Усатое наследство Изабеллы ‍

– Белла! Вставай! Тётушка Абигайль упомянула тебя в завещании! – мама ворвалась в мою комнату.

А я не просто крепко спала – я видела чудесный сон про статного незнакомца с великолепным мускулистым торсом и широкими плечами.

Небрежно скинув с себя дорогую шелковую сорочку, он остался в брюках, плотно облегавших его узкие бедра и крепкие ноги. Двигался он как хищник. При каждом движении литые мышцы перекатывались под тронутой легким загаром кожей. Красавец смотрел на меня с таким обожанием, что я отринула скромность, позволила обнять себя и ощутила жар мужского тела.

Опасный, сильный мужчина с мужественным подбородком и обаятельными ямочками на щеках уже почти нашептывал мне признание в любви… – и тут мамин крик разбудил меня.

Однако волшебное слово «завещание» миг избавило меня от сонливости и ворчания. Ведь если я получу наследство, то моим мужем может стать Жеом! Это, наверное, он красавец из сна. Конечно, в реальности Жеом не такой идеальный, каким приснился, однако, когда мы случайно встречаемся, у меня замирает сердечко.

Я села на постели и, прежде чем успела протереть глаза, мама вручила мне плотный лист со сломанной сургучовой печатью.

Часто дыша от охватившего меня волнения, я пробежалась по строчкам, написанным аккуратным, красивым почерком нотариуса.

«Уважаемая мадмуазель Изабалла Лакру. Спешу уведомить вас, что госпожа Абигайль Батри, упомянула вас в своём завещании. Прошу не опаздывать на его оглашение, которое состоится 15 числа второй декады осени в час дня».

Дочитав, я перевела взгляд на небольшой календарь, висевший на стене, у окна.

– Ох! – подпрыгнула на постели. – Оглашение сегодня! Я могу опоздать!

– О, нет, моя дорогая, – покачала головой мама, открывая старенький шкаф с моими вещами. – Если ты хочешь получить наследство, то мигом встанешь и придумаешь, как добраться до Олбирджа к обеду.

Я очень хотела получить наследство, чтобы стать счастливой невестой Жеома, первого красавца нашего квартала, поэтому мигом отбросила тёплое одеяло, спустила ноги с постели и, ступая босыми ногами по ледяному полу, бросилась собираться.

Уже скоро дом стал походить на вертеп. Платья, юбки, жакеты в беспорядке лежали на стуле и кровати, висели на дверце шкафа. Вся обувь сгрудилась у двери в углу.

Мне надо выглядеть не только достойно, но тепло одеться, чтобы не замерзнуть в дороге. Я поеду в Олбридж хоть на открытой телеге, несмотря на низкие тучи, обещающие дождливую изморось. Да я пешком побегу, только бы не опоздать!

Я уже выбегала из дома, когда мама всучила мне кусок ароматного рыбного пирога, завернутого в вощеную бумагу, оставшуюся от старых выкроек.

Сглотнув подступившие слюнки, я сунула пирог в старенький кофр, после чего схватила пальто, шляпку и выбежала на крыльцо.

Пальто застёгивала набегу. Пронеслась по слякотной дороге до оживленного перекрестка и едва не бросилась наперерез возничему.

– Скорее на Рыночную площадь! – крикнула бородатому крепышу, забираясь в потертую коляску. – Надо успеть на почтовый дилижанс.

Сунула в жесткую, мозолистую руку извозчика, от которой разило табаком, четверть серебрушки. Этого хватило, чтобы договориться без лишних слов.

Бородатый крепыш громко свистнул и… коляска понеслась.

Ветер свистел в ушах, шляпку приходилось придерживать руками, чтобы она не слетела на оживленную дорогу. Нос замерз, зато я успела прибыть на станцию вовремя.

За четыре часа доехала до Олбриджа и, убедившись, что успеваю, въехала в городок в самом радужном настроении.

Интересно, что мне завещала тетушка Абигайль?

Фантазия рисовала, как я стану владелицей уютного домика, который помню с детства, земельного участка и солидных сбережений.

Чтобы добраться до конторы нотариуса, пришлось поспрашивать прохожих.

– Простите, где контора нотариуса Карно? – обратилась я к одной из дам на улице. Однако она шарахнулась от меня, как от прокаженной. Я обратилась к другой, но и та убежала.

Только один из горожан махнул в сторону часовой башни и пробурчал:

– Там. У ратуши, – при этом тоже странно косился.

Я примчалась в контору со скромной синей вывеской «Нотариус» за десять минут до назначенного времени.

Внутри контора выглядела добротно. Её владельцем, месье Эмилем Корно, оказался тщедушный, подслеповатый мужчина с лысиной в блёклом тёмном костюме. Оглядев меня поверх очков, он хмыкнул:

– Что ж, проходите, юная леди. Всё равно, кроме вас никого более не ждем.

Я возликовала, что я – единственная наследница.

Села на стул со спинкой, сложила руки на кофре и с волнением проследила, как нотариус сел в высокое кресло. Достал из стопки на письменном столе серую папку, развязал тесёмки.

– Я сейчас достану метрику, – я подняла сумку.

– Не нужно, – жестом остановил меня месье Карно. – Я знаю, что вы родственница Абигайль.

– Откуда? Я не называла своего имени.

– Вы похожи. Мне кажется, будто сейчас со мной разговаривает сама Абигайль Батри. Только юная.

– Да? – удивилась я. А помнится, мама твердила, что тётушка нам вовсе не родня по крови. Странно-странно.

Пока я размышляла, нотариус сломал сургучовую печать, открыл конверт, вынул лист и, развернув, зачитал гнусавым, бесцветным голосом:

– Я, Абигайль Батри, будучи в полном уме и совершенном здравии, при свидетельстве нотариуса Эмиля Карно, составляю завещание, в котором… – Я затаила дыхание.

***

– Изъявляю свою волю: земельный надел, размером в акр, дом и все накопления, суммой в 20 золотых… – Нотариус кашлянул. – Передаю в безвозмездный дар опекунскому совету  сиротского приюта города Олбриджа.

Моё сердце ухнуло и разбилось. Я, конечно, жалею сирот, делаю им пожертвования, но… Когда моё счастье вот так вот бесцеремонно уводят из-под носа…  Кхм…

Пришлось сомкнуть зубы и губы, глубоко вдохнуть.

– Оставшееся имущество, в виде мельницы и участка в пойме реки, оставляю внучатой племяннице, дочери спесивой, напыщенной гусыни, только и умеющей что нудеть и жаловаться…

– Простите, так и написано? – уточнила я.

– Именно так, – кивнул месье Корно.

Дочитав, он положил передо мной завещание и попросил поставить подпись.

– Скажите, а я могу кому-нибудь продать мельницу? – ухватилась я за спасительную мысль, судорожно прикидывая, сколько доставшееся мне наследство может стоить?

– Увы. Мельница требует основательной починки.

– А земля?

– Это болотистая местность. За неё вы почти ничего не выручите.

Я оцепенела. Месье Карно тем временем продолжал вводить меня в курс дела:

– Мельница за городом. Если пойдёте по Верхней улице, потом по дороге, мимо неё не пройдете…

Я кивала болванчиком, в душе костеря ехидную старую каргу, посмеявшуюся надо мной.

– Ах да, чуть не забыл.

Нотариус положил передо мной желтый, потемневший от времени, латунный ключ.

В совершенно растерянном состоянии я поставила подпись, встала.

– Не забудьте бумаги! – нотариус вручил мне листы, свернутые в рулон и подвязанные бежевой тесьмой.

Рассеянно кивнув, я вышла из конторы и, дойдя до перекрестка, свернула подальше от  оживленной улицы.

Протяжный бой городских часов возвестил, что до отъезда почтового дилижанса почти час, поэтому я продолжала брести наугад, пока не вышла к живописной низине на окраине городка и деревянному мосту.

Только миновав его, поняла, что иду той самой дорогой, которую описал месье Карно.

Старую мельницу на берегу крошечной речушки, густо заросшей пожелтевшей осокой, я заметила издалека.

Покосившаяся, потемневшая от времени мельница давно не работала.

Ставни были заколочены. Ветхие полуразрушенные лопасти жалобно поскрипывали на ветру. Две из четырех полностью обвалились. Крыша амбара тоже выглядела плачевно.

Глядя на сомнительное наследство, я ощущала себя несчастной и сломленной.

И всё же я не могла поверить, что тётя Абигайль, своеобразная, но незлобливая женщина, так жестоко пошутила надо мной. Только чтобы убедиться, что мечты на наследство напрасны, и это злая шутка, я подошла ближе к мельнице.

На деревянной двери висел ржавый навесной замок. Постояв у порога, я выудила из кармана ключ.

Вставила в замочную скважину, повернула. Замок щелкнул, открылся и с грохотом упал мне под ноги, едва не задев ботинок.

Пока я ошарашенно рассматривала его, дверь медленно открылась, приглашая войти в пугающее мрачное нутро, из которого разило пылью и трухой.

Я вошла, осторожно ступая по прогнившему полу и стараясь не запачкаться.

Осеннее скудное солнце проникало через прорехи в крыше, выхватывая из темноты очертания мельничного механизма.

Увы, внутри мельница выглядела так же ужасно.

Каменный фундамент был испещрён крупными трещинами. Разве что  вертикальные и горизонтальные валы, сделанные из обтесанных сосновых стволов, большое зубчатое колесо, вращавшее барабаны, и каменные жернова остались более-менее в сохранности. Остальное сгнило.

Совершенно расстроенная, я не заметила, как наступила на хлипкую доску, которая с треском проломилась. Я взмахнула руками, устояла на ногах, но острая боль пронзила лодыжку.

– Ох! – вскрикнула я и застонала. – Больно! Как же больно!

Кроме физической боли, я ощущала обиду и жалость к себе.

Всхлипнула и, смахивая набежавшие слёзы разочарования, похромала к пыльному, покрытому паутиной, жернову, чтобы снять сапожек и осмотреть ногу.

В полумраке не заметила балку, запнулась. И тут из-за спины донёсся чуть хриплый, бархатно-чарующий мужской голос:

– Миле-еди, осторожнее!

Он прозвучал столь неожиданно, что я вздрогнула, резко обернулась. Однако… в сумраке никого не нашла.

Сглотнув тугой ком, подступивший к горлу, я несколько раз повернулась вокруг оси, отчаянно вглядываясь в тёмные, пыльные углы мельницы.

На полу, кроме отпечатков моих ботинок, других следов тоже не было.

Недоумевая, откуда голос, я чуть выше подняла голову и завизжала, увидев два круглых, пугающих желтых глаза, горевших в темноте мраковым огнём.

– Изыди чудовище! – пропищала я, позабыв о лодыжке, и бросилась к двери, чтобы скорее убраться с проклятой мельницы.

В прыжке юбка зацепилась за что-то, я рухнула на четвереньки, больно ударилась коленями и ладонями о грязный, прогнивший пол.

Пыльная взвесь поднялась в воздух. Я чихнула. Затем ещё раз. И снова услышала:

– Будь здорова, красавица. Чудесные пантало-ончики.

Я оглянулась и… жалобно пискнула, увидев, как с балки спрыгнул большой чёрно-белый кот.

– Бух… – его лапы коснулись пола.

Грациозно приземлившись, он потянулся и, моргнув зелёными глазищами, сел на задние лапы, обвив себя пушистым черным хвостом с белой кисточкой.

Кот, не моргая, с интересом изучая меня умным взглядом, склонив голову чуть на бок.

Я зажмурилась. А когда открыла глаза, он по-прежнему сидел на месте. Но я готова была поклясться, что кот довольно скалился.

Дрожа всем телом, я поползла на четвереньках к приоткрытой двери.

– М-да-у, – раздалось бархатное урчание. – Зад роскошный.

– Что? – обернулась.

– Вид, говорю, р-роскошный, – кот открывал и закрывал рот, как будто говорил!

Но коты не говорят! Я это точно знала, а, значит, передо мной злой дух в виде кота!

– О, Светлая! – начертила на груди защитный круг.

Странный кот не сводил пристального, заинтересованного взгляда с моих бедер, и я, несмотря на страх, возмутилась:

– Я… я слышала, что ты сказал!

– Тогда зачем переспра-ашиваешь?

Я провела рукой по бедрам и спохватилась, что юбка задралась, обнажая чулки с подвязками и панталоничики. И что я забыла прихватить упавший саквояж, на котором уселся мраков кот.

Помолчав немного, он повёл носом, обнюхивая мою сумку, и изрёк:

– Сегодня чудесный день. Сладкие булочки и… Мр-рау… – Прищурил зелёные глаза. –  Рыбный пирог.

– Я отдам его! Только слезь с сумки!

Длинные усы кота дернулись. Тонкие, чёрные губы растянулись в лукавой усмешке, глаза блеснули.

– И куплю тебе самые вкусные булочки, – попыталась договориться со зловредным духом. – Ты только не сердись, что я потревожила твой покой, и отпусти меня, ладно?

– Мне не нужен твой кофр, – фыркнул кот, демонстрируя острые белые клыки. – Я его охраняю. От мышей. Потому что ты теперь моя хозяйка.

– Что? – выпалила я, сдув с лица упавшую прядку. Хотела поправить сбившуюся на лоб шляпку, но хорошо, что вовремя остановилась. Ладони были грязными от налипшей пыли. – Я?

– Ты глухая?

– О, Светлая! – я снова начертила на груди защитный круг.

Кот в ответ закатил глаза.

– Красивая, но глупенькая. М-да-у. Но хотя бы ублажение моих очей, – моргнув, кот слез с кофра и мощной лапкой пододвинул его ко мне.

Я осторожно подтянула сумку, выудила остатки пирога, развернула вощеную бумагу и протянула коту.

Он подошёл, гордо подцепил когтями корочку, принюхался, после чего аккуратно откусил кусочек.

Наблюдая за изысканными, аристократическими манерами кота, я окончательно убедилась, что передо мной не простой зверь.

– Спаси, Светлая, от чудовищ ада… – начала отчаянно молиться.

– Пошли мне пощаду… – продолжил кот и прочитал продолжение молитвы без единой запинки. После чего  насмешливо начертил на пушистой грудке светлый круг. – Ну, убедилась, что я не злой дух? – Фыркнул ехидно. – Я обычный кот. Только умный.

Я не верила и отчаянно желала, чтобы он ушёл.

– Эй, – прошептала. – А, может, ты ошибся, и я не твоя хозяйка?

– Старушка Абигайль сказала, – кот раскрыл чёрную лапку, выпустил когти и стряхнул остатки крошек, ставшиеся после пирога. – Что отныне мой дом там, где Изабелла Лакру.

– Но почему я? Почему мне…

– Не достались дом и земля, а достался я? – хмыкнул кот.

– Да, – призналась я, что ожидала иного наследства и сильно разочарована.

– Потому что ты добрая.

– Ну спасибо, тётушка! – закатила я глаза. Надеюсь, на небесах она икнёт.

Помнится, в детстве я пожалела жабу, убрала с дороги, чтобы её не раздавили. Тогда я была рада похвале тётки. Но кто бы мог подумать, что мой добрый поступок аукнется мне через десяток лет, и я, вместо приличного наследства, получу вот такой сюрприз. И вообще!

– Слушай, если люди узнают, что ты говорящий, нас сожгут на площади. Как в старину. Меня как ведьму, а тебя как моего фамильяра.

– А ты никому не говор-ри.

Не успела я моргнуть, он запрыгнул на жернов и попытался приластиться.

– Эй, – я осторожно оттолкнула пушистое, пыльное тельце. – Нет у меня булочек.

Он так на меня посмотрел, что до меня дошло.

– Ах ты бесстыжий кот! – решительно отодвинула его от себя.

– Я голодный, – хмыкнул он, но по его нахальному взгляду я убедилась, что говорил он не о булочках, что продаются у пекаря. А о тех, что в панталонах, и которые я успела по случайности продемонстрировать.

Кот зашел с другого бока, ткнулся розовым носом в плечо, потом пятнистым лбом.

Я пыталась игнорировать его, но он ластился, терся об меня, жалобно заглядывал в глаза.

Вздохнув, почесала ему шейку. Кот блаженно прикрыл глаза и громко заурчал.

– Что мне с тобой делать? – посетовала я.

– Заботиться. Кормить. Чеса-ать. – Приоткрыл левый зелёный глаз. – И не грустить. Ведь тебе достался я.

– Ага, очень повезло, – скептично покосилась я на сомнительное «наследство».

Издали донесся приглушенный бой городских часов, отбивших два часа.

– Почтовый дилижанс! – спохватилась я. Если не потороплюсь, то опоздаю и придётся заночевать в Олбридже. А это лишние траты и меньше сшитых заказов.

Я вскочила с жернова, подняла многострадальный кофр и, прихрамывая, поспешила на почтовую станцию.

Неслась по дороге, лелея надежду, что кот отстанет от меня на полпути.

И он отстал! Забираясь в дилижанс, я не заметила его поблизости, облегченно выдохнула.

Когда вечером вышла из почтовой кареты на окраине столицы, то окончательно убедилась, что сомнительное «наследство» потерялось.

Ну и хорошо!

Над Каштановым проспектом плыли серые тучи. Ветер гнал по брусчатке пожухлые листья, пробирая до исподнего. Я устала, очень хотела скорее оказаться дома, но денег не осталось, и я не могла нанять извозчика.

Оставалось только поднять воротник и идти пешком.

Спустя полчаса на столицу опустились осенние сумерки. Заморосил дождь, улицы опустели.

Я промокла, замерзла, едва наступала на больную ногу, поэтому, чтобы сократить путь, свернула к городскому парку.

Обычно на его дорожках многолюдно, но сейчас было пустынно.

Я крепче сжала ручку кофра и пошла по аллее.

– Куда, цыпочка? – неряшливый тип внезапно возник за спиной, схватил меня за плечо, грубо развернул к себе.

– Ах! – испугалась я его недоброго, сального взгляда. Душа ушла в пятки, а от смрадного дыхания затошнило. Я попятилась и наткнулась спиной ещё на кого-то, кто сбил шляпку мне на глаза.

– А-а! – закричала я, но мне зажали рот и толкнули на мокрую землю.

Шершавая рука нырнула под юбку…

***

Я пыталась брыкаться, кусаться, но ничего не могла сделать. Крепко держа меня за руки, за ноги, мерзавцы распластали меня на мокрой траве под кустом и под гнусный довольный хохот почти стянули панталоны.

Вдруг нечеловеческий утробный рёв огласил округу. А потом блаженной музыкой для моих ушей зазвучали отчаянные вопли несостоявшихся насильников:

– Глаз! Мой глаз! А-а!

– Тварь разодрала мне шею!

Наспех оправив юбку, я откатилась от драки. Подняла шляпку с глаз и с изумлением увидела, как кот черно-белой бесстрашной молнией скачет от одного мерзавца к другому и воинственно атакует их.

Мокрая шерсть кота вздыбилась, глаза горели жаждой крови. Подпрыгивая, он вытворял невероятные кувырки, нещадно драл злодеев. В панике те почти сразу утратили храбрость, бросились наутёк.

Кот продолжал преследовать их, прыгать на спину, драть им ноги. Тому, что бежал со спущенными штанами, он располосовал тощую задницу.

Насильники уже скрылись из виду, а я ещё слышала их брань, визги, вопли и воинственное рычание моего хвостатого защитника.

Вскоре Кот вернулся, часто дыша и держа хвост трубой.

Прежде чем подойти, он отряхнулся, стряхивая с шерсти капли дождя и остатки ярости, брезгливо вытер лапы о траву и демонстративно отплевался.

– Мра-у, – проворчал. – Подонки. Будут знать!

Подошел ко мне, сидящей на холодной, мокрой земле под дождём, сел рядом и, вздохнув, боднул влажной головой мою ладонь.

– Испугалась? – заглянул в глаза.

Я молчала, прижимая ладони к груди, где тревожно билось сердце.

Взволнованный, проникновенный взгляд уставшего кота, отозвался болью. Болью моего предательства. Ведь я так радовалась, что избавилась от него. А он…

– Прости, – всхлипнула от раскаяния и погладила его по чёрной, мокрой спинке.

Он подобрался ближе, уткнулся носом в мои колени и осторожно потянул когтями за край юбки.

– Пойдем домой?

– Да, – кивнула я, вытирая лицо.

– Чумазелла! – Кот поднял лапку, вытер о свою чумазую шерстку и принялся вытирать слёзы с моего лица.

Остаток пути мы брели в молчании. Кот великодушно делал вид, что ничего не видел и не помнит, а я молчала, потому что ощущала себя предательницей.

Когда дорогу преградила глубокая лужа, взяла защитника на руки, прижала к груди, принимая «наследство», каким бы странным и сомнительным оно ни казалось. Но мама…

Представила, как она будет недовольна, и поёжилась.

– Я буду изображать обычного кота,  – боднул меня Кот, уткнувшись мокрым лбом в моё плечо. Он ласковый, добрый. Это я, глупая, разочарованная наследством, эгоистичная, сразу не заметила этого.

Прижала к груди кота и попросила с мольбой:

– Только не проговорись. Стоит маме узнать об этом, узнает вся улица, а потом…

– Знаю, костёр, – он поднял грустные глаза, и у меня от сострадания ёкнуло сердце.

– Ты и вправду очень умный, – шагать в темноте было страшно. Мой маленький спутник придавал мне храбрости, как и разговор с ним. – Даже не представляю, что с тобой делать.

– Гладить. И иногда кормить. Я мешать и путаться под ногами не буду.

– Глупыш, – улыбнулась я. – Я буду гладить и кормить тебя каждый день. Правда, живём мы скромно.

– Я могу… – Кот встрепенулся, состроил воинственную мордочку, – могу таскать куриц. Не хуже хитрого лиса! С соседней улицы. Никто не узнает.

Я смотрела на говорящего кота и испытывала странные чувства. Он мыслит как человек, при этом он зверь. И как к нему относиться? Как к равному? Как младшему брату? С ума сойти!

Только от мысли о жареной курочке потекли слюнки, но я решительно покачала головой, отказываясь от заманчивого предложения.

– Таскать чужих куриц нельзя, иначе это будет воровство.

– Зато будет вкусно. И сытно. – Кот не сводил в меня взволнованных глаз. Так ему хотелось быть полезным, нужным.

– Даже не вздумай.

– Как скажешь, хозяйка, – вздохнул он и потерся носом о мою щеку. Из-за длинных усов, задевших мой нос, я едва не чихнула.

– Ты храбрый кот, – почесала мокрую макушку с белой полосой и порадовалась, что до дома уже рукой подать. – Ты спас меня, а я даже не знаю, как тебя зовут.

– Кот, – коротко представился мой спаситель.

– Просто Кот? Хм. Хочешь, я придумаю тебе кли… – осеклась. – Имя?

Стоило показать, что он мне интересен, грусть сошла с котовьей мордочки и озарилась радостью. Рассматривая в скудном свете уличных фонарей умного, отважного и несомненно благородного Кота, имя само пришло мне в голову.

– Я назову тебя Красавчиком.

– Мру… – Изумрудные глаза довольно сверкнули. – Лучше, чем Черныш.

– Абигайль так тебя называла?

Он кивнул и затих, потому что противная соседка, мамам Фонтане, увидела меня из окна и выбежала из дома. Не испугалась даже ливня.

– Белла, – она догнала меня, – говорят, ты получила наследство?

Объясняться с первой сплетницей улицы я не стала. Загадочно улыбнулась, пожелала ей доброго вечера и зашагала дальше.

– Почему ты не похвасталась ей, что тебе достался я? – нахмурился Красавчик.

– Думаешь, стоило похвастаться, что ты говорящий?

Он досадливо цокнул маленьким розовым язычком и покачал мордочкой.

 – Ты права. Иначе меня посчитают ведьмовским отродьем.

– Ты как-то связан с ведьмой? – уточнила я на всякий случай. Иначе откуда ещё мог взяться говорящий кот?

– Если только с твоей почившей тётушкой.

– Ну, знаешь, тетушку Абигайль ещё никто ведьмой не называл, – проворчала я и спохватилась: – Исключая мою матушку.

– А дар у Абигайль был.

– Погоди, – я едва не запнулась. – Какой дар?

– Доброты, – Красавчик заметил на крыльце крупную фигуру мамы и затих.

А я вздохнула. Предстоял сложный разговор. Мама уже разнесла по всему кварталу, что я получила наследство, и ждёт моего возвращения, рассчитывая, что мы теперь богачки, а я вот кота несу.

Не зря переживала. Я ещё только подходила  к дому по дорожке, мама спустилась с крыльца и пошла мне навстречу, довольно улыбаясь.

Первое, о чем она спросила, было:

– Сколько золотых ты получила?

– Нисколько, – я опустила голову и крепче прижала к груди мокрое, дрожащее от озноба «наследство». – Только старую мельницу.

– Ты шутишь? – круглое лицо мамы скривилось от негодования, приветливый голос стал холодным.

– Нет.

Я покачала головой. И на почившую тетку Абигайль полилась брань. Досталось и Коту.

– Ты зачем притащила плешивую тварь? – Мама брезгливо покосилась на Красавчика. – Ещё один лишний рот. Выбрось сейчас же или домой не пущу.

Я промокла до нитки, проголодалась, устала, пережила нападение, от которого спаслась благодаря моему спасителю, поэтому не стала молчать.

– Красавчик – мой кот! Я его не брошу, – отчеканила я, поднимаясь по деревянным ступеням.

Мама остановилась, встала на пути, не давай войти в дом.

– Что ты сказала?

Красавчик притих и не шевелился. Но его взгляд, его поникшие ушки… Он снова ожидал предательства.

Я прочитала в изумрудных глазах обреченность и уверенность, что я откажусь от него.

Ну уж нет! Раньше я старалась не препираться, но в этот раз я не отступлю.

– Хорошо, – кивнула, выдерживая хмурый мамин взгляд, – тогда я соберу заказы, нитки и уйду. На комнату у старушки Амели мне хватит.

Мы замерли на пороге, буравя друг друга упрямыми взглядами.

– Вот так, да? – сдалась мама, входя в дом. – Наследства не получила, платье изгваздала! Неудачница! Всем соседям повезло с детьми, и только у меня глупая гусыня!

Игнорируя мамины обидные выпады, я вошла следом в дом. Посадила Красавчика на половицу. Сняла мокрые шапку и пальто, повесила на настенную вешалку, стянула хлюпающие от воды ботинки, переобулась и поднялась по лестнице, унося замёрзшего Красавчика с собой.

Уже в своей комнате сняла сырое платье, налила в тазик холодной воды из кувшина и стала умываться, чтобы успокоиться и смыть грязь.

Красавчик сидел у ног и, взволнованно подергивая ушами, прислушивался к маминой раздраженной возне, доносившейся с кухни.

– Она скоро успокоится. Потом мы спустимся, поедим и согреемся у очага, наберём теплой воды, вымоемся, – успокоила его, погладив по спинке.

Так и случилось.

Поужинав кашей с грибами и шкварками, я принесла в комнату тёплую воду и занялась Красавчиком.

Когда старательно намывала пушистое тельце, он блаженно заурчал.

– Любишь мыться? – улыбнулась я, смывая с его мордочки присохшую грязь.

– Люблю нежные девичьи ручки, – он извернулся и лизнул меня в запястье шершавым языком.

– Прости, что вода недостаточно горячая. Мы экономим дрова. Поэтому дома прохладно.

Вымыв, я завернула Красавчика в полотенце и шаль, сменила воду, вымылась сама. После того, как вытерлась, надела чистую сорочку и, стуча зубами, нырнула под одеяло.

Красавчик тут же запрыгнула на изножье постели, залез ко мне.

– Ай! Холодный! – поморщилась я. Но скоро его тельце согрелось, стало тепло, и я крепко уснула.

Разбудил меня странный стук.

Не понимая, что происходит, я открыла глаза. За окном светало. А кто-то бросал мелкими камушками в окно.

Гадая, кто это может быть, я накинула на плечи любимую шаль, подошла и отдернула занавеску.

Внизу под окном ходил Жеом. Такой красивый, бодрый. В модном укороченном плаще и новых сапогах с отворотами.

Увидев меня, он остановился и радостно помахал рукой.

Ничего себе! Удивленная неожиданным визитом, я открыла створку, выглянула и растаяла от обаятельной улыбки Жеома.

– Привет, Изабелла. Как дела?

Сердечко затрепетало. Он мне очень нравился, но я с достоинством ответила:

– Я спешу. У тебя что-то важное?

– Да так, давно не виделись, не болтали.

Моя бровь невольно изогнулась. Ничего себе! Вот это поворот.

– Ты, Белла, всё время занята, шьёшь. Вам бы с матушкой нанять помощниц, место для мастерской лучше найти. Тогда заживёте.

– Если бы всё было так просто, – вздохнула я, плотнее кутаясь в шаль. Утро выдалось особенно прохладным. Если бы внизу не стоял Жеом, я бы не распахнула окно. В доме и так холодно.

Чтобы приблизиться ко мне, Жеом встал на ветку старой яблони.

– Ну да. Но теперь-то вы сможете.

– Ты о чем?

– Хватит скромничать, Белла. Все знают, что ты ездила получать наследство.

Моя радость от неожиданного визита сменилась чувством гадливости. Выходит, Жеом пришел не просто так, а узнать, насколько богаче я стала.

До этого он обхаживал сварливую Лорель, она из состоятельной семьи булочника. А как узнал, что я получила наследство, пришёл. С утра, чтобы не опоздать.

Во рту стало горько от разочарования и обиды. Не думала, что Жеом такой расчетливый.

– Жаль разочаровывать тебя, но никакого наследства нет.

У него смешно вытянулось лицо.

– Совсем? – он забрался на ещё одну ветку, как будто подозревал, что я шучу над ним. – Я не верю!

– Чистая правда.

Стоило заговорить о наследстве, я ощутила за спиной возню. Сонный Красавчик запрыгнул на подоконник, выглянул на улицу. Оглядев пришедшего, брезгливо скривил мордочку и толкнул лапой горшочек с амарилисом. Падая, он разбился от удара об яблоневую ветку, разлетелся и окатил мокрой землёй светлые штаны Жеома.

– Белла, ты чего? – раздался обиженный голос. Привык, что им все восхищаются, а тут прилетело. И хоть горшочек с цветком мне было жаль, я обрадовалась, что наглецу указали место.

– Жадный ты, Жеома, – усмехнулась я.

– А ты, Белла, дура. Я к тебе по-хорошему, а ты…

– Иди и обхаживай Лорель.

Я закрыла окно, задернула штору.

– Противный он, – Красавчик прильнул ко мне и потерся мордочкой о подбородок.

– Угу, – кивнула я, сдерживая вздох разочарования, и, закусив губу, потянулась к домашнему платью. Скоро рассветет, пора заняться шитьем.

Не успела я надеть тёплые носки и фартук, дверь в комнату распахнулась.

– Белла, с кем ты говоришь? – нахмурилась мама, стоя на пороге в ночной сорочке, чепце и жилете.

– Сама с собой.

– Не майся дурью. Ешь и за работу! Рубашки надо дошить. И платье Грильде.

– Я уже одеваюсь.

– Поторопись. И помни: нет наследства – продолжай шить. А вот если бы была расторопнее, притащила бы не обормота блохастого, от которого одна грязь, а что-то стоящее, шить бы более не пришлось.

Я вдохнула.

– Перекушу и сразу сяду за шитье.

Дверь захлопнулась. Красавчик поморщился.

– Ты как не родная, Изабелла.

– Я в папу пошла.

– В тётушку. Добрая она была женщина.

В компании Красавчика я спустились на первый этаж. На кухне открыла дверцу плиты, поворошила потухшие угли. Когда они снова замерцали красным, подкинула немного дров.

Мы поели и перебрались в мастерскую, которая занимала самую большую комнату первого этажа и имела два окна, выходивших на оживленную улицу. В них мы выставляли манекены с готовыми платьями. В ней же принимали заказчиц. А на втором этаже жили.

Я зажгла лампу, поставила на стол, принесла корзину со швейными принадлежностями, ворох батистовых отрезов, и занялась делом: аккуратно раскраивала рубашки по паттернам и сшивала, стежок за стежком, стежок за стежком… И так весь день.

Уткнув розовый носик в лапы, Красавчик дремал на подушке, которую я положила на соседний стул для него.

– Ленивый кот, – пробурчала мама, подметая обрезки ниток и ткани, что случайно упали мимо мусорной корзины. Задев бедром стул, на котором он лежал, она замахнулась метелкой, чтобы согнать кота, но столкнувшись с грозовым взглядом Красавчика, передумала. Лишь погрозила:  – Будет пакостить, выставлю.

– Он умный, мама.

– Как ты, ага.

Следующим утром, отоспавшись, набравшись сил и перекусив ветчиной с хлебом, Красавчик принялся исследовать дом.

Обойдя его от подпола до чердака, он вернулся и, решительно топнув лапкой, подытожил:

– Так не пойдет.

Запрыгнул на подоконник, легонько постучал коготками по стеклу и потребовал:

– Открой, Изабелла.

Едва я распахнула окно, он спрыгнул на землю и скрылся за палисадником.

– Ты куда? – я высунулась по пояс. – Красавчик?

Обернулась на шорох у двери и осеклась под суровым взором мамы.

***

От долгого сидения за шитьем болела спина, резало от сухости глаза. Но если я ещё немного посижу, дошью рубашки, то завтра получу от месье Тьоззо три серебрушки.

Вот только если вычесть из платы стоимость ткани, ниток, пуговиц, останется не так много, а столько всего нужно купить.

Мои размышления в вечерней тишине нарушили уже знакомые желтые огоньки в тёмном окне.

Раньше я пугалась внезапного появления друга, а теперь привыкла.

Отложила шитье, открыла окно, скорее впустила Красавчика и, увидев его, спрыгнувшего на пол, в свете настольной лампы, покачала головой.

– Господин Кот. Где вас носило? Вы грязный, как… – не смогла подобрать слов.

Красавчик вернулся довольным, но покрытым коркой грязи от носа до кончика хвоста. Ни одного белого пятнышка не осталось. Лишь правое ухо сохранило естественный  черный цвет.

Вытерев лапы о старый коврик, который я положила для него у окна на случай непогоды, он загадочно улыбнулся и с гордо поднятым хвостом подошёл ко мне.

– Не подлизывайся, – проворчала я, с ужасом прикидывая, как буду его отмывать.

Красавчик молчал и смотрел с таким обожанием, что сердиться на него было просто невозможно.

– Ладно, помою тебя, но когда дошью. А пока, чтобы мама тебя не увидела, – погрозила пальцем, представив, как она гоняет Красавчика метлой. – Сиди тихо в углу.

Красавчик кивнул. Но вместо того, чтобы спрятаться в укромном месте, встал на задние лапы. Балансируя на них, вытянул шею, разомкнул зубы и выплюнул на мои колени блестящий увесистый золотой.

Я поморгала, не веря глазам. Чтобы убедиться, вытерла кругляш фартуком и поднесла к свету…

Настоящий золотой!

– Откуда? – от изумления я присела на корточки.

– Измазался в грязи и притворился чёрным котом. Богач испугался, что я перебегу дорогу, бросил в меня золотым. Я схватил его и был таков.

– Я бы тебя тоже испугалась, если бы увидела таким, – я не смогла сдержать улыбки.

Красавчик выглядел как маленькое чудовище с глазами-изумрудами, сияющими от гордости. – Ладно, схожу вниз и скажу маме, что теплая вода нужна мне, чтобы постирать одежду.

– Не спеши, – друг совсем как человек почесал верхней лапкой шейку, отчего грязь начала осыпаться комьями.  – Скоро всё само отвалится.

– Ну уж нет! – подбоченилась я.

– Не ворчи, Изабелла. Лучше отдай грымзе золотой. И отдохни.

– Ты это сделал для меня? – Мой голос дрогнул. – Спасибо!

Я подхватила Красавчика под мышки и закружила. После чего поняла, что вечер закончится не только купанием, но и уборкой комнаты. Однако это сущая ерунда в сравнении с тем, что Красавчик сделал для меня.

Первым моим порывом было скорее отдать маме золотой, рассказать, какой наш кот умница, чтобы она подобрела и перестала ворчать на него, но, уже дойдя до лестницы, остановилась и вернулась обратно в комнату.

– Нет, – скрепя сердце приняла непростое решение: – Если мама узнает, что золотой принёс ты, или что я нашла его на мельнице, она заставит тебя ходить грязным, а меня отправит разбирать мельницу по камню в поисках клада. Поэтому будет лучше, если я продолжу шить, а золотой отложу. На всякий случай. Вдруг заказов не будет.

Спрятав золотой в тайничок под полом, я хорошенько отмыла Красавчика, поделилась с ним овощным супом с гренками. Потом подмела полы в комнате, помыла. Уже за полночь дошила последнюю рубашку. И всё благодаря трогательной заботе друга, которая окрылила меня.

Утром я отгладила рубашки месье Тьоззо, сложила их стопкой и решила заняться домашними делами: постирать белье, пересадить пострадавший амарилис, приготовить яблочный пирог для Красавчика.

Собрала грязные вещи, сложила на кухне в большую кадку, уже собиралась залить мыльным раствором и горячей водой, но от стирки отвлёк требовательный грохот.

– Иду, иду, месье Тьоззо! – Я поспешила впустить его, решив, что он торопится в свой цех. Однако, открыв дверь, увидела на пороге мадам Грильде.
Скорчив недовольное лицо, соседка нагло протиснулась мимо меня и вошла в мастерскую. Плюхнулась на стул, который от её веса жалобно скрипнул.

– Я пришла забрать платье и нижнее белье, – огорошила меня мадам Грильде.

– Вы пришли рано.

Я метнулась к амбарной книге – свериться с датой, когда заказ должен быть выполнен. Торопливо перелистнула страницы, исписанные моим почерком, нашла запись и, ткнув пальцем, показала торопливой заказчице.

– На три дня раньше строка.

– Ничего не знаю! – грубо оборвала она меня. Скинула плащ, подбитый кроличьим мехом, и откидываясь на спинку стула. – Прогулочное платье и белье должны быть готовы сегодня.

Платье Грильде винного цвета я шила вечерами. Осталось подшить подол. А к нижнему белью пришить тонкое кружево. Я могла бы дошить сегодня, но не после такого грубого отношения.

– Оно будет готов в срок, и не днём раньше, – отчеканила я, спрятав руки за спиной.

– Ах так, – топнула ногой нахалка, покрываясь красными пятнами. – Тогда я всем расскажу, что ты обманываешь заказчиц.

– Но это ложь!

Грильде гадко хохотнула.

– Меня уважают, а ты никто. Твоя репутация будет испорчена. Так что, Изабелла, уже к вечеру заказ должен быть готов, или ты растеряешь клиентов. Их ведь и так немного.

Уходя, она громко хлопнула дверью. А я, оставшись одна, сомкнула от негодования пальцы в кулаки. Меня потряхивало от возмущения.

– Я ей отомщу, – запрыгнул на колени Красавчик и, успокаивая, погладил меня лапкой. – Она горько пожалеет о своей грубости и лжи.

В пакостном настроении я села подшивать подол ненавистного платья, от души желая, чтобы эта врунья икала весь день. Я могла отказаться, но тогда гадина оболжет меня, – на что мы будем жить? Голова разболелась, и я несколько раз больно колола палец.

Забирая заказ вечером, довольная мадам Грильде небрежно бросила на стол плату и процедила сквозь желтые, плохие зубы:

– Так и быть, я обращусь к тебе ещё.

– Можете больше не приходить. Уходите.

Я вытолкала её и захлопнула дверь. От обиды хотелось плакать.

Чтобы отвлечься, я помогла маме чистить овощи. И не заметила, как Красавчик куда-то улизнул.

Перед тем как ложиться, вышла во двор, долго звала его, но он не отозвался.

Ночью от волнения я ворочалась, а утром Красавчик вернулся как ни в чём ни бывало. И вместо того, чтобы поболтать со мной, занялся своими кошачьими делами.

– Что ты делаешь? – спросила я его, когда после обеденного сна он спустился по лестнице и деловито зашёл в мастерскую.

– Важное дело, – он запрыгнул на рабочий стол, потоптался на нём, поиграл обрезками.

Когда ушёл, я случайно заметила, что исчезла чернильница.

– Красавчик! – заинтригованная пропажей, позвала друга. И почти не удивилась, когда он не отозвался.

Вот чувствую, что чего-то задумал. Надеюсь, не залить нахалку Грильде чернилами!

Однако стоило представить её, круглое, перекошенное от гнева лицо с фиолетовым оттенком, настроение сразу улучшилось.

Я не злая, но иногда так хочется, чтобы подлость была наказана.