Уроки вежливости для косолапых

Уроки вежливости для косолапыхВиктория Победа

Раньше я, пожалуй, не до конца понимала, каково это — сгорать от пожирающего тебя чувства стыда. Не понимала ровно до этого самого момента.

И началось все с того, что я проснулась в совершенно незнакомом месте, в чужой кровати и не одна.

Теперь, глядя на лежащего рядом, по-настоящему огромного мужика, я испытываю просто непреодолимое желание провалиться сквозь землю. И существуй в этом мире справедливость, то меня, по счастливой случайности, уже шарахнула бы молния, тогда бы не пришлось думать, как выбраться из-под тяжеленной ручищи этого сопящего рядом медведя.

Можно было бы, конечно, попытаться его разбудить, дескать, мужик, ты адресом ошибся, но…

Во-первых, судя по обстановке в помещении, часть которой мне удается рассмотреть будучи намертво прибитой к кровати в позе морской звезды всмятку, нахожусь я в самой обычной спальне. Вероятнее всего в хозяйской. А хозяин вот рядом лежит и хрен его из собственной квартиры выставишь.

Во-вторых, будить медведя во время спячки в принципе идея не очень, мало ли что голову стукнет.

В-третьих, все бы ничего, если бы я не провела ночь с этой громадой мышц. Весьма бурную ночь, надо сказать, которую теперь непременно хочется вытравить из памяти.

Нет, смотаться нужно тихо, а главное — незаметно. Глядишь, и не вспомнит мужик, что ночью не один был.

Ох, сколько бы я отдала за чертову амнезию. Но нет же, память, стерва коварная, все, что не надо услужливо укладывает и бережно хранит до самого гроба. Феноменальная способность мозга.

Снова поворачиваю голову к мужику, его лицо находится слишком близко, настолько, что я чувствую его дыхание. Ладно, была не была. Не могу же я лежать здесь вечно.

Осторожно, чтобы не дай Бог не разбудить громилу, подпираю его руку, которая, кажется, весит тонну, и медленно убираю ее со своей груди.

Дышать, несомненно, сразу становится легче, будто мраморную плиту с груди скинула, а не руку.

Настороженно кошусь на мужика, он что-то бормочет во сне, потом морщится, а я замираю и молюсь всем богам и не только — кто-то да услышит — чтобы он не проснулся. Не знаю, простое ли это везение или там наверху услышали мои молитвы, но медведь, продолжая бормотать себе под нос, поворачивается на другой бок и откатывается на другой конец кровати.

Я наконец получаю долгожданную свободу, но по-прежнему не желаю будить своего нечаянного любовника. Вообще не представляю, что говорить в таких ситуациях, как себя вести, что делать. Раньше за мной подобных провалов не значилось.

С кровати сползаю, не издав ни единого звука, так и опускаюсь на четвереньки. Да, Маринка, падшая ты теперь женщина, ничего не скажешь, и видок, наверное, тот еще.

Вместо того, чтобы встать, продолжаю ползти, словно партизан в окопах, будто это поможет в случае, если сопящий в две дырочки медведь внезапно проснется. Хотя, с высоты своего роста, может и не заметит ползующую по полу в поисках трусов и лифчика букашку в моем лице.

И все-таки алкоголь — зло.

Осматриваю пол на предмет наличия на нем моего нижнего белья. И, о боги, к своему безграничному счастью в полуметре от кровати нахожу свои трусы. Целые. Чего, в общем, абсолютно точно не скажешь о несчастном лифчике. Невооруженным взглядом вижу, что восстановлению он не подлежит, а жаль, дорогой был зараза.

Вот вам и качество “НЕмэидинчайна”.

Впрочем, виной всему огромные ручища не менее огромного мужика, разорвавшего несчастный лифчик, хорошо хоть трусы целы остались.

Как бы ни нравилось мне это ползание по полу на четвереньках, а превратиться в homo sapiens все же пришлось, натягивать трусы как ни крути удобнее стоя. К счастью медведь продолжает крепко слюнявить подушку. Надев трусы, я отыскиваю остатки своего гардероба: изрядно помятое, словно побывавшее одном месте платье и короткий плащ, разодранные в клочья чулки, туфли на каблуке, наличие которого сейчас совсем не радует, и сумочка.

Собрав с пола все свои вещи, я на носочках двигаюсь к двери. Выдох облегчения вырывается из грудной клетки, стоит мне покинуть спальню.

В коридоре на стене обнаруживаю большое зеркало. Существо, глядящее на меня из отражения, выглядит удручающе. Растрепанные волосы, размазанная по лицу, слишком яркая помада, потекшая, смешавшаяся с тенями тушь, гнездо на голове, вместо привычно собранных в пучок прилизанных волос, растянутое плате, любимое между прочим и, мать вашу, засосы на шее как вишенка на торте.

Яркие такие, прям кричащие: у этой шленрды сегодня был случайный секс с незнакомым мужиком из гребанного клуба.

Господи, какой же позор.

Если бы сейчас, не дай Бог, меня увидел кто-то из коллег, я бы век не отмылась, учитывая, что на работе у меня очень "дружный" коллектив. Впрочем, чего греха таить, я и сама та еще ... Иначе в первый день бы сбежала, сверкая пятками.

Насмотревшись на свое удручающее отражение, я направляюсь к выходу. Сначала собираюсь надеть туфли, но ломота в теле кричит громче здравого смысла, а потому в подъезд я выхожу босиком.

Так же босиком спускаюсь по лестнице и уже у выхода из подъезда вызываю такси. Благо ждать недолго приходится, но я все равно изрядно нервничаю, периодически прислушиваюсь к каждому звуку, опасаясь того, что мужик все-таки проснется.

Когда машина наконец подъезжает, я, чуть ли не визжа от радости, запрыгиваю в салон к невозмутимому таксисту.

То ли лицо держит, то ли привык уже.

— Бурная ночка? — спустя примерно пять минут интересуется мужчина.

— Даже не спрашивайте, — я отворачиваюсь к окну и думаю о том, как все-таки хорошо, что в таком виде меня не увидит никто из знакомых.

Доезжаю до дома в полусонном состоянии. Выхожу из машины и иду к своему подъезду, думая о том, что раньше и не представляла, что после секса может все болеть. А еще не представляла себе такой секс, а он, оказывается, бывает, и не только любовных романах, которые я иногда почитываю. Каюсь, виновата. Но хоть где-то же должны встречаться нормальные мужики.

До квартиры добираюсь без приключений, и только оказавшись в своей обители, наконец чувствую себя в безопасности. Бросаю на пол туфли, на комод кладу сумочку и падаю на пуфик.

Да, Маринка, еще одно такое приключение, и жжением между ног ты не отделаешься.

Я снова прокручиваю в голове эту сумасшедшую ночь, память услужливо подкидывает самые яркие моменты моего морального падения, а тело откликается на само воспоминание о том, как это было.

А было дико, по-животному. Мне все это несвойственно совершенно.

Что вообще на тебя нашло, Марина?

Возможно Тонька права, пора обращаться к психологу, потому что дальше так продолжаться не может.

Последние остатки алкоголя медленно покидают мой организм, голова начинает раскалываться, а тело неистово требует похода в душ.

Окидываю взглядом свою тесную прихожую, смотрю на уныло висящую люстру со вкрученной в нее перегоревшей лампочкой, третьей по счету за последние два месяца, в который раз обещаю себе купить новую и нехотя поднимаюсь с пуфика.

Прохожу мимо зеркала и снова встречаюсь со своим отражением.

Дома кажусь себе еще более жалкой. Зачем-то опять всматриваюсь в свое отражение, разглядываю до мелочей потекший макияж и беспомощно поджимаю губы.

От самой себя воротит и хочется просто забыть все, что было до этого дня. Стереть из памяти всю боль, выкорчевать ее из себя, вырвать с мясом и идти дальше.

А не выходит, и потому обида изнутри душит. Обида на все подряд, а главное — на несправедливость этого мира.

Понимаю, конечно, что сама виновата во всем, что со мной случилось, нужно было просто уйти и не быть дурой.

Я не смогла, не сумела вовремя пожертвовать привычной жизнью, даже когда все покатилось к черту и эта самая жизнь превратилась в сущий Ад, не смогла увидеть очевидное и прекратить верить в то, что все еще может измениться, если будут стараться лучше.

Не смогла. И поплатилась за это самым дорогим…

Усмехаюсь сама себе, смотрю на оставленные на шее и плечах следы вчерашней ночи и думаю только о том, как бы смыть с себя все напоминания о ней. Алкогольное опьянение окончательно рассеивается и ему на смену приходит горькое осознание.

Я подцепила в клубе мужика.

Я, которая клялась не подпускать к себе ни одну особь с членом между ног.

От бессилия хочется кричать, но я только сильнее сжимаю челюсти и иду в ванную.

Скидываю с себя помятое растянутое платье, бросаю его на пол, потому что, как и лифчик, восстановлению оно не подлежит, и захожу в кабинку, в который раз подмечая, как сильно ее ненавижу.

И кто вообще придумал ставить эти коробки в квартирах, с каких пор самая обычная ванна стала предметом роскоши?

Включаю воду и только вздрагиваю, когда из лейки на меня обрушивается ледяная струя. Настроить температуру даже не пытаюсь, просто стою вот так до тех пор, пока тело не начинает колотить от холода, надеясь, что это поможет хоть на минуту забыть о прошлой ночи.

Не помогает.

Беру мочалку, выдавливаю на нее гель и с какой-то совершенно дикой силой начинаю себя тереть. Просто чтобы смыть чужой запах, чужие прикосновения, чужую похоть.

А память продолжает старательно подкидывать картинки. Для крепко выпившего человека я слишком хорошо все помню.

И тот странный диалог в клубе, и путь к незнакомцу, и совершенно сумасшедший, животный секс.

До мельчайших подробностей помню. И чем больше я погружаюсь в воспоминания, тем неистовее тру мочалкой свою несчастную, уже покрасневшую от грубых манипуляций кожу.

Никогда, я больше никогда не позволю повториться чему-то подобному.

Все чудом закончилось хорошо.

Однажды я уже лежала с множественными переломами в одиночной палате, сегодня это могло повториться.

Мне требуется не менее получаса, чтобы окончательно прийти в себя и выйти из душа.

Все еще стуча зубами от холода, хватаю с крючка на стене свой большой махровый халат и спешно в него заворачиваюсь.

По пути на кухню в третий раз за утро бросаю взгляд на зеркало, нужно заканчивать с самолюбованием, так и до дурки недалеко. Радует только то, что из отражения на меня больше не смотрит чудовище с потекшим макияжем и орлиным гнездом на голове, но видок все равно помятый и ярко алые засосы никуда не делись.

Плотнее запахиваю халат и топаю на кухню в надежде, что кофе хоть немного исправит ситуацию. Не успеваю даже кружку из шкафчика вытащить, как в квартире раздается звонок.

Противный звук продолжает бить по и без того натянутым до предела нервам и мне хочется придушить звонящего.

Кого, к черту, могло принести в такую рань?

В голову приходит совершенно идиотская и в то же время пугающая мысль, но я тут же отбрасываю ее в сторону. Нет, Марина, тот мужик крепко спал, когда ты уходила и уж точно не мог проследить за тобой до самого дома.

Выругавшись, иду в коридор, потому что звонящий не перестает давить на кнопку, словно испытывая на прочность мою давно расшатанную нервную систему. Подхожу к двери, встаю на носочки и прилипаю к глазку.

Какого лешего?

Поворачиваю ключ и открываю дверь.

На пороге стоит Тонька. Ее совершенно дикий взгляд слегка выбивает меня из равновесия.

— Ты... ты куда вчера пропала, Соколова? — не дожидаясь приглашения, она переступает порог моей квартиры, отталкивает меня в сторону и проходит внутрь .

Я закрываю дверь и перевожу взгляд на возбужденную подругу.

— Я тебя полночи искала, телефон не отвечает, дома тебя нет, это уже третий раз, когда прихожу к тебе! — восклицает Тонька, глядя на меня все теми же бешеными глазами.

— Кофе будешь? — спрашиваю спокойно.

— Да какой кофе, Марина, — еще громче взвизгивает подруга, правда, потом добавляет: — буду.

Оставляю подругу разбираться с верхней одеждой, а сама возвращаюсь на кухню.

Тонька залетает секунд через десять.

— Ты хоть знаешь, как я испугалась? — продолжает верещать подруга. — Я как только поняла, что тебя нигде нет, так сразу протрезвела. Мы тебя искали по всему городу, я даже в морг звонила!

— А в морг зачем? — спрашиваю вполне серьезно.

— Как зачем? А если бы ты умерла, хоть труп опознать. А то лежала бы там неопознанная, неизвестно сколько.

— Ну спасибо, — усмехаюсь и нажимаю кнопку на кофеварке.

Чудо техники начинает жужжать, старательно взбивая сливки.

— А если серьезно, Марин, я же реально испугалась, думала, случилось что с тобой. Ну кто так делает? Ты где была-то?

Она хватает меня за локоть, вынуждает повернуться к ней лицом. Взгляд Тоньки останавливается на моей шее, точнее на красноречиво кричащих на ней отметинах.

— Это то, что думаю? — ошеломленно произносит Тонька, а ее и без того большие глаза становятся и вовсе огромными. — Маринка, ты что... ты…

Она явно старается, но не может подобраться правильные слова.

— Да, Тонь, я облажалась.

— Ох-ре-неть, — вытаращив на меня свои большие глаза, по слогам выговаривает Тонька.

Кажется, подруга до сих пор не верит в то, что со мной произошло этой ночью. И я бы на ее месте тоже не поверила, ну правда, где я и где бурные ночи с незнакомыми мужиками.

— Действительно правду говорят, что в жизни всякое бывает, — продолжает Тонька, покачивая головой и не отрывая при этом от меня пристального взгляда.

А я по глазам ее вижу, что язык у нее чешется, и еще больших подробностей ей хочется.

— Да уж, — отвечаю скупо и присасываюсь к своей кружке.

Кто вообще так делает? Напивается и прыгает без раздумий в тачки к здоровенным незнакомым мужикам?

Малолетки какие разве что, совершенно безмозглые, в силу возраста и какого-то своего юношеского максимализма, протеста опять же в определённом возрасте свойственного.

Или оторвы начисто безбашенные, живущие одним моментом, здесь и сейчас, и не умеющие сожалеть о содеянном.

Я ни к тем ни к другим никогда не относилась. До вчерашнего дня.

— Ну и как он, хоть хорош? — Тоньку все же прорывает.

— Тоня!

— Я почти тридцать лет Тоня, ну так что?

Мне кажется, что я даже краснею под натиском её пристального взгляда. Или дело и не в Тоньке вовсе, а в том, что вопрос её — не совсем корректный — всколыхнул в памяти самые яркие моменты моего вчерашнего приключения.

И мне нужно забыть о том, что случилось, стереть из памяти, вытравить, но я зачем-то мысленно возвращаюсь в это безумие.

Ощущаю, как тело начинает ломить в разных местах.

Я вспоминаю, как все начиналось, еще в машине.

Огромные лапища медведя, проникающие под платье, мнущие, сжимающие все, до чего только могут достать.

Его суховатые губы на моей шее, легкая щетина царапающая кожу. Смешавшиеся в салоне запахи алкоголя и похоти, матерные слова, комплименты грубые.

В тот момент мозги совершенно отключились, как-то не думала я о последствиях, не думала о том, где я, и о водителе за перегородкой тоже не думала.

И он, медведь этот похотливый, наверное, тоже не думал, потому что останавливаться не собирался. Только повозился недолго с презервативом, к счастью хоть у одного из нас мозгов хватило, а потом...

Потом я уже не соображала, только чувствовала в себе жесткие толчки, легкую и в то же время сладкую боль и какой-то бешеный, вообще невообразимый ритм. И могла только тихо постанывать в ладонь, вовремя запечатавшую мне рот. И в тот момент я даже благодарна была за этот жест, потому что закричала бы непременно.

От кайфа, что прошибал тело насквозь, от ощущения члена во мне, от горячего дыхания на своей коже и хриплого голоса, звучащего рядом с ухом.

И когда, сделав несколько грубых толчков, он приподнял меня и вновь резко насадил на себя, я, сама того не ожидая, кончила. Содрогаясь и извиваясь на нем, словно уж на сковородке. И конечно закричала бы, если не здоровенная ладонь, зажимавшая мне рот.

А дальше была остановка, прохладный ночной воздух, резко контрастирующий с теплом салона, поддерживающий меня медведь и полное отсутствие критического мышления и чувства стыда.

Тело, словно чужое, по команде отзывалось на каждое прикосновение. И я, наверное, совершенно точно сошла с ума, потому что в здравом рассудке ни одна нормальная уважающая себя женщина не станет трахаться с незнакомым мужиком в его машине, а после — захлебываться собственными стонами в чужой постели.

Скрип прогибающегося под весом наших тел основания кровати и удары изголовья о стену до сих пор отголосками отдаются в раскалывающейся голове.

И на контрасте с этой болью я к своему огромному стыду и разочарованию чувствую, как низ живота скручивает сладкий спазм. Поджав пальцы на ногах, свожу бедра и едва заметно выдыхаю.

И все-таки, Маринка, ты дура клиническая, и Тонька вовсе не права была, когда советовала к психологу обратиться. Не психолог тут нужен, а психиатр, и лучше не один. Можно сразу консилиум собрать.

— Ау, Соколова, прием, — щелчки пальцев возле лица выводят меня из воспоминаний, — ты чего зависла-то?

— Ничего, — тряхнув головой, отмахиваюсь от подруги и снова присасываюсь к кружке.

— Я все еще жду подробностей, — играя бровями, Тонька стреляет в меня глазами.

— Тонь, ну какие подробности! Я хочу забыть об этом и больше никогда не вспоминать, — ставлю кружку, складываю руки на столе и опускаю на них голову.

— Да что ты так убиваешься, — вздыхает Тонька, — хороший секс еще никому не навредил. Забывать надо плохой. И потом, ну потрахалась, расслабилась, мир не перевернулся. Только когда в следующий раз решишь провернуть нечто подобное, ты меня предупреди, чтобы я, высунув язык, по городу не носилась, — Тоня воодушевленно толкает пламенную речь, а у меня возникает твердое желание стукнуть ее чем-нибудь увесистым.

— Какой, нахер, следующий раз! — шиплю, подняв голову. — Не будет никакого другого раза! — неожиданно для себя повышаю голос.

Тонька ничуть не тушуется, сидит себе с довольным лицом.

— Ну-ну, — откликается недоверчиво, — слушай, ну ты взрослая здоровая баба…

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — грубо обрываю подругу, потому что слова ее больно режут по самому нутру.

— Здоровая, я сказала, — не сдается Тонька, произнося все это с заметным ударением, — как долго ты еще будешь себя наказывать? Секса у тебя сколько не было? Года три? — она сверлит меня меня внимательным взглядом, вот-вот дыру прожжет.

— Тонь, не начинай.

— Я еще не начинала, Марин, — взгляд подруги становится серьезным, даже холодным, — то, что вчера случилось, неудивительно, нельзя жить в постоянном напряжении, нельзя во всем себя ограничивать, нельзя бесконечно жить чувством вины за то, в чем ты не виновата. Рано или поздно организм сдается, вчера он сдался. И скажи спасибо, что вместо рака ты получила хороший секс!

— Виновата, Тонь, именно я виновата!

— То есть из всего, что я сейчас сказала, ты выцепила только это? — возмущается Тонька, качает недовольно головой и смотрит на меня, как на дуру последнюю.

— Чего ты от меня хочешь, Тонь? — выдыхаю устало.

— Я хочу, чтобы ты перестала жить прошлым и начала жить настоящим.

— Я и так живу настоящим. У меня все нормально.

— Да, и все под контролем, я в курсе. Это и плохо, Марин. Ты живешь, как затворница. Работа и дом — все, что есть в твоей жизни. Никто не проводит в школе столько времени, сколько проводишь ты. Это ненормально, ты понимаешь? Тебе двадцать восемь лет, Марина.

— Я люблю свою работу.

— Я тоже ее люблю, но во всем должна быть мера. И у молодой девки должна быть личная жизнь, и секс должен быть.

— Я не хочу, Тоня, — вскакиваю со стула, — мне по горло хватило этой личной жизни.

— Марин, — Тонька снова вздыхает, — ну нельзя так, нельзя. Твой бывший мудак, но ведь это не значит, что они все такие.

— А я больше не хочу рисковать, у них на лбу не написано.

— Так ты хотя бы попробуй вчитаться, — не сдается Тонька, — не прятаться, не бегать. Вот хотя бы этот твой герой, чего ты как малолетка какая-то с утра деру дала?

— А что я должна была сделать? Остаться? Завтрак ему приготовить?

— Может и приготовить, заодно пригляделась бы к мужику.

— Тонь, ты не протрезвела еще что ли? К кому приглядываться? К двухметровому шкафу, который при желании прибьет меня одной рукой?

— Ну не прибил же, и судя по тому что я вижу, — она опускает многозначительный взгляд на мою шею, — как раз наоборот.

— Хватит, Тонь, закрыли тему, меня устраивает моя жизнь.

— Да, Соколова, нет, тебе не психолог нужен, тут уже клиника, санитаров надо вызывать. Знаешь что, Марин... — она произносит резко замолкает ненадолго, — пойду я, пожалуй, рада, что с тобой все хорошо.

— Тонь…

— Я тебя люблю, Маринка, но то, что ты с собой сделала за эти годы... Если ты и дальше продолжишь отталкивать от себя людей, то однажды рядом и вовсе никого не останется. Ладно, завтра на работу, а я с ног валюсь. Ты подумай, над моими словами.

Никогда, ни разу за всю свою рабочую карьеру я не опаздывала. Не представляла даже, как это — не прийти вовремя, проспать.

Ведь для этого и существует будильник, не слышишь один — поставь два, три, четыре. И так до бесконечности.

Застреваешь в пробке? Выйди из дома пораньше и успеешь. Такова была моя непоколебимая позиция.

И вот, настал тот знаменательный день, когда Соколова Марина Евгеньевна, гордящаяся своей извечной пунктуальностью, с треском опаздывает на работу.

Да, Маринка, кажется, твоя жизнь неминуемо движется в какую-то одну большую задницу. Сначала клуб, потом случайный любовник, теперь вот на работу опаздываешь.

А дальше что?

Стуча каблуками и проклиная сковывающую движения юбку карандаш, быстрым шагом я направляюсь к воротам школы. Кошусь на часы, вздыхаю нервно и останавливаюсь у высоких ворот.

Навстречу мне из своей будки выходит охранник Петя.

— Доброе утро, Марина Евгеньевна, — здоровается парень, расплываясь в широкой улыбке так, что веснушки на его пухлых щеках кажутся еще более заметными, — припозднились вы сегодня, — добавляет, когда, приложив свою ключ-карту к сканеру на турникете, я прохожу на территорию школы.

— Доброе, Петь, да проспала, будь оно неладно это утро, — бурчу себе под нос, открывая сумку и портфель.

Петя как обычно проверяет мои вещи на наличие запрещенных предметов, потом проводит по мне металлодетектором.

— Со всеми бывает, да не переживайте вы так, Марина Евгеньевна, — подбадривает меня Петя, продолжая делать свою работу.

Процедура вполне стандартная и делает Петя все как всегда, но сегодня эта проверка кажется мучительно долгой. Я снова поглядываю на часы и принимаюсь застегивать молнию на сумке. Чертова собачка ни в какую не поддается и у меня в самом деле складывается впечатление, что вселенная за что-то на меня ополчилась.

— Марина Евгеньевна, давайте я, — Петя забирает сумку из моих нервно трясущихся рук и парой ловких движений решает внезапно возникшую проблему, — вы сегодня какая-то дерганная, — замечает парень, проделывая те же манипуляции с моим портфелем.

— Спасибо, — улыбаюсь молодому дружелюбному охраннику, — так опаздываю ведь, потому и нервничаю, — зачем-то поясняю парню.

— Тогда вам, пожалуй, не очень понравится, что я сейчас скажу, — виновато улыбаясь, проговаривает Петя и принимается почесывать затылок.

Я устремляю на него непонимающий взгляд.

— Анна Николаевна просила отправить вас к ней сразу, как только вы придете, — он косится на выглядывающую из кармана рацию.

— И ты все это время молчал? — восклицаю слегка возмущенно.

— Правила, Марина Евгеньевна, я в первую очередь должен проверить приходящего, вы же знаете, — пожимает плечами.

Я вздыхаю, понимая, конечно, что Петя прав.

Работа и ничего личного.

— Да ладно вам переживать, вы никогда не опаздываете, это легко доказать, система все пишет, — он кивает на окно своей будки, через прозрачное стекло которого виднеется монитор компьютера, — один раз — это то редкое исключение, — подмигивает парень.

— Как бы оно не превратилось в правило, — произношу себе под нос.

— Что говорите?

— Да ничего, Петь, — отмахиваюсь, — ты закончил?

— Так точно, Марин Евгеньевна, — салютует парень, чем невольно вызывает у меня улыбку, потом протягивает мне портфель и добавляет: — хорошего вам дня, Марина Евгеньевна.

— И тебе, Петь, — отвечаю взаимной вежливостью и, взяв из его рук свой портфель, направляюсь в сторону входа в здание.

Правда, успеваю сделать всего пару шагов, как каблук вдруг застревает в щели между плитками и я, не удержав равновесие, лечу вперед. Уже готовая встретиться носом с землей, закрываю глаза и в последний момент чувствую чьи-то руки на своих на плечах.

— Марина Евгеньевна, да что ж сегодня с вами такое, — рядом звучит испуганный голос Пети.

Понимаю, что парень успел в последний момент. Меня слегка потряхивает, открываю глаза и перевожу дыхание. Убедившись, что я твердо стою на ногах, Петя убирает руки и отходит на пару шагов.

— Вы как? — интересуется парень.

— Цела, — произношу на выдохе, — благодаря тебе.

Не веря в то, что чуть было не распласталась на все еще влажной от утреннего дождя плитке, смотрю на вовремя подоспевшего Петю.

— Спасибо, — добавляю, приходя в себя.

— Да ерунда, может вас проводить? Вы хорошо себя чувствуете, Марина Евгеньевна? — с беспокойством спрашивает парень и по его глазам я вижу, что действительно переживает.

Видимо, видок у меня сегодня действительно плачевный, раз даже всегда невозмутимый и веселый Петя теперь выглядит обеспокоенными и слегка растерянным.

— Все хорошо, Петь, не переживай, просто каблук застрял, бывает, — стараюсь говорить как можно убедительнее, а сама чувствую, как голос дрожит и язык не слушается.

Дрожь в теле тоже не унимается. К несчастью вспоминаю, что опаздываю и ко всему прочему меня ждет начальство.

Да что ж за день-то такой, все некстати.

Еще раз благодарю Петю и, попрощавшись, делаю еще одну попытку добраться до места работы без травм и повреждений. К счастью со второго раза получается. Вхожу в здание, поворачиваю налево, в длинный коридор, на конце которого находится кабинет директора. Вхожу в приемную и встречаюсь взглядом с поднявшей голову секретарем.

— Доброе утро, — здороваюсь, вернув себе самообладание, — у себя? — киваю на дверь кабинета.

— Доброе утро, — не слишком дружелюбно откликается Екатерина, но я стараюсь не заострять на этом внимание, меня коллектив в принципе недолюбливает, — да, как раз вас ждет, Марина Евгеньевна, — произносит это таким тоном, будто я ей денег должна, а потом, словно невзначай, бросает взгляд на настенные часы, висящие прямо напротив нее.

Я киваю и уверено направляюсь в кабинет с гордо поднятой головой. Не хватало еще доставить удовольствие этой стерве видеть во мне даже намек на страх.

Негромко постучав, я нажимаю на ручку, открываю дверь и вхожу в кабинет.

— Доброе утро, — произношу твердым голосом.

Анну Николаевну застаю за поливкой цветов.

— А, Мариночка, проходи-проходи, — поставив на подоконник небольшую лейку, обращается ко мне начальница.

— Марина Евгеньевна, — поправляю ее, глядя прямо в глаза.

Ненавижу фамильярность, тем более на работе. Даже со стороны начальства.

— Опаздываете, Марина Евгеньевна, — улыбка тотчас же пропадает с лица Анна Николаевны.

— Проспала, — признаюсь честно, — больше не повторится.

— Надеюсь на это, садитесь, — указывает на стул, — я вот о чем хотела с вами поговорить, Марина Евгеньевна, у нас случились непредвиденные обстоятельства, к сожалению, Анастасия Викторовна вынуждена временно нас покинуть в связи с семейными обстоятельствами и кто-то должен ее заменить.

Я напрягаюсь, уже понимая, к чему она клонит.

— Я преподаю у старших классов, — напоминаю женщине.

— Я помню, но два седьмых класса мне, увы, девать некуда.

— Это вторая смена, — замечаю, потому что разговор явно сворачивает не туда, — я работаю в первую.

— Все так, Марина Евгеньевна, но боюсь, другого выхода нет и вам придется взять на себя седьмые “А” и “В” классы.

— Почему я? — произношу более эмоционально, чем следовало бы. — Седьмой класс вообще не моя забота, для этого есть Мартынова, Васильева, Кириленко в конце-концов.

— Марина Евгеньевна, мы и так как могли распределили поровну.

— Нет, — качаю головой, не желая взваливать на себя семиклассников.

— Что значит нет? — она удивленно вскидывает брови.

— Нет — значит нет, при всем уважении Анна Николаевна, взваливать на себя вторую смену я не буду. У меня достаточно работы.

— Марина Евгеньевна, вы, кажется, забываетесь, — она переходит на деловой тон, — в конце концов я тут директор, не говоря уже о том, что вы опаздываете на работу.

— Первый раз за два года, и я этого не отрицаю, можете сделать мне выговор, но вторую смену я брать не буду, в моем трудовом договоре все четко прописано и это было моим условием, когда вы меня нанимали, если помните, — полностью вернув самообладание, выдерживаю на себе ее недовольный взгляд.

Она еще некоторое время прожигает во мне дыру, потом вздыхает и откидывается на спинку стула.

— Марин, ну почему ты такая стерва-то, а?

— Что простите?

— То самое, что слышала. Все люди, как люди.

— А я не человек, потому что лебезить не пытаюсь?

— Ну вот что ты начинаешь, — снова вздыхает и поворачивает голову к окну, — у меня почти середина года, а преподавателей нет. С биологией и химией вечно какое-то проклятье, институты сотнями выпускают и где они? Педагоги, чтоб их. В конце концов хоть немного благодарности бы проявила за то, что я тебя на это место взяла.

— Вы мне одолжение не делали Анна Николаевна, так что благодарить мне вас не за что, я хороший педагог и это не я в вас нуждалась, а вы во мне. Меня вполне устраивает работа и в государственном учреждении.

— Слушай, ну будь ты человеком, не бесплатно же работать тебе предлагаю, — она хлопает по столу, снова переводит на меня взгляд. — Ну не могу же я два класса без преподавателя химии и биологии оставить, ты хоть представляешь себе масштабы скандала в этом случае? У нас не абы какая шарашка и дети у нас ой какие непростые учатся.

— Я заметила, — произношу не без доли сарказма.

Я помню свой первый рабочий день здесь. Мне тогда сразу пришлось усвоить правило: либо ты, либо тебя.

— Родители платят огромные деньги за обучение детей, отсутствие преподавателя по двум предметам их точно не обрадует, и потом, репутация школы пострадает. А мы — лучшие, если помните, Марина Евгеньевна. У меня и без того проблем по горло, сверху то и дело проверки за проверками, изменения в программе, родители мозги выносят, новые указы, только успевай, олимпиады еще эти… Мне только непристроенных семиклашек не хватает. Марин, ну до нового года хотя бы, я тебя прошу. И премию выпишу.

— Вы ее и так выпишите.

— Еще одну выпишу. Ну нет у меня больше людей, нет, хоть ты тресни.

— До нового года, — сама не верю в то, что действительно соглашаюсь на это мероприятие.

Только седьмых классов мне для полного счастья не хватает. Просто жаль становится Миронову, в общем-то женщина она хорошая, и руководитель адекватный, со своей придурью, но без перегибов.

— Ну слава Богу, — она выдыхает громко, потом прищуривается и выдает: — а классное руководство над седьмым “А” не возьмешь?

Пожалуй, соглашаясь на это безрассудство я не до конца представляла себе степень ответственности, которую собиралась на себя возложить.

Я понимала, конечно, что совершаю ошибку, но не осознавала ее масштабы.

Уже на подходе к классу слышу истошный визг.

— Я уже начинаю думать, что зря согласилась, — бросаю идущей рядом Анне Николаевне, а сама ускоряю шаг, потому что к визгу добавляется какой-то грохот и ничего хорошего этот звук не сулит, я по опыту знаю.

Открываю дверь, залетаю в кабинет и на секунду теряюсь.

— Это что здесь происходит! — за спиной слышу голос директора.

Правда, семиклашки, как и полагается в таких ситуациях, никак не реагируют. Все их внимание привлекает драка между двумя мальчишками. Я смотрю на весь этот кошмар: дерущиеся дети, две перевернутые парты, валяющиеся по углам стулья, разбитый цветочный горшок на полу и мысленно бью себя по лбу за то, что согласилась ввязаться в эту историю.

Впрочем, ничего удивительного.

— Буров, Данилов, а ну прекратите немедленно! — восклицает Анна Николаевна, все еще не оставляя тщетных попыток привлечь к себе внимание подростков.

Я же по своему опыту знаю, что старания ее абсолютно бессмысленны. Удивляет только одно, а именно — обращение к мальчишкам по фамилиям. Школа у нас пусть и частная, но довольно большая, детей много и, будучи директором, знать пофамильно каждого семиклашку просто невозможно.

А значит эти двое уже не раз успели выделиться и, судя по тому, что мне приходится наблюдать, вовсе не блестящими способностями к учебе.

Пока Анна Николаевна безуспешно пытается вразумить мальчишек одной лишь силой своего голоса, я беру дело в свои руки. Вздохнув, вспоминаю, сколько раз уже была свидетельницей и непосредственной участницей подобных вот событий, кладу портфель и сумку на учительский стол, потом подхожу к борющимся на коленях, раскрасневшимся ученикам и, схватив одного за шиворот, а второго за руку, размыкаю эти “дружеские объятия”.

Несмотря на свои небольшие габариты, я всегда отличалась значительной силой, а потому оттащить одного задиру от другого большого труда мне не составило.

Мое появление и вмешательство, по-видимому, для ребят стало большой неожиданностью. В классе в одно мгновение наступает гробовая тишина, нарушаемая лишь сопением двух, все еще возбужденных дракой мальчишек.

Я понимаю, что все двадцать пар глаз теперь устремлены на меня. По крайней мере я сумела привлечь их внимание. Этим же педагоги занимаются?

— А теперь, все по своим местам, даю пять секунд, потом каждое свободное поле заполню двойкой, сколько дополнительных секунд вам потребуется, столько двоек вы сегодня получите.

То ли все еще пребывая в легком шоке, то ли опасаясь двоек, о наличии которых в электронном дневнике тотчас станет известно родителям, дети послушно разбегаются по своим местам. И только двое зачинщиков сегодняшнего безобразия стоят неподвижно, тяжело дыша и сверля друг друга яростными взглядами.

— Теперь вы, — обращаюсь к двум сорванцам, четко выговаривая каждое слово, — парты поднять, стулья расставить по местам, а после урока — в кабинет директора.

С этими словами, натянув чрезмерно приторную улыбкой я поворачиваюсь к Анне Николаевне. Ну не думала же она остаться в стороне, решив свалить на меня проблему в заднице под названием седьмой “А”.

Я, конечно, сама виновата, дала слабину, согласилась. Что-то на меня нашло в тот момент в кабинете, морок какой-то. Он потом быстро рассеялся, очень быстро, но заднюю давать было поздно.

А ведь чувствовала, что здесь что-то не так. И седьмой “А” мне не просто так всучили.

Удивленная моими словами Анна Николаевна в свойственной ей манере слегка изгибает правую бровь, после чего придает выражению своего лица абсолютно непроницаемый вид.

Ну-ну.

Если она в самом деле думала, что разбираться с проблемным классом я буду сама, то эта женщина весьма плохо меня изучила.

Пока я любезно обмениваюсь взглядами с директрисой, мальчишки возвращают парту и стулья в вертикальное положение.

— По местам теперь, — говорю громче, чем в принципе требуется, но это уже как-то по инерции выходит.

— Итак дети, — снова подает голос Анна Николаевна, обращаясь к рассматривающим меня семиклассниками, — представляю вам вашего нового учителя, Марина Евгеньевна пока будет вести у вас биологию и…

— А пока — это примерно сколько? — бесцеремонно перебивает директора девчонка за первой партой.

Я мгновенно перевожу на нее взгляд.

На лице девочки читается абсолютная уверенность, подбородок чуть вздернут, взгляд направлен прямо на Анна Николаевну.

— Ваша фамилия, — обращаюсь к девочке.

Она лишь на миг теряется, но быстро берет себя в руки, однако в глазах все еще читается удивление. Видимо, мое “вы” ее значительно озадачило. Учителя не часто обращаются к семиклассникам на “вы”.

Я же взяла себе это за правило с первого дня работы в школе. Тогда еще самой обычной, общеобразовательной, в которой когда-то училась сама.

— Егорова.

— Во-первых, Егорова, прежде чем задать вопрос, нужно спросить разрешения, в вашем случае поднять руку, — произношу строго, — во-вторых, перебивать старших неприлично, вам это известно? Встаньте, пожалуйста.

Она поднимается и недовольно кривит губы, а я всем нутром чувствую, как сильно ей хочется закатить глаза. И, вероятно, будь на моем месте Гвоздева, на уроках которой, по всей видимости, позволительно было проявлять некое неуважение, именно так Егорова бы и поступила.

В случае со мной девочка пока проявляет осторожность, изучает, как и многие дети в ее возрасте, прощупывая почву и устанавливая границы дозволенного.

Именно поэтому я не хотела браться за седьмой класс. Дурной возраст. Распутье, когда уже постепенно прощаешься с детством, но еще не совсем вступаешь в юношество.

— Так вот, впредь, если кто-то захочет задать вопрос, сначала поднимаете руку, потом, только с разрешения, озвучиваете вопрос.

Ощущаю на себе взгляд Анны Николаевны и так и хочется съязвить: вы полагали, я с ними буду в ясли играть?

— А что до вашего вопроса, Егорова, “пока” — это столько, сколько понадобится. Ответ удовлетворительный? — снова переключаю внимание на девочку.

Она кивает.

— Садитесь.

— Ну что же, — тихо хлопнув ладонями, произносит на вдохе Анна Николаевна, — я продолжу. Помимо того, что Марина Евгеньевна будет преподавать у вас биологию, она временно возмет над вами классное руководство.

На этот раз дети не остаются безучастными, по классу проносятся перешептывания. Кто-то косится на меня недоверчиво, кто-то разглядывает с интересом, а кто-то глядит разъяренными глазами. Я невольно останавливаю вгляд на одном из драчунов.

Что-то мне подсказывает: намучаюсь я с этим, черт бы его побрал, седьмым “А”.

Как там говорят? Дети — цветы жизни? Впрочем, кактус тоже цветок.

Представив меня классу и добавив еще пару дежурных фраз, Анна Николаевна спешит удалиться. Я иду следом и выхожу из кабинета вместе с директрисой.

— Анна Николаевна, подождите, пожалуйста, — обращаюсь к ней, закрыв за собой дверь.

— Марина Евгеньевна, у вас урок в разгаре, — зачем-то напоминает мне начальница, косясь на дверь.

— Они подождут, ничего нового мы сегодня все равно проходить не будем.

— Что значит не будете? Как это понимать? — выпучив на меня глаза, восклицает Воскресенская.

— Так и понимать, мне нужно оценить имеющиеся у них знания, прежде чем давать новый материал, — произношу спокойно, видя недоверие и, отчасти, несогласие во взгляде начальницы.

Она вздыхает, качает головой, потом делает два шага мне на встречу и снова натягивает на лицо дурацкую улыбку, видно думая, что она как-то способна повлиять на мои решения.

— Мариноч… — начинает Анна Николаевна, но тут же осекается и замолкает на секунду, — Марина Евгеньевна, не переусердствуйте, пожалуйста, все-таки седьмой “А” у нас класс физико-математический, — она вроде произносит все тоном вполне доброжелательным, но некие нотки давления в ее словах так или иначе присутствуют.

— Поэтому биологию можно не учить? — интересуюсь не без доли иронии в голосе.

— Не передергивайте, я этого не говорила, — она нервным движением поправляет очки, — просто не нужно перегибать, во всем должна быть мера.

— Мера, значит, — я криво усмехаюсь.

Что-то мне подсказывает, неспроста она этот разговор начала. Несложно представить, что тест мой эти гении математики с треском завалят.

— Марина Евгеньевна, я хочу сказать, что у нас на носу олимпиады, и не стоит сильно перегружать детей второстепенными предметами.

— Второстепенными? — приподнимаю одну бровь, уже откровенно веселясь.

Второстепенными, значит.

— Вы прекрасно меня поняли.

— Если мне не изменяет память, у нас количество часов упомянутых вами второстепенных предметов в любом случае значительно выше, чем того требует образовательная система.

— Да, но…

— Так может сократим их, раз они не столь важны и как раз меня освободите от необходимости перегружать детей биологией, от химии математические классы тоже можем сразу освободить, вместо нее поставим физику.

— Марина Евгеньевна, почему вам обязательно нужно все усложнять?

— А вам необходимо все упростить?

— С вами очень сложно разговаривать, неудивительно, что за два года вы так и не вписались в коллектив. Вы же не слышите ничего, — сокрушается Воскресенская.

— Нет, это как раз вы, кажется, меня не слышите. Есть утвержденная программа по каждому предмету, которую ученики обязаны усвоить, нравится им это или нет. И математика никак не должна преподаваться в ущерб биологии, химии или, скажем, литературе. Делать скидку на то, что класс физико-математический я не стану.

— Марина Евгеньевна, я и не прошу вас ни о чем подобном…

— Именно об этом вы меня и просите, Анна Николаевна, во всяком случае очень непрозрачно намекаете.

Она вздыхает, по лицу вижу, что злится. Могла бы взглядом прожигать, уже бы во мне дыру проделала.

— Марина Евгеньевна, — ее тон заметно меняется, появляются командные нотки, — я все-таки очень надеюсь, что вы меня услышали.

— Я тоже надеюсь, что и вы меня услышали, — выдерживаю ее недовольный взгляд. — Я вам навстречу пошла, если помните, — понимаю, что использую запрещенный прием, но и выбора мне не оставили.

Не терплю я вмешательства в свою работу. В конце концов делаю я ее хорошо, значительно лучше многих.

— А теперь давайте начистоту, что не так с седьмым “А”? — задаю вопрос в лоб, используя фактор неожиданности.

И эта тактика срабатывает, недовольство на лице Воскресенской сменяется растерянностью.

— С чего вы решили, что с ними что-то не так? — спрашивает не очень уверено.

— С того, что всучили вы его мне, и не от большой любви, полагаю. Мне достаточно того, что я видела. Начните с Бурова и Данилова, — напоминаю ей о недавней драке в классе.

— Марина Евгеньевна, — она качает головой, — какими бы ни были одаренными эти дети, они все еще дети, и драки случаются, — говорит вроде логичные вещи, но что-то не очень мне верится в ее объяснение.

— И вы, конечно, знаете пофамильно каждого ученика в школе, я правильно понимаю? Не говоря уже о том, что класс никак не отреагировал на наше с вами появление.

— Ну может быть седьмой “А” немного проблемнее, чем все остальные, — отвечает неопределенно.

— Немного? — уточняю.

— Да немного, Марина Евгеньевна.

— А разве за драки у нас не положено исключение? Или как минимум предупреждение, в том числе родителям? Насколько я помню это одно из условий обучения здесь.

— Вы слишком категоричны, ну подрались мальчики, бывает, вы в школе не учились никогда?

— Они бы полкабинета разнесли, если бы пришли позже, — не соглашаюсь с ее доводами, — это не первый раз, да? То есть вы все-таки намерено подсунули мне этот класс.

— Марина Евгеньевна, в каждом классе есть свои нюансы. Учитель должен уметь найти подход.

— Да? — улыбаюсь. — Тогда почему бы не предложить руководство Мартыновой? Насколько я помню, у нее классного руководства нет?

— Ну хватит, Марин, ты излишне драматизируешь, Настя с ними успешно справлялась.

— Я только что видела, насколько успешно. Дисциплина отсутствует, элементарные вещи нужно доносить, знания по некоторым предметам, полагаю, соответствующие?

— Ты это на что намекаешь? — она вскидывает подбородок и недовольно косится на меня сверху-вниз.

— А я ни на что не намекаю, просто хочу еще раз напомнить, поблажек я делать не стану, и оценки завышать не буду. Олимпиады не олимпиады, математики они или космонавты, мне все равно. Все еще устраивает моя кандидатура?

— Марина Евгеньевна!

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на нее в упор. А нечего было утаивать от меня столь важные моменты, неужели правда надеялась, что я не догадаюсь или пойду на уступки?

— Идите работайте, — не придумав ничего, она разворачивается, собираясь оставить слово за собой.

— Я, кстати, не шутила, после урока этих двоих боксеров я отправлю к вам. Либо вы с ними проведете беседу, либо я вызову родителей.

Она тут же замирает, а я только убеждаюсь в своих догадках. Снова повернувшись ко мне лицом, Воскресенская недовольно кривит губы.

— Родители Кости Данилова сейчас за границей, Марина, люди они занятые, а что касается Бурова, — тут она делает длительную паузу, — поверь, Соколова, нам эти проблемы ни к чему.

После не слишком продуктивного разговора с Воскресенской, возвращаюсь в класс. К счастью в кабинете царят тишина и спокойствие, парты и стулья на месте, оставшиеся после драки целыми горшки — тоже.

Едва слышные перешептывания тут же прекращаются, стоит мне переступить порог.

Усмехаюсь, окидываю взглядом доставшихся мне семиклашек и иду к учительскому столу.

Сажусь на стул, убираю со стола свои вещи, портфель ставлю на пол, сумку убираю в небольшой шкафчик.. Включаю компьютер и снова перевожу взгляд на затихших в ожидании учеников.

Пока система прогружается, прокручиваю в голове слова директрисы.

“Нам эти проблемы ни к чему…”

И что это, собственно, должно значить? Объяснить Воскресенская, конечно, не потрудилась.

Только еще раз повторила с нажимом. И это даже не намек был, нет, а вполне себе открытый приказ не беспокоить занятого человека по мелочам.

Мелочь, надо понимать, это далеко не первая драка и неподобающее поведение. А также нарушение правил школы.

Подумаешь.

— Начнем, пожалуй, с переклички, — заставляю себя забыть о разговоре с начальницей и сосредоточиться на работе.

Открываю программу, клацаю по кнопкам и вывожу на экран список учащихся седьмого “А” класса.

— Афанасьев, — читаю первую фамилию и отвожу взгляд от экрана.

— Здесь, — подняв руку, отзывается рыжий мальчуган за третьей партой.

Я на секунду задерживаю на нем взгляд. Глядя на смешные веснушки на его пухлых щеках, так и хочется улыбнуться.

— Бабенко, — снова смотрю на класс.

Еще одна рука тянется вверх.

— Буров, — добираюсь до фамилии одного из драчунов и даже не удивляюсь, когда нехотя руку поднимает мальчик, совсем недавно прожигавший меня разъяренным взглядом.

Почему-то у меня даже сомнений не было в том, что именно темноволосый мальчишка с большими зелеными глазами, которого совсем недавно я за шиворот оттащила от противника, и есть тот самый Буров.

Александр, значит.

Ну, будем знакомы, Саша. И, надеюсь, с твоими загадочными родителями однажды тоже.

Естественно, слова Воскресенской я, отчасти, пропустила мимо ушей. Пропустила по одной простой причине — отсутствие контроля порождает в детях чувство вседозволенности.

Да и как классный руководитель — пусть и временный — я вполне имею право, и даже обязана познакомиться с родителями своих подопечных. В конце концов эти люди мне своих детей доверяют.

Продолжаю делать перекличку, и в какой-то момент краем глаза замечаю движение.

— Марина Евгеньевна, — вытянув руку, обращается ко мне ученица, — вы меня пропустили.

— Егорова, — я улыбаюсь девчонке, сидящей за первой партой, — вас, как и Данилова, я уже запомнила.

Она недовольно опускает глаза на лежащие на парте письменные принадлежности.

Второй драчун, услышав свою фамилию, мгновенно отрывает голову от парты. В отличие от своей одноклассницы, мальчуган не обратил внимание на пропущенную мною фамилию.

— А чего сразу Данилов, — восклицает недовольно.

— Олег, — произношу спокойно, — я повторюсь, на моих уроках, если кто-то хочет задать вопрос или высказаться, для начала должен поднять руку и дождаться разрешения, вас Егорова, это тоже касается.

Оба, насупившись, умолкают, а я тем временем продолжаю.

Наконец добравшись до последней фамилии, закрываю список и, взяв с пола портфель, достаю из него листы с заданиями.

— Новой темы у нас сегодня не будет, — объявляю, поднимаясь со своего стула.

Обхожу учительский стол, подхожу к первому ряду, расположенному вдоль больших окон, и принимаюсь раздавать задания.

— Сегодня у нас будет небольшая контрольная работа, — говорю, раскладывая листы по партам.

По классу мгновенно разлетается недовольный гул.

— Марина Евгеньевна, — я оборачиваюсь на знакомый голос, вытянув руку, Егорова дожидается разрешения продолжить.

— Слушаю вас, Егорова, — произношу, продвигаясь между рядами.

— Но сейчас же еще только четвертая неделя, Анастасия Викторовна не говорила, что у нас будет контрольная.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь и окидываю взглядом Егорову.

Девочка, вздернув небольшой носик и гордо подняв голову, сверлит меня взглядом в ожидании ответа.

Честно говоря, мне даже нравится эта ее уверенность.

— А это мой личный тест, Егорова.

— Но Анастасия Викторовна никогда не устраивала тесты, у нас были только контрольные, в конце четверти, — не успокаивается девчонка.

— Скажите, Катя, вы видите здесь Анастасию Викторовну?

— Н… нет, — едва заметно запнувшись, отвечает Егорова.

— В таком случае, какие еще вопросы?

— Но нас не предупреждали, — вздыхает Катя.

— А жизнь, Егорова, штука непредсказуемая, привыкайте. Это все?

Она кивает, явно не удовлетворенная моими ответами, но вопросов больше не задает и молча возвращается на место, позволяя мне продолжить.

— Итак, — заключаю, раздав задания, — до конца урока у нас осталось полчаса, этого времени как раз достаточно, чтобы вы выполнили задания. Приступайте.

Я уже догадываюсь, каким будет результат моей самодеятельности, но все еще надеюсь на чудо.

Возвращаюсь за свой стол, снова открываю список фамилий и начинаю просматривать успеваемость каждого по очереди. Оценки у абсолютного большинства неплохие, но что-то мне подсказывает — не совсем объективные, по крайней мере сомнения вызывают непрофильные предметы, в том числе мой.

Ознакомившись с информацией, закрываю окно и окидываю взглядом детей. Мое внимание привлекает не кто иной как Саша Буров. В отличие от остальных он даже не пытается сделать вид, что старается решить задания.

— Буров, вы уже закончили, или вам особое приглашение требуется? — обращаюсь в мальчишке.

Он сначала молчит, потом поднимает на меня взгляд и демонстративно отбрасывает ручку.

— Ну так что?

— Треш, — выдает вслух, покосившись на лист.

— И что же тут трешового по-вашему?

— Мы вообще не обязаны эту херню решать, — расходится малец, потом бегло осматривает слегка шокированных одноклассников.

— Вы так думаете? А вот в правилах школы прописано совсем другое, вам распечатать экземпляр?

— Да пофиг, — откинувшись на спинку стула, недовольно выплевывает Саша и в это время звенит звонок.

— Это для учителя, — говорю, прежде чем они успевают сорваться со своих мест, — листы мне сюда на край стола. Саша, Олег, а вы не торопитесь. У вас еще беседа с директором.

Если Данилов, выполнив мою просьбу, положил свою лист с контрольной на мой стол, то Буров…

Буров просто положил.

Да, Марин, ты уже даже мысленно выражаешься, как гопник с района.

— Я не пойду, — развернувшись, заявляет Буров.

У Данилова гонора, судя по всему, поменьше, а потому он пока помалкивает. Но явно согласен с одноклассником.

— Да что вы? — сложив руки в замок, я расслабленно откидываюсь назад. — Ну тогда выбирайте, либо вы беседуете с Анной Николаевной в ее кабинете, либо я беседую с вашими родителями в этом.

Олег, все еще помалкивая, мнется, а вот Буров только усмехается. Чертенок нахальный.

— А у меня нет родителей.

— Да заткнись ты уже, — не выдерживает Олег.

— Нет? — меня, признаться, его слова ввергают в легкий шок, но я не подаю виду.

— Умерли, — он разводит руками и смотрит так, будто вышел победителем из нашей небольшой перепалки.

— Но наверняка есть опекун, — произношу спокойно и холодно, стараясь унять внутреннюю дрожь, вызванную свалившейся на меня информации.

Явно ожидая от меня другой реакции, Буров меняется в лице. Недавняя уверенность сменяется легким смятением.

Дети в его возрасте пока не очень хорошо управляют собственными эмоциями.

— Вы его не вызовете, — не сдается.

— Хочешь проверить?

Молчит, прожигая меня своими большими зелеными глазами. Хочет ответить, я по взгляду вижу, да не решается.

— А теперь оба в кабинет директора, — пользуясь замешательством мальчишек, ставлю точку в нашем словесном поединке.

Недовольно фыркнув, первым из кабинета выходит Саша, следом за ним Олег.

Как только дверь закрывается, я позволяю себе выдохнуть. Ничего, у меня и не такие были.

Собираю со стола свои вещи, потом подхожу к парте, за которой сидел Буров и беру листок с контрольной. Как я и полагала, с пустыми полями для ответов.

Потом прохожусь беглым взглядом по остальным работам и, стиснув зубы, прикрываю глаза.

Ну что ж, родительскому собранию быть. И быть очень скоро.

Будут вам второстепенные предметы, Анна Николаевна.

Пока мысленно уговариваю себя успокоиться, на столе начинает вибрировать телефон.

На экране высвечивается сообщение от Тоньки. После уроков мы договорились встретиться в буфете.

Забрасываю в портфель работы учеников, достаю из стола сумку, кладу в нее телефон и выхожу из кабинета.

К моему появлению в буфете, Тонька уже сидит за столиком у окна.

— Привет, — я буквально падаю на стул, радуясь, что на сегодня это был последний урок.

— Привет, представляешь, у них закончились мои любимые пирожки, и вообще почти все закончилось, — начинает сетовать Тонька, поглядывая недовольно на буфетчиц.

Я улыбаюсь, глядя на подругу.

— Если ты очень голодная, то можем пойти в столовую, — предлагаю ворчащей подруге.

— Нет, не хочу, они уже поставили новую партию.

Я улыбаюсь и качаю головой. В этом вся Тонька.

— Ну, как прошел урок? — отпивая чай, интересуется Тоня.

Я вздыхаю и смотрю на подругу.

— Могла бы и предупредить, подруга называется, — сверлю ее взглядом.

— В смысле? — она сводит брови к переносице.

— Что это за детки.

— Да обычные дети, как все, — пожимает плечами Тоня, — ну может чуть более шумные, чем остальные.

— А ну да, профильный предмет, — закатываю глаза.

— Чего?

— Математика, говорю… Ты же ведешь математику.

— Угу, — Тонька уже смотрит на меня с опаской, — у тебя температура, что ли, Соколова.

— Да нет у меня никакой температуры, — отмахиваюсь, — просто…

— Что просто?

— Ну у них же явно завышены оценки по большинству предметов. Мне сегодня Воскресенская практически прямым текстом выдала, что биология не столь важна для физико-математического класса. Второстепенный предмет и мне, видите ли, не нужно перегибать.

— Но ведь это так, — пожимает плечами Тонька.

— Что прости?

— Ладно, Марин, ну не кипятись ты. Мы же не просто так их тестируем, когда они сюда поступают и распределяем по классам исходя из их предрасположенности.

— То есть химикам с биологами математику в таком случае знать не надо, да? — щурюсь, глядя на подругу.

— Ну это другое, — хохтнув, заявляет подруга.

— А, ну да, королева наук.

— Ладно тебе, Марин, просто относись к этому немного проще, у тебя есть профильные старшие классы, а этим достаточно базы.

— Так у них и базы нет, Тоня, — вздыхаю возмущенно, — если бы…

Я замолкаю, когда мой взгляд останавливается на входе в буфет. Точнее на фигуре возле этого самого входа.

Огромной, широкоплечей фигуре.

На секунду мы встречаемся взглядами, а после, спохватившись, я спешно отворачиваюсь.

— Ты чего? — интересуется Тонька, собираясь обернуться.

— Не поворачивайся, — цежу сквозь зубы, а сама кошусь на вошедшего мужика.

Кажется, особого внимания на меня он не обратил. Слежу, как он подходит к холодильниками и что-то говорит буфетчице.

— Да что такое-то? — не выдержав, Тонька все же оборачивается. — Оо, эээ… не, подруга, я, конечно, советовала тебе найти мужика, но туда даже не думай, — снова повернувшись ко мне, посмеиваясь произносит Тонька.

— Ч…что?

— Говорю, не думай даже смотреть в ту сторону, Буров не по твою душу, — она подмигивает.

— Б…Буров? — я чувствую, как округляются мои глаза.

— Ах да, я все время забываю, что тебя кроме химии с биологией ничего не интересует.

— Погоди, а Саша Буров…

— Ну да, — она пожимает плечами, — это его дядя.

— Д…дядя?

— Марин, он мужик симпатичный, конечно, но ты это, притормози…

Нет, ну я просто не могла так вляпаться. Это бред какой-то. Кошмар наяву.

А может я сплю?

— Тоня.

— И вообще, работу и личную жизнь смешивать не стоит, — в свойственной ей манере продолжает тараторить Тонька.

— Тонь, помолчи.

— Что? — она моргает удивленно.

— Это он.

— Кто он?

— Ну медведь…

— Соколова, ты бредишь, что ли, — она протягивает ладонь к моему лбу.

— Да перестань ты, — шиплю я, отстраняясь, — этот тот мужик из клуба, ну тот с которым я…

Пока на лице подруги сменяются десятки эмоций, я снова кошусь на здоровяка.

К счастью, кажется, он меня не узнал. Впрочем, признать во мне роковую красотку из клуба сейчас задача практически непосильная. В который раз хвалю себя за то, что не имею привычки краситься на работу и в повседневной жизни предпочитаю очки и собранные в пучок волосы.

— Ты… то есть… охренеть, — запинаясь выдает Тоня, — ты хочешь сказать, что ты с ним, что ты с Буровым? Охренеть…

— Да тише ты.

— Ты уверена, что это он?

— Да, Тоня, я, блин, уверена!

— Пипец…

— Не то слово, Тонь, не то слово, — вжав голову в плечи, будто это хоть как-то должно было помочь мне скрыться из поля зрения здоровяка, произношу практически шепотом.

Лишь бы не узнал. Лишь бы только не узнал.

— То есть подожди, — Тонька хватается за виски, несколько раз моргает, потом вздыхает громко и продолжает: — ты уехала из клуба с Буровым, провела с ним ночь и сбежала от него утром?

— Обязательно было это говорить? — смотрю на подругу с укором.

Все это даже в моей собственной голове звучало ужасно. Я, правда, думала, что хуже уже просто быть не может, но, как оказалось, жизнь любит сюрпризы.

Когда я успела так засорить свою карму, что высшие силы решили отыграться на мне по полной программе?

А впрочем, очень удобно, конечно, винить провидение в своих ошибках.

— Ну а что, — недоуменно говорит Тоня, а я аккуратно слежу взглядом за мужчиной.

Работница буфета как раз выносит большой поднос с новой партией любимых Тонькиных пирожков. Медведь тем временем просовывает руку под пиджак и вынимает из кармана бумажник, потом с невозмутимым видом берет из рук буфетчицы протянутый бумажный пакет с пирожками.

Я сама не знаю, зачем наблюдаю за этой сценой вместо того, чтобы отвернуться и просто дождаться пока он уйдет.

А Буров, словно нарочно, совсем не торопится, убирает бумажник на место, потом медленно заворачивает край пакета и ставит его на столешницу. Следом достает из кармана брюк телефон. Судя по всему, несколько секунд читает какое-то сообщение и кладет мобильник в карман.

Уходить все еще не торопится, наоборот, вдруг начинает осматриваться, бросает взгляд на наш столик.

Да вашу ж мать!

Я снова сталкиваюсь с ним взглядом.

Тонька продолжает что-то говорить, я слов не разбираю, но начинаю отчаянно кивать, сместив взгляд на подругу.

Однако, как ни стараюсь сосредоточиться на словах Тоньки, все равно ощущаю на себе пристальный взгляд. Хоть тресни, даже не глядя на Бурова, я уверена, что он продолжает смотреть в нашу сторону.

Неужели все-таки узнал?

Да ну нет, нет же. Не мог просто!

Я в тот день изменила не только собственным принципам, но и привычкам. Тонька тогда на славу постаралась, чтобы сделать из меня совершенно другого человека. Я даже волосы распустила, чего уже давно не делаю, а подруга хорошенько поколдовала над макияжем, сотворив тем самым из скромной училки женщину-вамп. И это я не преувеличиваю ни капли. Я когда на себя в зеркало взглянула, первое о чем подумала — срочно все смыть.

Но Тоне каким-то совершенно чудным образом удалось уговорить меня оставить все как есть, она ведь старалась, и потом, красиво ведь вышло, ярко, но не вульгарно. С этим, безусловно, нельзя было не согласиться. Что-что, а вкус у Тоньки всегда был отменный.

Еще в школе она то и дело колдовала над макияжем одноклассниц и девчонок из параллельных классов.

Возможно, в другой жизни из нее бы вышел какой-нибудь звездный стилист, широко известный на всю страну, а то и не только на страну, но девочка Тоня решила иначе.

В общем, не мог он меня узнать, к тому же нетрезвый был.

— Ты вообще меня слушаешь? — в какой-то момент до уха доносится недовольное шипение Тоньки.

Видимо, мои кивания и отсутствующий взгляд начинают ее раздражать.

— Нет, — сознаюсь честно, не видя причин лгать.

В конце концов, кто если не Тонька как нельзя лучше понимает, в каком я сейчас состоянии. Да что там я, у нее вон самой глаза как расширились, так обратно и не сузились.

— Понятно, — заключает печально и ведет плечом, абсолютно точно собираясь снова обернуться.

— Даже не думай, — я останавливаю ее прежде, чем она успевает развернуть корпус.

Мысленно же молюсь, лишь бы он просто поскорее ушел.

Как ни стараюсь не смотреть в сторону местоположения медведя — почему-то теперь эта кличка окончательно оседает у меня в голове, — но боковым зрением все равно улавливаю движения.

И вот что мне совершенно не нравится, так это то, что Буров, кажется, делает шаг в нашу сторону. Сначала я даже надеюсь, что мне показалось, но спустя пару секунд теряю остатки этой самой надежды, потому что медведь, чтоб его, в самом деле направляется к нам.

И, наверное, еще немного и я бы окончательно потеряла веру в благосклонность высших сил, но именно в этот момент у Бурова зазвонил телефон.

Дальше все происходит будто в замедленной съемке, медведь отвечает на звонок, потом круто разворачивается, берет на ходу свой пакет с пирожками и…

Выходит из буфета!

— Господи, ты существуешь! — выдыхаю с огромным, нет просто громадным облегчением и буквально развалилась на стуле.

Ладонями прикрываю лицо и слышу грохот собственного сердца. Так и инфаркт словить можно.

— Дааа… подруга, умеешь ты удивить, — Тонька поднимается со стула, — я за пирожками, а потом жду подробностей.

Я не успеваю ничего сказать, подруга быстрым шагом направляется к раздаче.

Офигеть. Нет, это даже не офигеть, это просто охренеть!

Во что я вообще ввязалась? Ну кто меня просил соглашаться на это долбанное классное руководство?

Я вдруг вспоминаю слова Воскресенской. Вот теперь они не кажутся мне такими уж неправильными. А ведь и правда, зачем беспокоить занятых людей?

Правда ведь?

Я несколько мгновений убеждаю себя в том, что мне действительно совсем не обязательно так рьяно проявлять инициативу, к тому же речь идет о каких-то паре месяцах. Мне вот зачем вообще напрягаться? Пусть этим кто-то другой занимается.

Продолжаю себя убеждать, да не выходит. Доводы вроде логичные и разрешение от начальства имеется, да что там разрешение — прямой приказ, в в каком-то смысле, а я все равно через себя переступить не могу. Принципы.

Нет, не смогу я спустя рукава свою работу делать.

Лучше ее вообще не делать.

А может мне и вовсе уволиться? Не такая уж и плохая идея. Все равно меня коллектив не любит. Да и в обычной школе мне неплохо было, возьму две смены, репетиторство опять же…

Пока раздумываю, возвращается Тонька с подносом, на котором тарелка с горой пирожков и два стакана с компотом.

А мне сейчас совсем не компот требуется.

— Так, ну давай рассказывай, — щурится Тонька.

— Я уже все рассказала.

— Не не не, стоп, подруга, одно дело какой-то неизвестный мужик, и совсем другое — Михаил Буров.

Я невольно прыскаю со смеху. Серьезно? Нет, серьезно?

Михаил? Михаил Буров.

Вот уже действительно ситуация, когда все сошлось.

— Ты чего? — прожевывая кусок пирожка, Тонька смотрит на меня как на умалишенную.

— Ничего, это истерика уже, Тонь, я забыть об этом хочу, и вообще.

— Ну ты хотя бы скажи, насколько он хорош.

— Тоня!

— По шкале от одного до десяти? — не сдается подруга. — Ну тебе жалко, что ли?

— Тоня, блин.

— Просто назови цифру.

— Одиннадцать, — я роняю голову на стол и закрываю ее руками, будто боюсь, что потолок над нами вот-вот обвалится.

Тонька в ответ присвистывает.

— Так, еще один вопрос…

— Тоня, я тебя умоляю, хватит.

— Ну, Марин, а размерчик как?

— Ты издеваешься, что ли! — восклицаю, подняв голову.

— Ну а что? Пятнадцать хотя бы есть?

— Я что, по-твоему, линейкой измеряла?

— Ой, ну давай на понятном тебе языке.

— Чего? — теперь моя очередь смотреть на нее как на больную.

— Корнишон, морковка, баклажан? — она начинает откровенно ржать.

— Ой, ну тебя.

— Да ладно тебе, ну чего ты покраснела-то, все взрослые люди. Полагаю, не корнишон, как-то не стыкуется.

— Тоня!

— Не корнишон же?

— Нет, — поверить не могу, что вообще продолжаю вести этот разговор.

— Ладно, мое любопытство в принципе удовлетворено, но все равно, шок. Это ты, подруга, конечно, умудрилась. А вот теперь давай серьезно…

— Кошмар, я переспала с дядей ученика, — сокрушаюсь, не слушая подругу.

— Боюсь, это не все, — добивает меня Тоня.

— Это еще что значит?

— Это значит, что надо хоть немного интересоваться сплетнями и к коллективу ближе держаться.

— Мне не надо, давай ближе к делу.

— Во-первых, он не просто дядя Саши Бурова, он его законный и единственный опекун.

Значит все-таки не выдумывал.

— А с родителями что?

— Умерли, — спокойно отвечает подруга, а у меня внутри что-то екает.

— Ты сказала во-первых, а во-вторых?

— А во-вторых, он в совете учредителей и, можно сказать, самый крупный спонсор, не считая Измайловых, но ты не в курсе кто это, да?

Я бы лучше и дальше была не в курсе. Работала бы себе, получала зарплату и все на этом.

— Но и это еще не все… Когда родители Саши погибли, это незадолго до твоего прихода случилось, он оказался вроде как единственным родственником. Тут у нас многие поначалу хотели привлечь внимание завидного холостяка, как только он появился.

— Удивительно, — не без иронии вставляю я свои пять копеек.

— Угу, только типом он оказался не очень приятным, грубый, вечно недовольный, и слышать лишний раз ничего не желает о проблемах с его подопечным. Мол, мы тут достаточно получаем, чтобы быть профессионалами и не надо перекладывать ответственность за свою несостоятельность на родителей, — продолжает Тонька, — это, кстати, цитата. Еще было что-то про задницы, и то, что надо меньше ими крутить на рабочем месте, и лучше на это место мужиков взять, раз все так запущено.

Чем больше я слушаю Тоньку, тем меньше мне хочется лишний раз контактировать с Буровым.

— В общем, у всех моментально отпало желание привлечь его внимание, к тому же, о нем ходят нехорошие слухи.

— Это какие? — сглатываю вставший посреди горла ком.

— Поговаривают, что с криминалом связан и руки у него в крови собственного брата и его жены, ну то есть родителей Сашки.

— Ч…чего? — на этом моменте я давлюсь собственной слюной.

— А вот того, но ты этого не слышала, а я не говорила, еще не хватало проблем, и вообще, вот об этом забудь, зря я ляпнула, конечно. Это я на эмоциях, потому что охренела знатно сейчас.

— Да погоди ты тарахтеть, — рявкаю на подругу, потому что ее совершенно точно понесло, — так с чего такие слухи пошли?

— Да не знаю я, Марин, просто там какая-то нехорошая история была, вроде как этот Буров вообще жил где-то далеко от наших мест, то ли на Сахалине, то ли еще где, а потом объявился внезапно, как раз незадолго до смерти брата, и вроде как бизнес у того отжал, не без помощи своих криминальных связей. Турбаза, что ли, в общем, какое-то прибыльное дело, а потом машина его брата вроде взорвалась, поговаривают, что взрывчатка. Сашке повезло, его там не было. Хотя черт его знает, повезло ли…

У меня складывается впечатление, что я вдруг оказалась в каком-то боевике. Рассказанное подругой практически приводит меня в ужас. Если все это правда, то в то утро все могло закончиться не так хорошо.

— В общем, Марин, держись от него как можно дальше и постарайся с ним больше не спать, пусть там даже не корнишон и одиннадцать по десятибалльной.

— А то ж я собиралась.

— Я серьезно. Правда, если он тебя узнал…

Я вздрагиваю, вспомнив, как совсем недавно он собирался подойти к нашему столу. Но ведь он не обязательно ко мне шел, правда? Может с Тонькой хотел о чем-то поговорить.

— Надеюсь, что не узнал.

— Вообще не должен был, — подруга осматривает меня критическим взглядом, — я впервые рада этом твоему стилю “офисная мышь”.

Михаил

За сутки до событий в школе.

— Михаил Юрьевич, ну как вы себе это представляете? — из трубки доносится голос Воскресенской. — Я уже нашла замену Анастасии Викторовне, только согласовать осталось детали. Да и Соколова, по моему мнению, не самый лучший кандидат.

— Анна Николаевна, — потираю виски, желая унять долбящую боль, — при всем уважении, в этом вопросе ваше мнение меня не интересует.

Рядом усмехается Глеб.

Бросаю на друга предупреждающий взгляд и снова утыкаюсь в дело училки.

— Она не согласится, — с заметным отчаянием в голосе, Воскресенская все еще пытается возражать.

— Значит сделайте так, чтобы согласилась. Вам напомнить, какую должность вы занимаете?

— Я вас поняла, Михаил Юрьевич, — вздыхает обреченно.

— Я на это надеюсь, всего доброго, — сбрасываю звонок.

Нещадная боль в башке не дает сосредоточиться на написанном.

— Я так и не понял, Бурый, нахрена все это? — Глеб смотрит на меня, как на умалишенного.

Я бы на его месте тоже пальцем у виска покрутил. Я, впрочем, и покрутил, когда после тяжелого развода он вдруг снова решил влезть в отношения, ко всему прочему с едва знакомой девицей.

Глеб тогда вполне ясно дал понять, что меня это не касается и Альку задевать, даже мысленно нельзя. Я это принял. Да и Алька в итоге вполне нормальной бабой оказалась. Добренькая. Айболит в юбке.

— Нет серьезно, Мих, ты меня в семь утра из объятий жены выдернул, так что я как минимум должен понимать, что это было не зря.

— Отвали, — отмахиваюсь, переворачивая страницу.

Тянусь к кружке с кофе и морщусь от обилия сахара.

— Ты сюда все содержимое сахарницы засыпал?

— Вообще-то, это ты должен был мне кофе делать, а не я за тобой ухаживать, я тут гость.

Ничего не отвечаю, потому что сил нет, голова трещит и просто лень. В третий раз перечитываю одно и то же, будто там что-то новое появится.

Соколова Марина Евгеньевна, значит.

Учитель химии и биологии. Разведена.

Я даже удивился, когда, проснувшись утром, не обнаружил рядом девицу из клуба.

Может иной раз бы обрадовался, но сегодня это открытие никакой радости не принесло. Напротив, задело. И черт его знает, что на меня нашло.

Убедившись, что квартира пуста и от случайной незнакомки не осталось и следа, я сделал самую тупую вещь, какая только могла прийти в голову.

Решил ее отыскать.

Невзирая на раннее время и выходной день, набрал Глеба. Кому еще звонить в таких случаях, если не менту, пусть и бывшему.

Он, конечно, звонку моему не обрадовался, даже послал сначала и скинул. Правда, потом сам перезвонил, матом покрыл, но выслушал. Спустя четыре часа лично заявился.

— Так и будешь молчать? Я между прочим из-за тебя людей напряг.

— Я в курсе, буду должен.

— Это само собой, — самодовольно кивает старый друг, — но вопрос не в этом. Зачем тебе эта девица? Только не говори, что за одну ночь влюбился, — Глеба эта ситуация явно забавляет.

А у меня ответа на его вопрос нет. Я на него пока даже себе не ответил.

— Да ладно, Мих, отношения же вообще не про тебя история, — не успокаивается Самойлов.

— Не про меня, — подтверждаю, скорее просто для того, чтобы он отвязался.

Я в принципе ко всему был готов, но все равно знатно охренел, когда открыл принесенную Глебом папку.

Серьезно? Училка?

Меня не столько даже профессия ее удивила, сколько место работы.

Я не так часто бываю школе, просто потому что времени нет, да и по большей части бессмысленно это. Там и без меня заинтересованных в процветании достаточно. Потому училку эту я, конечно, в глаза не видел до вчерашнего вечера.

Об успеваемости Санька я и так все знаю, для того существуют электронный дневник и периодическая внезапная проверка знаний дома. Он, конечно, по-прежнему со мною воюет, не без этого.

В общем, как прочел почти любезно предоставленную мне информацию, сразу, не думая даже, набрал номер Воскресенской, так сказать, восполнить пробелы в уже имеющейся у меня информации. От директрисы узнал, что Марина Евгеньевна преподает только у старших классов. Но это дело поправимое. Преподаватель, по словам самой же Воскресенской, отличный, оно и ясно, другую бы держать не стали, только строптивый.

Это я и так понял. С утра. Судя по тому, как резво она испарилась из моей квартиры.

Все само сложилось как нельзя лучше. Одна сама ушла, осталось только другую на ее место поставить.

На кой черт оно мне было надо? Сложно сказать. Не люблю я незавершенные дела. А это как раз такое, незавершенное.

— Ладно, я так понял, ты на мой вопрос и сам ответа не знаешь, — прерывает молчание Глеб.

Я уже успел забыть о его присутствии.

— Саня-то как? — меняет тему.

— Нормально, продолжает видеть во мне врага.

— Конечно, он же тебя не видит практически, пацану внимание нужно.

— Как и бизнесу, я не могу разорваться. У него есть все, о чем только любой ребенок пожелать может, — качаю головой, понимаю, конечно, что чушь несу, и прав Глеб на самом деле.

И я пытался даже наладить отношения с племянником, но он только сильнее в себе замыкался, поначалу даже гадил на зло. Сейчас все немного наладилось.

— Он семью потерял, Мих, — тихо напоминает Глеб.

— Я тоже.

У меня перед глазами все еще стоит горящая тачка Андрея.

В такие минуты человек не способен мыслить рационально. Да вообще никак не способен. Мне когда пацана вручили, я понятия не имел, что делать с ним. Я ж не знал его почти. Да и сейчас не знаю.

— Мих…

— Да все я понимаю, Глеб, стараюсь как могу. Но и бизнес я пустить на самотек не могу, дел куча, мое присутствие требуется практически постоянно.

— Все-таки решил расширять базу?

— Решил, — киваю.

По лицу Глеба вижу, что ему эта затея не нравится.

— А пацан среди нянек да водителей расти будет? — смотрит на меня укоризненно.

— Не могу я сейчас стройку остановить, когда наконец все разрешения получены. Мы к этому два года шли, я жопу не для того рвал, чтобы сейчас все бросить.

— А может жопу рвать надо было не стройки ради?

— Андрюха этого хотел, все, Глеб, заканчивай на чувство вины давить.

— Андрюха хотел, чтобы его сын счастлив был.

Я ничего не отвечаю, только стискиваю челюсти и тщетно стараюсь не замечать зияющую в груди дыру.

— Я для него все и делаю.

— Как знаешь, — Глеб пожимает плечами, но я вижу, что не согласен он с моими доводами. — Уверен, что вот эта твоя многоходовочка хорошая идея? — кивает на бумаги.

— В смысле?

— Помнится, ты весь преподавательский коллектив грозился на мужиков заменить, — припоминает события двухгодичной давности.

Я не знаю, с чего я после смерти брата больше охренел. С того, что мне сына его доверили, или с того, что впридачу к нему мне досталась доля во самодеятельности под названием “частная школа”.

— Ты это к чему мне припомнить решил?

— Да ты выразился тогда, интересно: ходят, задницами крутят, вместо того, чтобы работу работать, — на этой ноте Глеб начинает откровенно ржать.

— Потому что нехер было задницами крутить. Это школа, а не передача “Давай поженимся”.

Меня тогда просто чисто по-человечески выбесили попытки привлечь мое внимание. Я только брата со снохой похоронил, Санек родителей потерял, а тут эти… Тьфу, блин.

— Ну как минимум для одной задницы ты только что сделал исключение, — забавляется Самойлов, — не боишься, что мадам детишек совратит?

— Чушь не неси.

— А как же моральный облик преподавателя? Походы в клуб, ай-ай-ай.

— Это не преступление, молодая баба, ничего удивительного, что она ходит в клубы.

— Ну надо же, — тянет, довольно скалясь, — смотрите-ка, наш Бурый поплыл.

— Ты говори, да не заговаривайся.

“Сегодня Татьяна Михайловна уволилась, я надеюсь ты доволен?”

Отправляю сообщение, глушу двигатель, откидваюсь на спинку кресла и устало закрываю глаза.

Ну почему так сложно-то? Это же пацан тринадцатилетний. Я с чиновниками, даже с самыми упертыми, нахожу общий язык, а к родному племяннику вот уже два года подход отыскать не могу.

Сколько еще я так протяну?

Каждые два месяца искать новую няньку? В этом городе скоро закончатся претенденты. Да и не то чтобы к нам очередь из желающих выстраивалась, нет, совсем наооброт. От нас бегут, сверкая пятками, и никакие деньги тому не помеха.

Вот последней, Татьяне Михайловне, я всерьез предлагал повысить оклад в два раза. В два! И все официально ведь, со всеми причитающимися бонусами.

Нет, не согласилась.

Корчагин еще отпросился так невовремя.

Ответа на мое сообщение я не дожидаюсь. Смотрю на часы, урок уже должен был закончиться.

Впрочем, может все это и к лучшему.

Все равно ведь собирался в школу заглянуть.

— Михаил Юриевич, давно вас не видно было, — охранник прикладывает к турникету свою карту.

— Да времени нет совсем, — вхожу на территорию школы, пожимаю протянутую мне руку. — Обыскивать будешь? — усмехаюсь, разводя руками.

— Надо, — он пожимает плечами, — сами знаете, правила, исключений не делаем, — виновато добавляет Петя.

Я киваю. Знаю, конечно, сам был среди инициаторов введения этих правил.

Пока Петр сканирует меня металоискателем, набираю номер своего балбеса. Сначала слышу пару длинных гудков, а потом Санек совершенно очевидно сбрасывает мой звонок.

Гаденыш.

— Все? — уточняю, когда Петя отходит от меня на шаг.

— Да, Михаил Юрьевич, проходите.

— Не надоело тебе еще протестовать? — смотрю на парня. — С отцом так и не помирился?

— Нет, и не собираюсь, пусть своими деньгами подавится, — довольно улыбаясь, отвечает Петя.

— Ну смотри, — хлопаю парня по плечу, — ладно, увижу его, передами от тебя привет.

— Это совсем не обязательно, — произносит мне в спину, а я усмехаюсь.

Знал бы парень, как папаша им гордится.

Вхожу в здание, осматриваюсь, и как на зло чувствую доносящийся из буфета запах. Пустой со вчерашнего вечера кишечник мнгновенно издает неприличные звуки.

По холу снуют ученики, на всякий случай всматриваюсь в лица, в поисках знакомых. Естественно ничерта не нахожу и снова набираю Санька. Засранец сбрасывает.

Черт с ним, все равно из школы никуда не денется. Ответит или перезвонит, как миленький.

В очередной раз вспомнив о том, что не жрал со вчерашенего дня, разворачиваюсь и иду в буфет.

Что столовая, что в буфет в школе, естественно, приличные, учитывая, сколько бабла во все это дело вливается.

Убедившись, что бумажник при мне, вхожу в буфет. В помещении практически никого нет, кроме работницы и двух дамочек за столиком у окна. Оно и не удивительно, в столовой выбор побольше будет.

Я уже собираюсь направиться к раздаче, как взглядом цепляю знакомую фигуру.

На ловца и зверь бежит?

В одной из дамочек узнаю Марину Евгеньевну.

Она застывает на несколько секунд, на меня в упор смотрит, потом резко отводит взгляд и отворачивается.

Выглядит она сегодня совсем иначе, конечно. Приличнее. Строгий костюм, рубашка, застегнутая на все пуговицы, какой-то совершенно дебильный пучок на голове, очки на пол-лица, ни намека на макияж.

И не будь у меня такой хорошей памяти на лица, я бы наверняка не узнал ее.

Она больше не смотрит в мою сторону, делает вид, что увлечена разговором с подружкой. Неплохо, кстати, играет, но я уверен, почему-то, что меня она все-таки узнала.

Ладно, Марина Евгеньевна, мы с тобой еще пообщаемся.

Подхожу к раздаче, буфетчица как раз выносит партию пирожков.

— Добрый день, — здоровается женщина.

— Добрый, — киваю на поднос, — с чем?

— Эти с мясом, вот эти с картошкой, — указывает пальцем сначала на один ряд, потом на другой.

— Давайте четыре с мясом и два с картошкой.

Она кивает, берет из стопки бумажный пакет, кладет в него пирожки. Достаю из кармана кошелек, вынимаю из него купюру и протягиваю женщине.

— Сдачи на надо.

Беру из ее рук пакет и чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

На экране мобильника высвечивается уведомление, открываю сообщение и бегло просматриваю текст.

“Я у директора, все нормально, я перезвоню”.

У директора, значит. Усмехаюсь самому себе, в голову тут же закрадываются подозрения. Я уже не помню, когда в последний раз Санек попадал в кабинет директора. Да что там, даже учителя не жаловались, лишний раз. Я давно дал понять, что не стоит этого делать.

Не верю я в совпадения.

Это забавно даже.

Снова бросаю взгляд на столик у окна, присматриваюсь к подружке училки, узнаю в ней математичку Санька. Как там ее? Антонина Федоровна вроде?

Решаю, что, пожалуй, есть смысл подойти поздороваться. Просто хочется посмотреть на реакцию беглянки.

Спровоцировать, может быть.

Я ее сейчас наверняка врасплох застал. В следующий раз этого эффекта не будет.

Уже делаю несколько шагов к столику, как в кармане начинает звенеть мобильник. Мысленно выругавшись, отвечаю на звонок.

— Да, Сань.

— Ты что-то хотел? — недовольно бухтит в трубку племяш.

— И тебе привет, к буфету подойди.

— Эээ… к какому?

— У вас много буфетов в школе?

— Ты в школе что ли?

— Нет на Марсе.

— Щас приду, — отвечает коротко и сбрасывает звонок.

Над его манерами в самом деле неплохо бы поработать. Убираю телефон в карман, окидываю взглядом беглянку и, взяв свой пакет с пирожками, выхожу из буфета.

Ладно, Марина Евгеньевна, выдыхай на сегодня.

Санька появляется минут через пять.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает с претензией.

— Ты не оборзел? Гонор поубавь, — осаждаю его, — что у тебя еще сегодня из уроков?

— Физра, — отвечает нехотя.

Киваю. Физру в принципе можно один раз пропустить.

— Ладно, поехали.

— Куда?

— Тебе в рифму ответить?

— А где Паша?

— В Караганде, на держи, — отдаю ему пакет, он тут же его разворачивает и достает пирожок.

Из школы выходим молча, я только его почавкивание слышу.

— На заднее сидение, — торможу его, когда он собирается открыть дверь.

— Ну дядь Миш.

— Я сказал на заднее.

Сажусь в машину, пристегиваюсь, в зеркало наблюдаю за Санькой.

— Ничего мне рассказать не хочешь?

— А должен?

— Сань, ты издеваешься надо мной? Я где сейчас найду человека, чтобы за тобой присморел? Татьяна Михайловна ушла, ты зачем ее довел?

— Не доводил я ее, и вообще, мне не нужна нянька, я уже взрослый. Я могу сам посидеть дома.

— Взрослый, ты с голоду помрешь быстрее.

— Я доставку закажу.

— Ишь какой шустрый, а деньги ты где возьмешь?

Молчит, смотрит на меня насупившись.

— То-то и оно. Со мной на базу поедешь, завтра я тебя сам в школу привезу.

— Ну дядь Миш, я правда один могу…

— Сань, вот не беси меня сейчас, а… У директора по какому поводу был?

— Не важно, — отворачивается к окну.

— Я ведь и позвонить могу.

— Подрался, — отвечает, но на меня не смотрит.

По крайней мере врать не пытается.

— Училка новая отправила к директору, чокнутая, — сопит себе под нос, подтверждая мою догадку.

— Ты за языком-то следи.

— Да мы не дрались даже, так, поспорили.

— Поспорили? Еще что-нибудь мне знать надо?

Он не спешит отвечать, а я нутром чую, что драка — это не все.

— Контрольную она устроила.

— Кто?

— Училка новая, она теперь у нас еще и классухой будет.

— Классным руководителем, — поправляю засранца, — и что контрольная?

— Я ничего не написал, — выдает нехотя.

— Не выучил?

— Нет, просто не написал.

Я вздыхаю, по крайней мере характер свой он не только мне показывает.

— И почему, позволь поинтересоваться?

— Не захотел, да блин, говорю же, чокнутая. Пришла, раздала какие-то листки с вопросами. Зачем мне вообще эта биология? — продолжает бурчать.

— Я тебе щас дам, зачем, есть, значит надо.

— Угу, — мычит в ответ, а я, почему-то, преисполняюсь уверенности, что с Мариной Евгеньевной мы очень скоро встретимся, и отнюдь не по моей инициативе.

— Двойка будет, исправишь, но не сразу.

— В смысле? — тут же поворачиват голосу.

— В прямом.