кровь ноги и руки.

– Пошли, я обработаю тебе царапины.

Она идёт за мной доверчиво, вприпрыжку. Тёмные волосы с завитками на концах подпрыгивают ей в такт.

– Меня Катя зовут, а тебя? – спрашивает она, пытаясь задрать мордашку повыше, чтобы исхитриться и заглянуть мне в лицо. Она меня изучает. Пристально.

– Ива, – замедляю шаг, чтобы Катя за мной поспевала.

– Как дерево? – округляет малышка забавно глаза.

– Почти, – улыбаюсь невольно. Она, наверное, всех очаровывает с первого взгляда. Искренняя, бесхитростная, наивная очень. Не всем детям удаётся это сохранить. Наверное, это черта характера всё же – открытость. – По-настоящему меня зовут Иванна, а так – Ива. Как тебя Катя и Екатерина.

– Екатериной папа зовёт меня, когда сердится, – звук «р» малышка выговаривает тоже тщательно. Но с «р» у неё получается лучше, чем с «ш». Поэтому Ива лучше, правда?

– Лучше, конечно.

– А ещё папа говорит, что с чужими разговаривать нельзя. И ходить никуда нельзя. Но мы же познакомились? Ты же теперь не чужая?

Логика у ребёнка своеобразная. Я останавливаюсь на крыльце.

– Вообще-то папа прав. Нельзя уходить потихоньку и нельзя подходить к чужим. Поэтому мы сейчас немножко полечимся и пойдём назад, домой. Договорились?

Она с готовностью кивает, но с нетерпением поглядывает на дверь. Ей хочется попасть внутрь. Любопытная козочка. Катя забегает в дом и тут же хватает наглого кота. Вот же – он, оказывается, обжился – спит на диванчике в прихожей, а я о нём напрочь забыла.

– Ой! Котик! А как тебя зовут?

Кот страдальчески щурит глаза, но вырываться не спешит. Уши только прижал, будто боится, что сейчас ему трёпку зададут.

– Это Васька, – говорю неожиданно для самой себя. С чего я взяла?.. Может, он чей-то? Но пусть для меня будет Василием. Какая разница? Раз уж он ненадолго стал моим. Кот напрокат. Мой первый гость, переступивший порог дома. Может, это он и Катю намыл, когда деловито возил лапой по ушам?

– А это не больно? – косится девочка на перекись и зелёнку.

– Немножко будет щипать, но я обязательно подую. Ты же смелая? В малину полезла? Ранки нужно обрабатывать, иначе могут воспалиться.

Перекись водорода шипит, и Катюшка смеётся. Зелёнка идёт чуть хуже.

– Ай-ай-ай! – кричит она. – Дуй же, дуй! Она крепится, но слезинки всё равно прорываются наружу и текут по щекам.

– Всё, всё, – успокаиваю я её, прижимая к себе. Катя доверчиво льнёт, хоть и всхлипывает.

– А ну отойдите от ребёнка! – мы с малышкой вздрагиваем одновременно при звуках этого густого властного голоса.

Я поднимаю глаза. Катя сжимается, как от удара и цепляется за меня ещё сильнее. Ей лучше. Она к разъярённому отцу – спиной. Чего не скажешь про меня.

– Я неясно сказал? Отойдите от моей дочери! – рычит этот мрачный демон, сверкая чёрными глазищами.

Я поднимаюсь, но девочку не отпускаю. Да она и сама… держится за меня, словно я оплот мира. Чудится: если она разожмёт руки, то упадёт в пропасть – так сильно её отчаяние.

– Не кричите, пожалуйста. Вы её пугаете, – осмеливаюсь подать голос и вижу, как искажается лицо мужчины в немой ярости. Неужели он бьёт ребёнка?..

Ива

Сосед смотрел на меня так, словно хотел пришибить на месте, однако ни уничижительных слов, ни других действий не последовало.

– Всего хорошего, – сухой кивок, в голосе – арктические льды. Секунда – и я снова смотрю в прямую спину. У него отличная осанка. Он не очень высок ростом, но разворот плеч, тонкая талия, походка – завораживают.

Я не знаю, откуда взялась подобная смелость. Я никогда не конфликтовала, всегда старалась избегать острых углов, а тут вступила в противоборство с этим колючим нелюдимым Вороном.

Меня тянуло к нему, как бабочку к огню. Я никак не могла определиться, нравится он мне или отталкивает. Андрей. Имя его как пиратский флаг на мачте опасного корабля.

Слишком много впечатлений на сегодня. Воскресенье. Нужно сделать паузу и отдохнуть. Я вернулась домой и, закрывшись на все запоры, вошла в спальню. Сняла одежду и легла на кровать, что пахла свежей стружкой – новой мебелью. Под покрывалом – белоснежное постельное бельё.

В этой комнате всё новое – осеняет меня. Нет ничего из прошлого. Для меня это символично, как будто кто-то невидимый дал «добро» на жизнь с чистого листа. Я понимаю, что это отец, но не хочу думать о нём, как о конкретном человеке. Лучше ложится мне на душу некий собирательный образ, призрак наконец. Дух, что решил неожиданно обо мне позаботиться.

Я засыпаю, укрывшись пушистым покрывалом. Ухожу за грань яви, где всё по-другому. Нет боли, изнурительной работы, борьбы за каждый день существования. Зато где-то там, в отдалении, есть мужчина с мятежными глазами. Я вижу его, всё такого же неулыбчивого, сурового, закутанного то ли в чёрный плащ, то ли крылья. Он так далеко, что сложно разглядеть черты, но я знаю: это он.

А ещё неожиданно – второй мужчина с ослепительной улыбкой. Он протягивает руку, словно ободряет. И во сне я не знаю, что делать: то ли принять близкую помощь, то ли постараться дотянуться до одинокого хмурого изгоя.

Я так и не сделала выбор. Стояла и колебалась. А где-то там, позади, рычал страшный зверь – невидимый монстр, что – я чувствовала – собирался напасть на меня со спины.

Я проснулась в сумерках. Дышалось тяжело: как раз там, где билось моё слабенькое сердце, умостился кот. Лежал, скрутившись бубликом, и тарахтел так, что вибрировало моё тело.

Я прогнала нахала. Попыталась успокоиться: недавний сон неприятными иглами впивался в растревоженный мозг. Я вдыхала и выдыхала до тех пор, пока сердцебиение не пришло в норму. А затем сделала то, о чём мечтала в первое своё посещение: ступила босыми ногами на дощатый пол. Прохладно и приятно. А ещё – очень голодно. До головокружения. Я почти ничего не ела целый день.

Я шла из спальни, попутно включая везде свет. Я не боялась, но хотелось пустить в притихший дом немного тёплого света. Здесь светильники рассеивают мягкий свет, не бьют по глазам, а словно окутывают  доброжелательностью.

Не помню, когда я готовила с таким наслаждением. Я не большая умелица, к тому же, готовка раньше была больше повинностью: запасала еду впрок, замораживала, а потом питалась готовым. Идеальный способ, сошедший со страниц Интернета, для тех, кто очень занят.

А сегодня – пир запахов и цвета. Сочные помидоры, золотистый сыр, яйца с оранжевым желтком – явно не из супермаркета.

Звонок. Замешательство. Здесь установлен видеодомофон. Самохин показывал. Подхожу почему-то на цыпочках. С экрана мне улыбается тот, второй, что снился мне. Никита, кажется.

– Ива, откройте, – у него располагающая улыбка. Вряд ли он пришёл меня убить. Поколебавшись, открываю калитку и дверь. И только на пороге забываю, что стою в домашней одежде и босая. Неудобно как-то. Нет, я выгляжу вполне благопристойно, но, наверное, не совсем прилично.

А ещё я думаю, что он слишком смелый. Или абсолютно без комплексов. Второй раз является без спроса, и совершенно не чувствует себя сковано или неловко. Это не про него – тушеваться или маяться неуверенностью.

– Добрый вечер! – протягивает он розу на длинном стебле. – Позволите? Я смотрю, у вас свет. Подумал: может, вам скучно или страшно? Решил навестить по-соседски.

Он снова ведёт монолог. А я стою и думаю о босых ногах.

– Кажется, я вас от ужина отвлёк? – чутко ведёт носом, а затем уверенно движется в сторону кухни. – Вы позволите? Я помогу. Заглажу вину, так сказать.

Я иду за ним, как собачонка. Здесь он чувствует себя хозяином, а я – лишней. Как-то слишком быстро ему удаётся освоиться в чужом доме. В чужом ли?.. Кажется, он неплохо ориентируется.

Никита моет руки, смотрит на набор продуктов на столе. По-хозяйски повязывает полотенце вокруг талии.

– Вы любите яичницу с помидорами?

Я бы сейчас съела подошву от сапога – так мне хочется есть.

– Я непритязательна, – наконец-то разлепляю губы и слежу, как он режет помидоры, разогревает сковородку, кидает кусок домашнего масла.

Чёткие движения. Руки у него по-мужски красивы: крепкие мускулы, длинные кисти и пальцы. Тело отзывается невольной дрожью на его совершенство.

Он высок, статен. Почти Аполлон. Волосы густые и тёмные, но не чёрные, как у Андрея. Шатен с тёплой каштановой ноткой. Отличная стрижка, короткая, но пышная. На концах волосы немного завиваются.

Никита одет по-летнему – в футболку, что выгодно подчёркивает его мускулатуру, и шорты. Белые носки и кроссовки. Словно вышел на пробежку, а между делом решил завернуть к новой соседке на огонёк.

Но от него пахнет хорошим парфюмом, а не потом. И роза, которую я держу в руках, недвусмысленно намекает: он шёл сюда целенаправленно. Возможно, ждал, пока в окнах загорится свет. Зачем ему такая золушка, как я? Слишком настойчивая атака, чтобы поверить, что я ему нравлюсь. Ведь в первый раз он вообще шёл к «коту в мешке».

– А теперь добавим немного специй и сыра. Будет очень вкусно.

Ему даже собеседница не нужна. Он вполне готов слушать лишь себя. Так мне кажется. Хоть я и не вижу в нём нарциссизма – любования собой. Я за такими наблюдала. Те без конца в любые поверхности смотрятся, чтобы себя увидеть хоть мельком. У Никиты этого нет. Он самодостаточен. Но и знает, что красив.

– Ива, – поворачивается он ко мне. Бровь иронично изогнута. В глазах плещется мягкий смех. Не насмешливый, а добрый. – Перестань на меня пялиться. Скоро дыру протрёшь. Мне неудобно, честно. Но любопытство – мощный грех, каюсь. Не смог устоять. Всегда хотел познакомиться с хорошенькой дочерью Кудрявцева.

Я замираю мелким сусликом. Кажется, бледнею, потому что чувствую, как холодеет лицо и губы. Как в одно мгновение становятся влажными и холодными ладони. Невольно прикасаюсь ими к бёдрам, чтобы украдкой вытереть – дурацкая привычка, оставшаяся с детства.

Никита немного старше меня на вид. Поэтому его слова кажутся мне дикими и нелогичными.

– А откуда вы знаете, что у него была дочь? Насколько мне известно, никто не знал, что я существую.

Он снова мне улыбается. Очень красивая улыбка. Ему бы в фильмах сниматься. Или зубные пасты рекламировать.

– Никто, может, и не знал, а я – да. Даже фотографии твои видел. Поэтому давай начнём сначала. Я – Никита Репин, твой сосед напротив. Очень хочу познакомиться и пообщаться.

Ива

– Зачем это вам? – спрашиваю, наблюдая, как он достаёт тарелки – белые, почти квадратные, с закруглёнными углами. Как выкладывает яичницу с томатами, кусочками бекона и луком. Сыр золотистой корочкой растёкся по поверхности и тянется за лопаткой, которой он уверенно орудует. Кажется, я сейчас станцую танец живота, лишь бы наконец-то поесть.

– А для общения нужны поводы? – посыпает он еду какими-то листиками и приглашает жестом к столу. Я мою руки и мёртвой хваткой зажимаю в руке вилку. Наконец-то!

Стараюсь есть медленно и культурно, но у меня плохо получается – слишком я голодна.

– Вкусно? – Никита тоже не отстаёт. У него хороший аппетит и ноль стеснения.

– Очень, – наслаждаюсь каждым кусочком.

Невольно завидую его лёгкости и контактности. Я так никогда не сумею себя вести. Слишком уж много зажимов. Но, наверное, очень глубоко в душе мне хотелось бы обладать малой толикой того, чем щедро наградила природа моего соседа. Не внешность его привлекала, отнюдь. Мне нравились конкретные черты характера. Полностью судить о внутреннем содержании соседа пока не бралась. Чересчур много неизвестных в уравнении Никиты Репина.

– Здесь где-то бутылка вина была, – срывается он с места. А я в который раз думаю, что отлично он ориентируется. Будто у себя дома. – Надо выпить на брудершафт, а то ты так и не осмелилась сказать мне «ты».

– Не надо вина, – пытаюсь возразить, но он меня не слушает. – Я не пью спиртного.

Наконец Никита выуживает откуда-то бутылку, легко находит штопор и, не обращая внимания на возражения, открывает. Я слышу, как льётся вино в бокалы.

– Не обязательно пить. Достаточно пригубить за компанию. Ну же, Ива, не будь такой трусихой.

Мне это не нравится, но я всё же уступаю его напору: касаюсь губами бокала и делаю крохотный глоток. Может, настало время познать? Хотя бы немного? То, чего никогда не пробовала в прошлой жизни?..

Это белое вино. Странный вкус. Немного с кислинкой, но не противно. Глоток холодным шариком катится по глотке и расцветает огненным цветком в груди. Так мне кажется. На самом деле – просто становится тепло внутри. Может, не всё так и плохо.

– Ты позволишь? – его голос слишком близко. Опасно близко от меня. Никита забирает бокал из моих рук и склоняется. Губы его касаются моих губ. Легко и ненавязчиво. Задерживаются немного, а затем обволакивают, затягивают в омут, от которого в теле разливается странное томление. Но я сижу неподвижно. Даже глаза не пытаюсь закрыть.

Это мой первый поцелуй. С элитным жеребцом, у которого, наверное, вся стена увешана скальпами девушек, что отдали ему своё сердце. Стена рухнувших надежд и разбитых сердец. Много чего приходит в голову, пока длится самый первый поцелуй в жизни двадцатишестилетней девушки.

– А теперь скажи мне что-нибудь, но обязательно на «ты».

Голос у Никиты просел. Глаза блестят. Слава богу, он не лезет ко мне руками – обниматься или что-то подобное. Я бы его оттолкнула. Не терплю чужих прикосновений да ещё и без подготовки.

И я не смогла определиться с поцелуем – понравилось мне или не очень. По крайней мере, отвращения я не испытывала. Даже приятно. Особенно где-то там, внутри – тянуще-сосущее чувство, будто я всё ещё голодна. Но это уже не так. Это… чувственность? Мне сложно об этом судить.

– Ты бы не мог держаться от меня немного подальше?

Кажется, мне удалось его сбить с толку. Он растерянно хлопает ресницами. Не обижен, нет. Но искренне не понимает, что он сделал не так. У него даже дар речи отняло. Почему-то мне это нравится. Возможно, не всё потеряно в этом королевстве кривых зеркал, где царит двухсотпроцентная уверенность в себе.

– Я… обидел тебя?

– Нет, меня сложно обидеть. Просто ты для меня чужой. А от чужих я не терплю многих вольностей.

Он выпрямляется. Лицо у него становится серьёзным. Нет больше великолепной улыбки, что освещает вечер. Никита словно становится старше, не таким беззаботным юношей, каким видится он за внешним доброжелательным фасадом.

– Есть черта, за которую не стоит переступать, – не могу и не хочу останавливаться. – У меня свой мир. Я ещё не привыкла ко многим вещам, что свалились на меня внезапно. Поэтому я бы хотела простых, но понятных вещей. Соблюдение определённой субординации. Пусть это и звучит смешно. И, пожалуйста, держи дистанцию. Я нуждаюсь в воздухе и не терплю, когда на меня давят.

В его лице – ни грамма насмешки. Он слушает меня слишком внимательно. У Никиты даже брови напряглись – так он пытается меня понять.

– Хочется тебя пощупать, – крутит он головой, как оглушённый, – нет-нет, не бойся! – он даже руки поднимает, показывая, что не собирается ничего делать. – Это… невероятно. Такое ещё бывает в нашем мире? Слишком строгие девушки?

Я чувствую, как краснею. Ну, конечно же. Я отличаюсь. Я… не могу быть весёлой и беспечной. Легко общаться с мужчинами. Я вообще этого не умею. Прожила жизнь в консервной банке, отгородилась намеренно.

Я даже в школу как все нормальные дети не ходила. Но ему об этом знать вообще не нужно. Хотя, возможно, он знает? Отец ему что-то рассказывал? Или?.. По возрасту Никита ему в сыновья годится.

Я вдруг понимаю, что не знаю, сколько отцу было лет. Вообще ничего не знаю. А ведь Самохин хотел рассказать. Но я ничего не желала слышать. И Самохину не нравился Никита – я это тоже помню.

А ещё я не хочу говорить о себе. Раскрываться перед незнакомым человеком – всё равно что раздеться догола. Тот барьер, через который не перешагнуть. По крайней мере, сейчас точно.

– Что связывало тебя с моим отцом? – резко меняю тему.

Никита встаёт и собирает грязную посуду. Снова повязывает полотенце вокруг талии. Слишком хорош. Мускулы на руках видны отчётливо. Красивые, очень красивые руки. С выпуклыми венами, где нужно. Это… будоражит немного.

Я не видела ничего более красивого, чем мужчина, что моет посуду. У нас, в коммуналке, посуду мыли женщины. Ни Пончик, ни Петухов не занимались подобной «женской» ерундой. А Идол делал это вынужденно, с мученическим выражением на лице. Бесился и ругался сквозь зубы, если приходилось мыть гору посуды. Такое случалось нечасто: обычно он старался сразу же, вот как Никита, но делал это быстро, как тяжёлую, но необходимую повинность.

А этот моет красиво. Выдавливает моющее на губку, любовно кружит по тарелкам. И, наверное, я слежу за его действиями, потеряв челюсть. Это… завораживает.

– У людей бизнеса всегда не очень широкий круг общения. Я имею в виду, личный круг. Партнёров, знакомых, работников может быть много. Настоящих друзей – по пальцам. Кудрявцев дружил с моим отцом. Старая дружба из прошлого, когда ни тот, ни другой ещё копейки за душой не имели. Мой отец ушёл из жизни на три года раньше дяди Серёжи. А нас с твоим отцом связывала страсть.

Он не смотрит на меня. И этот рассказ кажется мне неискренним, что ли. Я не могу видеть глаза собеседника. Он словно спрятался за мытьём посуды. Или ему так легче говорить о тяжёлых вещах? Не понять. Двойственное чувство.

На слове «страсть» я зависла. Никита вытирает тарелки насухо и, поворачиваясь, смотрит на меня. Он сделал это специально. Чтобы посмотреть на мою реакцию. В глазах у него смешинки. И лучики тонких морщин возле век, говорят о том, что он пытается сдержать смех.

– Страсть к рыбалке, – договаривает он и улыбается. Широкая, располагающая к себе улыбка. Очаровательная. Под её магнетизм подпадаешь. – Здесь неподалёку река протекает. И озеро имеется, но подальше. Есть где развернуться тем, что любит это дело.

– Ива, ты прости меня. За невольное вторжение. За некоторую навязчивость. Мне бы не хотелось, чтобы ты думала обо мне плохо или предвзято. Наверное, мой интерес к тебе выглядит несколько… странно? Но, поверь, меньше всего я хотел бы, чтобы ты искала какой-то подтекст или нелицеприятный смысл в моих действиях и словах. Я пойду. Хорошего тебе вечера, спокойной ночи. И буду рад, если мы продолжим наше знакомство.

Он снимает полотенце и хлопает себя по карманам шортов. Достаёт оттуда картонный прямоугольник, кладёт его на стол.

– Моя визитка. Там есть номер моего телефона. Буду рад составить тебе компанию, если надумаешь прогуляться по окрестностям. На правах местного старожила, с удовольствием проведу экскурсию, расскажу о достопримечательностях этого места, познакомлю с другими соседями. Если захочешь, конечно. До встречи?

Он выжидает, смотрит на меня пристально. Улыбка прячется, но остаётся в изгибе его губ.

– До встречи, – выдыхаю и иду его провожать. И уже после того, как закрываю и калитку, и дверь, снова думаю, что так и не обулась. Ходила босая. А ещё понимаю: он называл меня Ива, хотя никто не сообщал ему моё сокращённое имя. Догадался? Или знал?.. Слишком много вопросов.

Ива

Я не могла уснуть – выспалась на ночь глядя. Впервые в жизни меня не успокоило привычное занятие. Я попробовала вязать и поняла: мысли заняты не тем, а поэтому давно испробованное «лекарство» не действовало. Я выпадала из пространства, думала не о том, вязала не то.

Слишком много впечатлений и событий. Вроде бы ничего особенного, если задуматься. Для обычного человека. Для такой как я – целый мир: непонятный, сложный, многогранный и… опасный.

Я решила исследовать дом. Обойти его и рассмотреть поподробнее.

Первый этаж будто перестроен заново. Здесь не чувствовалось жизни и тепла. Разве что на кухне и в моей комнате. А так – пустые помещения, очень стильные, но не жилые. Идеально, чисто, стерильно.

Зато второй этаж носил незримое присутствие хозяина: большая библиотека, где книгами пользовались. Кресла, пепельница, плед на стуле возле стола. Словно кто-то вышел и скоро вернётся снова. Здесь убиралось явно – никаких следов пыли, а вещи никто не трогал. Взять хотя бы тот же плед.

Бильярдная, большая спальня – явно мужская. Кабинет. Всё открыто, хотя кое-где имелись замки. Всё напоказ, хотя, наверное, можно было что-то спрятать или скрыть от лишних глаз.

Очень тихо, но где-то цокали часы. Большие, наверное. Подумалось: человека нет, а часы идут. Чья-то заботливая рука заводит их, поддерживает порядок в опустевших комнатах.

Меня насторожил шорох. В тишине, где слышно лишь моё дыхание да тиканье часов, шорох кажется подозрительным. Я вспомнила, что в доме кот – он наелся и спрятался где-то. Может, именно он шастает пустыми коридорами. Но мне стало страшно. Захотелось спрятаться куда-нибудь подальше, а вместо этого я нелогично прижалась к стене, чутко вслушиваясь в тишину. Нет. Всё тихо. Показалось, наверное.

На сегодня экстрима хватило выше крыши, и по ощущениям – новые какие-то откровения или потрясения я не была готова вынести. Шла, выключая везде свет. Спустилась вниз и закрылась в своей комнате. Не хочу ничего знать. Кот там или мышь, а может, привидение покойного хозяина бродит по дому.

В последнее я не верила. Но всякая чертовщина всё равно лезла в голову. Правда, уснула я быстро. Но до утра на прикроватной тумбочке горел ночной светильник. Маленькая слабость, которую я позволяла себе и в прошлой жизни. Иногда страшилась засыпать в темноте. И тогда на помощь приходил старый друг – напольный торшер под абажуром. Сегодня его заменила ночная лампа – тусклая, спокойная и, на мой взгляд, очень надёжная.

Андрей Любимов

Катя стояла передо мной несчастная и немного смешная: Ива не поскупилась на зелёнку, А Катька пыталась выдавить слёзы – у неё неплохо получалось. Правда, она тёрла ручонками лицо. Не только ладонями, но и кистями, пытаясь разжалобить, отчего по мордашке у неё расползлись зелёные полосы. Получился какой-то кислотно-мутантовый енот.

Я ещё не успел и слова сказать, а она подготовилась. Психическая атака по родителю. От ворот удирала вполне себе весёлая девочка, которая, пока я прощался с соседкой, придумала неплохой план, как развести папу на эмоции. Моя дорогая артистка.

– Екатерина, – голос построже, потому что на самом деле мне хочется смеяться, но пережитый страх этим не перечеркнуть. К тому же во мне ещё плещется раздражение на белокурую деву.

Катя делает круглые глаза. По щеке течёт одинокая слезинка. Трогательная моя девочка. Больше всего хочется прижать её к себе, но это лишнее сейчас. Она заслужила хотя бы строгий разговор. Для начала.

– Ну, папа! – идёт моя кроха в атаку. – Я хотела с Ивой познакомиться, а ты бы всё равно не дал!

Не дал бы. Она права.

– Расскажи мне, кто тебя надоумил в дырки в заборе лазать.

Катька хлопает ресницами и забавно шлёпает губами, открывая и закрывая рот. Ей не хочется признаваться, но придётся.

– Я сама! Нашла! Давно!

Всё лучше и лучше новости.

– Ты уже лазала в соседский сад?

– Ну нет же, папа! – она снова усиленно трёт глаза. – Зачем мне туда лазать? Там никого не было раньше!

Логично. Но оторванных досок это не отменяет.

– Тогда кто их выломал?

– Не знаю! – слишком преданно таращится. Скрывает. Ну, ладно.

– Значит так. Из дома без моего разрешения – ни ногой. Наказана. Завтра едем к бабушке. Ведёшь себя как шёлковая, пока я буду искать новую няню.

– Катьяна Алексеевна не виновата! – пытается защитить беспечную няньку моя Катюха. Катьяна… Ей иногда сложно правильно выговаривать звуки. – Я сама! Она отвернулась на минуточку. Ей в туалет хотелось!

Господи, на что только ни способен детский мозг. Любое враньё придумает, чтобы выгородить никчемную бабёнку, которая за ребёнком уследить не сумела.

– Екатерина, – говорю спокойно, но холодно, – о няне тебе следовало думать в тот момент, когда ты от неё удирала. Человек из-за тебя потеряет работу. А всё потому, что ты её подставила. Ты могла попросить меня ещё раз и, возможно, мы бы нашли правильное решение.

– Но ты же обманываешь, папочка! – теперь она ревёт по-настоящему, в голос, всхлипывая и подвывая. – Сам не захотел с цвето-о-очками! А Ива хорошая!

Чувствую, будет мне ещё с этой Ивой геморрой настоящий.

– Прекращай реветь. Умойся. Посиди в своей комнате и подумай над своим поведением. Жду тебя к ужину. С нормальным лицом и без лишних истерик. Всё понятно?

– Да, папочка! – трогательно дрожит она губками. Ресницы у неё мокрые, глаза несчастные. Вся мировая скорбь на лице. Но, к счастью, это поправимо. Обычно больше часа Катя страдать не умеет.

С няней разговор был короче.

– Вы уволены, – сказал я ей. – Но сегодняшний день настоятельно прошу доработать до конца. Завтра я отвезу вас в город.

Она не возражала, не просила прощения, не заверяла, что больше такого не повторится. Татьяна Алексеевна прекрасно знала: подобных осечек я не прощаю, а все подробности мы обсуждали при найме на работу. Видимо, она расслабилась и понадеялась, что за забором, на территории дома, можно особо не напрягаться. Но это не так.

Даже если не брать сегодняшний случай. Катя могла упасть, залезть куда-то, травмироваться или почувствовать себя плохо. И если няня смотрит в телефон, а не на ребёнка, то обязательно что-то случится, а она не в силах будет вовремя помочь.

У меня был конкретный подозреваемый. Но я знал: если не будет доказательств, я его не прижму. Поэтому решил не торопить события. Я намеренно ничего не сказал Иве о поломанном заборчике. А пока все были заняты, вызвал охранника и распорядился поставить видеонаблюдение за местом, где находились выломанные штакетины. Кто бы там ни был, я должен увидеть, кто отсюда лазает в соседский сад или наоборот – из соседского сада попадает на территорию моего загородного дома.