Усадьба леди Анны

Очнулась я не сразу. Сознание возвращалось медленно, будто выныривая из густого, тягучего киселя. Первым делом я ощутила толчки — мерные, убаюкивающие, от которых муть в голове становилась только гуще. Меня покачивало, и это было неприятно, словно внутренности мои ехали отдельно от тела.

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Деревянные стенки, обитые потемневшей кожей. Узкое окно, за которым мелькали размытые тени деревьев. Карета. Я в карете. Напротив и рядом со мной сидели люди, но я не могла заставить себя посмотреть на них — лица казались размытыми пятнами.

Голова… она была чужой. Тяжелой и пустой одновременно, как пересохший колодец. Я попыталась ухватиться за хоть какую-то мысль, за воспоминание: кто я? Откуда? Куда меня везут? Но в ответ была лишь звенящая пустота и глухая боль в висках.

Взгляд упал вниз. Между моих ног, зажатый туфельками, стоял саквояж. Потертая коричневая кожа, медные застежки в виде цветков с шипами. Мой? Должно быть, мой. Рука сама собой легла на потрескавшуюся ручку, и это движение отозвалось во всем теле странной, щемящей тоской.

Лошади всхрапнули, карета дернулась и замерла. Тишина после стука копыт показалась оглушительной. Снаружи раздался скрип козел и зычный голос возницы:

— Прибыли! Усадьба «Лортвийские розы»!

Название больно кольнуло где-то под ложечкой, но не зажгло никакого узнавания.

— Эй, миледи, — раздалось откуда-то сбоку. Голос был сиплым, равнодушным. — Вам выходить. Приехали.

Я повернула голову. Сосед, закутанный в серый плащ с капюшоном, скрывающим лицо, кивком указал на дверцу. Он не смотрел на меня, словно я была пустым местом, частью каретного интерьера.

— Выходить? — мой собственный голос прозвучал хрипло, незнакомо.

— Велено доставить. Доставили. Дальше — ваши заботы.

Я кивнула, подчиняясь какому-то внутреннему приказу, не имеющему ничего общего с волей. Тело двигалось само, словно заведенный механизм. Схватила саквояж за ручку — тяжелый. Открыла дверцу, чуть не потеряв равновесия, и ступила на подножку, а затем вниз, на утоптанную землю.

Карета тут же тронулась с места, обдав меня пылью и запахом конского пота. Я даже не обернулась ей вслед. Я смотрела вперед.

Передо мной возвышался дом.

Двухэтажный, сложенный из дикого серого камня, он когда-то, видимо, был красив. Теперь же казался вызовом этому хмурому небу. Окна-бойницы на первом этаже зияли пустотой, кое-где заколоченные досками крест-накрест. Крыша на правом крыле просела, и черепица лежала на земле кучами, похожими на осенние листья, только серые. Вокруг, вместо обещанных роз, стеной стоял высокий, по пояс, бурьян да голые, скрюченные стволы кустарника, больше похожие на скелеты.

Ветер, резкий и холодный, прошелся по моей спине, заставляя поежиться. Я подняла взгляд выше, на фронтон. Там, еле различимая на потемневшем камне, виднелась старая резная роза, растрескавшаяся от времени, и уродливый железный флюгер в виде дракона, жалобно скрипевший на ветру.

Я стояла посреди запустения, сжимая ручку саквояжа, и чувствовала себя такой же покосившейся и забытой, как эта усадьба. В голове пульсировала одна-единственная, ничем не подкрепленная мысль, пришедшая из ниоткуда: это неправильно. Здесь что-то не так. И дело было не только в полуразрушенных стенах.

Я сделала шаг вперед. Сухая трава зашуршала под ногами, словно предупреждая: «Не ходи». Но идти было некуда, кроме как к этой двери, обитой ржавым железом.

Я подошла и подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Тишина. Только ветер и скрип флюгера. И вдруг мне показалось, что за одним из заколоченных окон второго этажа кто-то стоит и смотрит прямо на меня.

Я постучала. Звук получился глухим, ржавое железо даже не звякнуло, а словно всосал в себя удар. Тишина за дверью стала ещё гуще, если это вообще было возможно. Я уже хотела постучать снова, когда услышала шаркающие шаги и лязг отодвигаемого засова.

Дверь со скрипом отворилась внутрь, явив взгляду полумрак прихожей. Запах сырости, старой золы и ещё чего-то кислого, травяного, ударил в нос. В проёме стоял сгорбленный старик в засаленном камзоле, когда-то бывшем зелёным. Он молча поклонился и отступил в сторону, давая мне пройти.

Я перешагнула порог.

Внутри оказалось не лучше, чем снаружи, а может, даже хуже. Холл, в который я попала, был огромным, под стать двухэтажному дому. Высокий потолок терялся в темноте, и лишь тусклый свет из мутных окон пробивался сквозь пыль. Пол когда-то был выложен каменными плитами, но теперь многие из них треснули, а кое-где и вовсе отсутствовали, обнажая утрамбованную землю. Мебель — пара стульев с продавленными сиденьями и длинный стол у стены — покрыта слоем пыли и паутины. На стенах висели тёмные пятна — то ли картины, то ли просто следы сырости.

И посреди этого запустения, выстроившись в ряд, стояли трое.

Они поклонились одновременно, словно репетировали этот жест сотни раз. От этого зрелища мурашки пробежали по спине.

Первый — тот самый старик, что открыл дверь. Он шагнул вперёд и снова поклонился, на этот раз ниже.

— Мирк, — прошамкал он беззубым ртом. — Конюх. Если лошадь когда появится, значит.

Второй была девушка, почти девочка, в сером платье и белом переднике, который казался неестественно чистым на фоне всеобщей грязи. Русые волосы убраны под чепец, глаза опущены в пол.

— Астер, — пискнула она, приседая в книксене. — Горничная. Я… я буду вам прислуживать, госпожа.

И, наконец, третья. Крупная женщина с тяжёлым взглядом из-под нависших век. Руки она сложила под фартуком, испачканным мукой или чем-то похожим.

— Жанна, — голос у неё оказался низким, грудным. — Кухарка. Обед скоро поспеет.

Они смотрели на меня. Ждали. А я стояла, вцепившись в ручку саквояжа, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Госпожа. Они назвали меня госпожой.

— Я… — мой голос сорвался. — Я не…

Я не знала, что сказать. Не помнила, кто я. Не помнила этого дома. Не помнила их. Как я могу быть здесь госпожой?

— Вы устали с дороги, госпожа, — быстро произнесла Астер, поднимая на меня глаза и тут же снова их опуская. — Позвольте, я провожу вас в вашу комнату. И… вещи.

Она осторожно, почти неслышно приблизилась и протянула руки к моему саквояжу. Во взгляде её мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли страх. Я разжала пальцы, и она приняла ношу, удивившись, видимо, её тяжести.

— Лестница тут старая, — предупредила она, поворачиваясь к широкой дубовой лестнице, ведущей на второй этаж. — Ступеньки скрипят, вы уж осторожнее, госпожа. И держитесь за перила.

Я послушно пошла за ней. Каждая ступенька издавала жалобный стон, некоторые шатались под ногами. Перила, покрытые резьбой, когда-то, наверное, были красивы, но теперь резьба стёрлась, а дерево потрескалось. Старик Мирк и кухарка Жанна остались внизу, провожая меня взглядами. Я чувствовала их взгляды спиной до самого поворота.

Второй этаж встретил меня длинным коридором с рядом дверей. Обои на стенах отставали лохмотьями, ковровая дорожка под ногами истлела почти в труху. Пахло здесь ещё сильнее сыростью и мышами. Астер уверенно шла вперёд, к самой последней двери в конце коридора.

— Ваша комната, госпожа, — сказала она, толкая дверь. — Здесь всегда было хозяйское крыло. Я каждое утро проветриваю, хоть толку и мало.

Она посторонилась, пропуская меня внутрь.

Комната оказалась больше, чем я ожидала. Высокая кровать под балдахином из тяжёлой, выцветшей ткани, массивный платяной шкаф с зеркалом в трещинах, туалетный столик с пустыми флакончиками и огарок свечи в подсвечнике. На окнах — такие же тяжёлые, пыльные портьеры. Астер поставила саквояж в ногах кровати и подошла к окну, отдёргивая штору.

— Вид на задний сад, — сказала она, и я увидела за мутным стеклом такое же запустение, как и спереди, только без фасада. — Летом здесь, говорят, красиво было.

— Говорят? — переспросила я, и эхо собственного голоса в этой комнате показалось мне чужим.

Астер обернулась. В сумеречном свете лицо её казалось бледным пятном.

— Я здесь не так давно, госпожа. Всего год. Приехала, когда старый хозяин… — она запнулась. — Когда всё пошло прахом.

Она присела в книксене и попятилась к двери.

— Я принесу воды умыться и свежую свечу. Жанна скоро позовёт к ужину. Отдыхайте, госпожа.

Дверь за ней закрылась, оставив меня одну. Я стояла посреди комнаты, которая, видимо, должна была стать моей, и смотрела на пыльный туалетный столик. В треснувшем зеркале я увидела своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Чужое лицо. Совершенно чужое.

Я перевела взгляд на саквояж у кровати. Ответы, наверное, там. Но подойти и открыть его я почему-то боялась. Боялась узнать, кто я такая на самом деле. И ещё больше боялась того, что не узнаю ничего.

Я долго стояла посреди комнаты, глядя на саквояж. Тени от голых ветвей за окном ползли по полу, и мне чудилось в их движении что-то зловещее. Наконец, собрав остатки решимости, я шагнула к кровати. Пальцы дрожали, когда я щёлкнула медными застёжками — цветки с шипами, такие же, как на саквояже, больно впились в подушечки.

Крышка откинулась с тихим скрипом. Внутри, как и следовало ожидать, лежали вещи. Аккуратно сложенные, пахнущие лавандой — или это только казалось? Я принялась перебирать их механически, словно вор, обыскивающий чужой багаж.

Несколько комплектов белья — добротного, но без изысков. Два платья. Одно — из тёмно-синего бархата, с вышивкой серебряной нитью по вороту, явно парадное, но немного старомодное. Второе — повседневное, из плотной шерсти мышиного цвета, с белым отложным воротничком. Две ночные сорочки, тонкие, но уже штопаные на локтях.

Под ними, на самом дне, лежали бумаги.

Я вытащила их дрожащими руками. Пожелтевший лист плотной бумаги, сложенный втрое, с гербовой печатью — стилизованное изображение раскрытой книги, пронзённой мечом. Аттестат.

«Сим удостоверяется, что Анна лорт Дартанская, девица благородного происхождения, полный курс наук в Храмовом пансионе для благородных девиц при Главном Храме Четырёх Ветров окончила. Поведения — удовлетворительного. Успехи в науках:

Чистописание — удовлетворительно.

Основы счёта и мер — слабо.

История королевских домов и магических династий — посредственно.

Домоводство и управление поместьем — хорошо.

Этикет и словесность — удовлетворительно.

Основы целительства травами — удовлетворительно.

Танцы и музыка — хорошо.

Изучение рун — слабо.

Медитации и основы внутреннего сосредоточения — удовлетворительно».

Я перечитала список дважды. Тройки. Сплошные тройки, если не хуже. Только домоводство, танцы и музыка — хорошо. Какая-то горькая усмешка тронула мои губы. Похоже, я была не самой прилежной ученицей. И руны... руны давались мне слабо — любопытно, что это значило в мире, где магия, видимо, была обычным делом?

Но главное — имя. Анна лорт Дартанская. Я повторила про себя: Анна. Ания? Нет, не отзывалось. Пустота. Имя как имя, но своё ли? И лорт — частица, указывающая на благородное происхождение. Дартанская — значит, родом из этих мест? Дартания? Я напрягла память — бесполезно. Слово показалось смутно знакомым, но где я его слышала — хоть убей, не помнила.

Под аттестатом лежал второй лист, тонкий, почти прозрачный, исписанный мелким, витиеватым почерком с кляксами. Характеристика.

«Девица Анна лорт Дартанская обучалась во вверенном мне пансионе три года. За время обучения проявила себя как особа, лишённая должного прилежания. Нравом упряма, склонна к пререканиям с наставницами-жрицами. Ленива — за исполнение обязанностей берётся лишь под страхом наказания. Тугодумна — объяснения схватывает медленно, хотя, если уж усвоит, помнит крепко и на редкость въедливо. К подругам по пансиону относится с прохладцей, в общих играх и девичьих посиделках участия не принимает, предпочитая уединение в храмовой библиотеке либо прогулки в одиночестве по саду медитаций, за что неоднократно получала выговоры от старших жриц. В целом — барышня, безусловно, способная к исправлению, но требующая твёрдой руки и неусыпного контроля. Верховная жрица Пансиона при Храме Четырёх Ветров, Агата Огненная Ветвь. Печать».

Я опустилась на край кровати, сжимая бумагу в руках. Упряма. Ленива. Тугодумна. Прекрасный портрет, ничего не скажешь. Значит, до того, как моя голова опустела, я была не самой приятной особой. Библиотека, одиночество... Это хоть что-то. Хоть какой-то намёк на то, кем я была.

Снизу, из-под бумаг, выскользнул ещё один листок, совсем маленький, сложенный вчетверо. Я развернула его. На нём было всего несколько слов, написанных тем же почерком, что и характеристика, но торопливым, нервным: «Анна лорт Дартанская является законной наследницей титула баронессы Дартанской и единственной владелицей поместья "Лортвийские розы" и всех прилегающих угодий, согласно завещанию покойного отца, барона Эдгара лорт Дартанского. Вступает в права наследования немедленно по прибытии».

Баронесса. Я — баронесса этого разорённого гнезда. И это всё, что у меня есть? Этот аттестат с тройками, два платья, дырявая память и полуразрушенный дом с тремя слугами?

Я сидела на кровати, глядя в стену, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Ничего не помнить — страшно. Но узнавать о себе такое — пожалуй, ещё страшнее.

Взгляд мой упал на туалетный столик. На то самое треснувшее зеркало, в которое я мельком взглянула, когда вошла. Тогда я отвела глаза — слишком страшно было видеть чужое лицо. Но теперь, когда у меня появилось имя... может, я должна узнать и лицо?

Я встала, чувствуя, как дрожат колени, и подошла к столику. Пыль на его поверхности была такой толстой, что я машинально провела пальцем, оставляя бороздку. Пустые флакончики, огарок свечи. И я в зеркале.

Трещина шла наискось, рассекая отражение надвое, но разглядеть себя было можно.

Из мутного стекла на меня смотрела высокая, слишком худая девушка. Тонкие черты лица — острые скулы, прямой нос, бледные губы. Кожа казалась почти прозрачной в тусклом свете единственной свечи. Но главное — волосы. Тёмные, почти чёрные, они падали на плечи тяжёлой, непослушной копной, выбиваясь из когда-то аккуратной причёски. Сейчас от неё остались лишь жалкие остатки — пара шпилек держалась на затылке, словно отчаянно цеплялась за жизнь.

Я подняла руку, и отражение повторило жест. Дотронулась до щеки — холодная. До волос — спутанные, жёсткие на ощупь. Глаза... глаза были самыми чужими. Тёмно-серые, почти стальные, они смотрели на меня с настороженным любопытством, словно тоже видели незнакомку.

— Анна, — прошептала я, глядя своему отражению в глаза. — Анна лорт Дартанская.

Имя не отозвалось в груди никаким теплом. Оно повисло в пыльном воздухе комнаты, чужое, как и это лицо, как и этот дом, как и вся моя новая жизнь.

Я долго всматривалась в свои черты, пытаясь найти в них хоть что-то знакомое, хоть что-то, что сказало бы мне: «да, это ты». Но трещина в зеркале разделяла лицо надвое, и казалось, что я смотрю на двух разных людей, собранных в одно целое чьей-то жестокой волей.

В дверь постучали. Я вздрогнула и отшатнулась от зеркала.

— Госпожа, — раздался голос Астер из-за двери. — Я принесла воду и свечи. Жанна просила передать, что ужин через четверть часа в малой столовой.

— Войди, — сказала я, удивляясь, как ровно звучит мой голос.

Астер вошла с кувшином в одной руке и подсвечником в другой. Она поставила всё на туалетный столик и вопросительно взглянула на меня, задержав взгляд на моих растрёпанных волосах.

— Помочь одеться к ужину, госпожа? И с причёской... я могла бы...

Я посмотрела на мышиное платье, которое держала в руках, потом снова в зеркало, на эту чужую, растрёпанную, высокую и худую девицу с острыми скулами.

— Да, — сказала я неожиданно для себя. — Помоги. Я... я не привыкла сама.

Астер кивнула и принялась разливать воду в треснутый фарфоровый таз. А я смотрела, как пыль на столике медленно оседает, и думала о том, что сказала неправду. Я не помнила, привыкла ли я к чему-нибудь вообще.

Астер оказалась проворной. Вода в треснувшем тазу быстро потемнела, смывая дорожную пыль с моего лица и шеи. Мышиное платье село ладно, словно шитое по мне — видимо, так оно и было. Волосы служанка расчесала железным гребнем, и хотя я морщилась от боли, когда он цеплялся за колтуны, вслух не возражала. В конце концов, моя буйная грива была уложена в подобие причёски — стянута на затылке и заколота теми самыми шпильками, что чудом держались до сих пор.

— Хорошо, госпожа, — сказала Астер, отступая на шаг и оглядывая свою работу. — Вам идёт этот цвет.

Я взглянула в зеркало. Серое платье делало меня ещё бледнее, а тёмные волосы на его фоне казались почти траурными. Но хотя бы аккуратность придавала видимость принадлежности к этому месту.

— Веди, — кивнула я.

Коридор встретил нас тем же запахом сырости и сквозняком, гуляющим где-то в щелях. Астер шла впереди со свечой, хотя сумерки ещё не сгустились окончательно — просто здесь, в этой части дома, света никогда не было много. Лестница застонала под нашими ногами, каждая ступенька жаловалась на свою горькую судьбу.

Первый этаж встретил нас тишиной. Старик Мирк и кухарка Жанна исчезли, словно их и не было. Астер свернула направо от входа, и мы оказались перед обитой тёмным деревом дверью. Когда-то, видимо, резьба на ней была искусной, но теперь разглядеть узор мешали потёртости и глубокие царапины.

— Сюда, госпожа, — Астер толкнула дверь и отступила, пропуская меня вперёд.

Малый обеденный зал оказался небольшой комнатой с низким сводчатым потолком, какие бывают в старых домах. Узкое стрельчатое окно выходило всё в тот же запущенный сад, и последний свет угасающего дня падал на длинный дубовый стол, стоящий посередине.

Стол был накрыт.

Я огляделась. Мебель здесь, как и везде, носила следы лучших времён. Тяжёлые стулья с высокими спинками, обитые когда-то тиснёной кожей, теперь стояли на нетвёрдых ножках — кожа потрескалась, кое-где порвалась, из прорех лезла пакля. Буфет у стены, массивный, тёмного дерева, сохранил остатки былой роскоши — на его дверцах ещё угадывалась резьба в виде виноградных гроздьев, но половины листьев не хватало, словно их выгрызли мыши. На нём сиротливо стоял один-единственный оловянный подсвечник с оплывшей свечой.

Но — чисто. Я провела пальцем по спинке ближайшего стула: пыли не было. Пол под ногами — каменные плиты, местами выщербленные, — оказался подметён. На столе лежала скатерть. Грубая, льняная, но белая и без единого пятна, насколько хватало глаз.

Сервировка была скудной до неприличия.

Одна тарелка. Одна. Фарфоровая, но с трещиной, идущей от края к центру, однако тщательно вымытая. Рядом — оловянная ложка, видавшая виды, потускневшая, но начищенная до блеска. Кувшин с водой и такой же оловянный стакан.

В центре стола стояло три блюда. В глубокой миске дымилась похлёбка — я разглядела кусочки овощей и плавающую крупу. На деревянной доске лежали три ломтя хлеба — тёмного, грубого помола, но свежего, с хрустящей корочкой. И в маленькой плошке — немного солений: мелкие огурчики и что-то похожее на репу, порезанную дольками.

В углу комнаты, у камина — большого, сложенного из тёсаного камня, но давно не топленного, судя по запаху золы, — стояла Жанна. Кухарка держала руки под фартуком и смотрела на меня тяжёлым взглядом.

— Ужин подан, госпожа, — сказала она без тени подобострастия. — Простите, что скромно. Кладовые пусты. Завтра пойду на рынок в деревню, если дадите денег.

Денег. Я судорожно вспомнила саквояж — я не видела там ни монеты. Ничего, кроме белья, платьев и бумаг.

— Деньги... — начала я, но Жанна перебила.

— В вашем кошельке, госпожа. Тот, что на поясе. Я видела, когда вы вошли. Небось, не проверили ещё.

Я машинально опустила руку к поясу. Действительно, на нём висел маленький кожаный кошель, незаметный под складками платья. Тяжёлый. Я не заметила его раньше — столько всего навалилось сразу.

— Я проверю, — сказала я как можно твёрже. — Завтра.

Жанна кивнула, и в этом кивке мне почудилось одобрение. Или просто усталость.

— Садитесь, госпожа, — Астер уже стояла у стула, отодвигая его для меня. — Ешьте, пока горячее. Жанна старалась.

Я села. Стул качнулся подо мной, но устоял. Передо мной стояла тарелка с трещиной, дымилась похлёбка, пахло хлебом и чем-то знакомым, домашним, отчего в груди защемило.

Я взяла ложку. Рука дрожала.

— Вы не будете ужинать со мной? — спросила я, глядя на Астер и Жанну.

Кухарка хмыкнула. Астер испуганно округлила глаза.

— Не положено, госпожа, — быстро сказала она. — Мы на кухне поедим. Вы кушайте, мы подождём.

Они замерли у стен — Жанна у камина, Астер у двери, — словно часовые на посту. И я поняла: они будут стоять здесь, пока я ем. Потому что так принято. Потому что я — госпожа.

Я зачерпнула ложку похлёбки и поднесла ко рту. Горячо. Вкусно — настолько, что на глаза навернулись слёзы. Овощи, крупа, может быть, какой-то бульон — простой, сытный, настоящий. Я вдруг осознала, как голодна.

Я ела молча, чувствуя на себе два взгляда. За окном догорал день, свеча в буфете мерцала, тени плясали на стенах. В этом ветхом зале, за скудной едой, под присмотром двух странных слуг, я впервые за сегодня почувствовала что-то, отдалённо похожее на покой.

Но ненадолго.

— Госпожа, — голос Астер прозвучал тихо, почти шёпотом. — А вы надолго приехали? Или... насовсем?

Ложка замерла в моей руке. Я подняла глаза. В лице служанки читалось неподдельное любопытство, смешанное с тревогой.

— Я не знаю, — ответила я честно. — Я... ничего не знаю.

Повисла тишина. Жанна у камина кашлянула в кулак. Астер отвела взгляд.

А я снова уставилась в свою тарелку, где плавали кусочки репы и крупинки крупы, и думала о том, что у меня есть имя, титул, развалины вместо дома и слуги, которые смотрят на меня так, словно ждут чего-то. Словно я должна что-то сделать.

Только вот что — я понятия не имела.