Утопая

Это снова Весна,

Снова время никчёмных надежд.

Снова тихая-тихая песня над городом слёз.

Отвори мне окно

И впусти этот призрачный свет.

Мы почти на краю.

Кто же снова надежду принёс?

Нас давили катком, и сгребали совком,

И по книгам учили любить.

Но мы верили, что у причала нас ждут корабли.

Мне не страшно, что каждый третий

Может случайно меня убить.

Я вот только боюсь, что впервые в жизни

Не чувствую к ним любви.

Машина Времени — Снова весна

Наступила очередная среда, день, когда Ира позволяла себе роскошь свалить с работы пораньше. Шеф уехал, как всегда по средам, рано, он, мягко говоря, не сильно любил, когда работники уходили из офиса раньше него, но в середине недели офисный Наполеон встречался с любовницей, так что это был день, когда с работы можно было сбежать в половине шестого.

Март выдался на удивление теплым, так что можно было вылезти из зимнего пуховика и надеть, наконец, шерстяное пальто – одну из самых бесполезных в Питере вещей. В заткнутых белыми капельками ушах звучал шизофренический микс, сейчас ставший Europe:

Forever young, I want to be forever young

Do you really want to live forever, forever and ever?

Forever young, I want to be forever young

Do you really want to live forever? Forever young

Some are like water, some are like the heat

Some are a melody and some are the beat

Sooner or later, they all will be gone

Why don't they stay young?

Питер, город, где можно было изучать виды дождя, наслаждаться осенней депрессией по восемь месяцев в году. Город дышал предчувствием весны. Решетка Ботанического сада поблескивала зеленой медью, серо-желтые корпуса ЛЭТИ покрывала пыль, но всё равно ощущение весны не пропадало. Серый, грязный после зимы, в лучах солнца этот город преображался, ну или почти преображался. Лед с Невы и Карповки уже сошел, мутно-зеленая вода с осколками былой серой роскоши поблёскивала, выпуская на волю весёлых солнечных зайчиков.

Шустро перебирая устойчивыми каблучками, Ира шла к Петроградке от Аптекарской набережной. Офис был прямо рядом с телевышкой, шансов дождаться на Медиков транспорта в преддверии часа пик и вечно стоявшего моста, было не много. Пешкарусом по Попова, мимо корпусов ЛЭТИ и «Таблетки», Ботанического сада, к набережной Карповки, мимоходом замечая плакаты новой Орландины, затем на Большой: дорога до метро занимала минут двадцать – двадцать пять неспешно, и минут пятнадцать, если лететь. Ира летела.

Солнышко припекало совсем по-весеннему, вынуждая распахнуть ультрамариново-синее пальто с капюшоном, обнажая дежурный прикид офисной крысы: белую вельветовую мужскую рубашку на кнопочках, заправленную в черные вельветовые же прямые брюки, строгого дресс-кода в конторе, к великому счастью, не было.

Долетев до Карповки, Ира ощутила вибрацию телефона. Она, наконец, сменила старый Эриксон на новенькую цветную Нокию.

Лис: «Ветка, ты во сколько будешь? Тебя ждет сюрприз»

Ира остановилась, прислонившись к ограде набережной, и набрала ответ:

Ветка: «Надеюсь, приятный. Минут 20. Наши приехали?»

Девушка бросила телефон обратно в сумочку, сменила трек на Айподе, затем достала пудреницу, проверила, не растекся ли макияж от быстрой ходьбы, местами коснулась пуховкой то тут, то там. Она поправила «лицо» перед уходом из офиса, заодно заменив спокойную «офисную» розоватую помаду на ярко-красную. Проведя нехитрую ревизию, и, оторвавшись от чугунной ограды, под бормотание Limp Bizkit, пошла дальше в сторону Большого.

But my dreams they aren't as empty

As my conscience seems to be

I have hours, only lonely

My love is vengeance

That's never free…

Шестьдесят гигов музыки позволяли затолкать в плеер всё, что угодно, не ограничивая себя, как на стареньком Волкмане, ёмкостью кассеты, напрягал только убогий iTunes. Ира научилась даже закидывать на плеер книжки так, что теперь на нем можно было худо-бедно читать. Пролетев последний кусок по Большому, привычно взглянув на витрины бывшего Дома моды и призывно блестевшие побрякушки из Accessories, Ира просочилась в метро сквозь вечернюю толпу. Открыто, как всегда, было две двери из четырех, попасть в час пик на Петроградскую было тем ещё квестом.

Эскалатор вниз, одна остановка на метро, эскалатор наверх, и вместо начальника отдела продаж Ирины Слуцкой на поверхность вышла Ветка. Чёрная речка, ЧеРта, встретила обычной толкотней, народ толпился в холе метро, сидел на гранитном парапете перед стеклянными дверями, тусил в Салтыковском садике. Среда была днём, когда обычным цивилам на Чёрной речке было неуютно. В середине недели обычно спокойный вход в метро превращался в царство ролевиков и реконструкторов, всюду сновал народ с волосами разных экзотических цветов (в основном в сине-зеленой гамме) в косухах, местами в плащах, попадались люди с оружием, в основном текстолитовыми мечами и в костюмах, цивилы обычно шарахались ото всех просто во избежание. Всюду слышалось обсуждения типа: «Ты что! Это камиза не на шестнадцатый век! Это раннятина!», «Наполеонисты совсем охренели!», «Неплохой некрашеный лен приехал в Макситекс, можно брать», «Поедешь на Ваху в этом году?» и им подобные, народ пил, в основном пиво, курил и общался.

Ира достала телефон и набрала номер Лиса:

– Я приехала, вы где?

– В садике, у фонтана.

– Сейчас приду.

Здороваясь со знакомыми и кивая незнакомым, Ира выскочила из толпы странно одетого народа, помахала красноволосой Нараель, протянула руку для поцелуя паре занавесочных эльфов, даже не пытаясь вспомнить кто это.

– Ветка! – окликнул сзади знакомый голос.

– Привет, Гримм, ты Лиса не видел?

– Я как раз к ним, пошли.

– Что-то сегодня подозрительно спокойно.

– Ты не в курсе? Москвичи приехали.

– Которые из них?

– Те самые. Поляки.

– Блять, это сюрприз, обещанный Лисом?

– Нет, там девочка какая-то приехала, из Волгограда вроде.

– Анариель? На форуме она писала, что приедет.

– Ну, наверно, – ярко-голубые глаза Гримма ехидно смотрели на Ветку из-под длинной русой челки. – Тут тебя Люциус искал. В компании не очень трезвых московских поляков, Басика и остальных клиновских.

– А что-нибудь приятное ты сказать не можешь? Лютик, конечно, душка, но он слишком сильно хочет меня трахнуть. Маркитантки клиновские были? Или только мужская половина дружного кружка по интересам? «Клин» ещё терпеть, пьяные поляки так вообще венец творения.

– Баб вроде не было. Люциусу икаться от тебя должно.

– Меньше пафоса будет.

– Послала б ты его уже, ты его сколько, год уже динамишь?

– А я не посылала что ли? Мазохист он, полагаю.

– Ветка, ты уникум, по Люциусу сохнет половина местных баб, а ты шлёшь его лесом.

– Я его ни в чем не ограничиваю. Он себя, вроде, тоже, во всяком случае его редко можно увидеть больше, чем пару раз с одной бабой. Он не в моем вкусе, ладно, не совсем в моем вкусе.

– Да хер тебя знает, кто в твоем вкусе, о твоих романах байки ходят.

– Пусть ходят, от меня не убудет. Вы вот в курсе, что я с тобой сплю уже с полгода? Мне тут Беркана доложила по большому секрету.

Гримм подавился пивом:

– Что серьезно? А я почему не в курсе? – заржал он.

– Тебе такого знать не положено, но как видишь, ты теперь моя личная жизнь. Мы в выходные встретимся? У меня там куча набросков скопилось по Иерусалиму и кое-что по Ведьминому балу.

Секс, учеба, работа – стандартные темы разговоров в любой молодежной компании в ролевом разбавлялись специфическими темами типа истории, музыки, костюмов и предстоящих игр. Весна была самым началом сезона, когда народ начинал активно планировать поездки и шиться.

– Я работаю, давай на той неделе?

– Ты ко мне или я к тебе?

– Я к тебе, у тебя комп помощнее и принтер есть.

– И мама моя обещала на спор пить с тобой шампанское, я помню.

Переговариваясь и здороваясь, Ветка и Гримм медленно шли к Салтыковскому садику.

– Минутку дай мне, я минералочки куплю, – Ира бросила взгляд на ларьки, заполнявшие площадь у метро.

– Возьми пива как человек.

– Глумишься? Пей свою ослиную мочу сам. Ну, не люблю я ваше пиво, вернее ту дрянь, что можно взять в ларьке, которая гордо им именуется. Бутылку Бонаквы, литровую, – обратилась девушка к продавщице в ларьке, – и пачку зелёных «More», тех, которые длинные, да, эти в мягкой пачке, зажигалку, зелёный Крикет. – Ира забрала покупку и спрятала кошелёк в сумочку.

– Ты ж бросила больше года назад.

– Как бросила, так и опять начала, – огрызнулась девушка.

– Ветка, что случилось? – Гримм внимательно посмотрел на неё, они не виделись несколько недель. Он был одним из немногих близких друзей, хорошо знавший что, если Ира, обычно не курившая, бралась за сигарету, значит, случилась какая-то жопа. За пять лет знакомства он научился подмечать нюансы её обычно обманчиво спокойного вида.

– Стас… не лезь в душу, и так погано, – Ира назвала его по имени, вместо ника.

– Ирка… может, посидим где-нибудь, поговорим? Ну их на хер, Лиса с девочкой… – внимательные голубые глаза наблюдали, как маленькие ручки с ярким маникюром безжалостно вскрывают пачку, срывая шуршащий полиэтилен. Легкая дрожь от него не укрылась. – Ира… что случилось? Серьезно.

Ира подняла на него болотно-зелёные глаза, встретившись взглядом, крутя в пальцах длинную коричневую сигарету. Стасу бросился в глаза более яркий макияж, чем она обычно использовала, следы туши оставили полоски на стеклах очков. «Снежная королева расплакаться боится», – мгновенно понял он. Внешне девушка выглядела абсолютно спокойно, но дьявол крылся, как всегда, в мелочах: более строгий костюм, более яркий макияж, синяки под глазами, чуть дрожащие кончики пальцев, набатом, правда, била сигарета в руках, которая вообще не оставляла шансов даже предположить, что с Ирой всё в порядке. Стас обнял девушку, притягивая к себе. Она прислонилась лбом к обычному «натовскому» синему свитеру, который он вечно носил под расстёгнутой сейчас косухой. Юноша был из немногих, кому Ира позволяла к себе прикасаться. Обычно она избегала любых телесных контактов, практически никого не допуская во внутренний круг, а чаще просто держала всех на расстоянии вытянутой руки. Один из друзей Грима, Рейвен, пытался ухаживать за Веткой, но даже за руку взять её так и не смог, не говоря уже о чём-то большем. Равнодушная Снежная Королева или недотрога, так за глаза часто называли Ветку в мужских разговорах.

– Ты случаем не со своим минским Сашей разругалась? – тихонько спросил Гримм, девушка в его руках вздрогнула как от удара. «Чёрт, угадал», – похоже сказочный виртуальный роман, переросший в реальный, наконец, закончился, и, похоже, плохо.

В чувствах Стаса к Ире не было ничего сексуального, хотя про них то и дело всплывали истории. Тусовска была велика и мала одновременно, слухи и сплетни курсировали в ней, добираясь сквозь города, а тема кто с кем спит всегда была горячей среди молодежи, выпадать из карусели показного разврата никому особо не хотелось. Вот только Ира слыла недотрогой, о ее романах после Сана вообще никто ничего не знал.

Ветка была для него «своим парнем», умным собеседником, с которым не страшно нажраться в салат, который просто укроет одеялком, а утром выдаст таблетку пенталгина и стакан воды. Закадычным другом. Он был для неё подружкой, которой она поверяла секреты. Они сошлись на фоне любви к истории и Льюису Кэрроллу. Хотя, на самом, деле при первой их встрече Гримм нажрался в сопли и уснул на плече, пока она, как всегда трезвая, у костра обсуждала у костра с его пьяным лучшим другом «Размышления» Марка Аврелия Антонина и «Галльские записки» Цезаря. Ветка помогла дотащить его до дома и сдала маме. Как-то так получилось, что они подружились. Открытый весёлый Гримм и скрытная холодная недотрога Ветка, две противоположности, которым всегда было о чем поговорить вечерами по телефону (часа на три – четыре) или посидеть за чашкой крепкого кофе в любимой кафешке на Ваське. Он знал, как глубоко одинока на самом деле эта смотрящая на всех свысока самоуверенная самодостаточная мадам, помнил, как больно далось ей вынужденное расставание с Саном, после которого она бросила филфак и пошла работать, переведясь на вечернее на какую-то айтишную специальность.

Вместе они отмастерили несколько кабинеток, вместе водились, а сейчас собирали Ведьминский бал, Королевство Иерусалимское и Алису в Зазеркалье. Гримм видел, как эта полненькая зеленоглазая рыжая ведьма в очках становилась сумасшедшим леммингом, готовым творить любые безумства без толики страха, как она виртуозно на играх становилась кем-то другим, иногда на столько другим, что пробирала дрожь, типа прошлого Самайна, когда Ветка раскладывала Таро всем желающим или кружилась в холоднющем ноябре в лёгком платье, словно не чувствуя холода. После того Самайна от неё народ шарахался пару месяцев, помня, как при помощи нескольких карт и пронзительного взгляда она, казалось, читала у людей в душах самое скрытое, а о том, чтобы попросить её погадать и речи не шло. Игрища с кровью бокале и реалистичная игра многим тогда доставили…

Гримм был из немногих, кто знал, что в неё в Минске мальчик, Саша, студент-экономист последнего курса БГУ, отличник, лауреат, надежда нации и прочее-прочее, в которого она была по уши влюблена и с которым встречалась уже года полтора, вернее, как встречалась, вырывалась к нему, когда была возможность, Гримм, Грей и Дракон с трудом уговорили её защититься, а только потом бросать всё и переезжать к нему в Минск. Видимо, не зря.

– Его мама таки добилась своего, – тихо сказала Ира, – для него стажировка в Германии оказалась дороже «этой питерской бляди», – она тяжело вздохнула. – На самом деле, к этому всё катилось с Нового года, и, вот, прикатилось. Я переживу, наверное, вены резать не пойду.

– Ветка! Твою ж мать! Ты опять?!! – Гримм поймал её левую руку в широком рукаве пальто, под плотной тканью рубашки ощущалось что-то чужеродное. – Дура, ты опять? Ну не стоит он того. Сколько раз ты уже это делала?

– Только ты не читай мне морали! Мне матери хватило и Дракона. И не трогай, рубашку испортишь. Это первый, с тех пор как Сана увезли в Штаты.

– Ира, блять! Грей в курсе уже, что вы разбежались? Кто ещё?

– Грей, Ната, Дракон и, вот теперь, ты. Оленевод ещё, ему Саша сам сказал. Он звонил мне, предлагал разбить Саше лицо. Сашенька моментом утешился под Нининой юбкой, на следующей же попойке, предварительно распространившись о нашей… ммм… сексуальной жизни чуть ли не во всех подробностях. Я теперь практически порнозвезда БГУ, мать его.

– Согласилась?

– А смысл? – Ветка оторвалась от Гримма, и засунула в рот сигарету, юноша вежливо щёлкнул зажигалкой. Она глубоко затянулась, позволяя дыму проникнуть в легкие, в воздухе повис запах табака с ментолом. Эйфория первой затяжки бросила в кровь порцию никотина, сигареты были крепкими, крепче «More» был только «CaptanBlack». С непривычки от первой затяжки слегка закружилась голова, разбегающийся по венам яд успокаивал натянутые, как струны нервы. Девушка расслабилась, с плеч исчезло напряжение, глаза снова стали спокойными, промелькнувшая тень слез исчезла. Она достала из сумочки салфетку и протерла стекла очков, на которых отпечатались следы накрашенных длинных ресниц, затем промокнула уголки глаз, убирая даже тень от влаги.

Справившись с минутой слабости, Ветка вернулась к обычной холодно-язвительной манере:

– Пошли, нас Лис заждался, как бы они не влетели в какую-нибудь дрянь с москвичами. Там сегодня должна была куча форумного молодняка собраться, девочку эту встречать, как раз на съедение няшным клиновцам и полякам.

В наушниках, висевших на шее, символично подвывал ЧайФ.

…Луна появилась и лезет настырно всё выше и выше.

Сейчас со всей мочи завою с тоски - никто не услышит.

Ой-йо, ой-йо, ой-йо.

Никто не услышит…

Ветка выключила плеер и спрятала уши во внутренний карман распахнутого пальто.

На скамеечках Салтыковского садика тусил гревшийся на солнышке народ. Заприметив издалека кудрявую золотисто-русую голову Лиса, Ветка помахала рукой.

– Ветка! Привет, сто лет тебя не видели. Где пропадала? – обаятельный золотоволосый сероглазый юноша вежливо поцеловал ей руку, пахнуло «Эгоистом». Лис был более, чем хорошеньким мальчиком и обещал превратиться в красивого мужчину, как и на Ветке, на нем было шерстяное пальто, аккуратные брюки и классическая рубашка, на шее висело кашне в мелкий горошек, слегка разбавляя оттенки черного, которые он предпочитал, мучительно пытаясь выглядеть старше своих семнадцати. Юношу отличали прекрасные манеры, он был всегда вежлив, аккуратен и обходителен, из-за таких в ролевое обычно приходили девочки. Прямо мальчик-мечта с первого курса Политеха, просто идеальный сын из хорошей семьи.

– Дом-работа-универ-диплом, я заканчиваю в этом году, ты же в курсе? – ответила девушка и улыбнулась уголками губ. – Господа, приветствую, – она сложила перед собой руки и вежливо, но не глубоко поклонилась всем присутствующим. – Где твой брат-акробат? Тут бродят злые москвичи, а он как раз в их вкусе.

– Сильвер? Повёл Анариель на набережную, любоваться закатом над Невкой. – Сильвером звали одноклассника Лиса, свое прозвище он получил за крайне необычную внешность: несколько полностью белых прядей на челке и белые полосы на ресницах.

Ветка присматривала за друзьями, не давая влететь в особые неприятности с олдами, мальчики были на всю голову паладинами, с очень правильной системой ценностей, пока не попорченной циничным внешним миром, некоторым это не нравилось.

Девушка докурила и выкинула окурок в ближайшую урну. Запах табака смешался с Acqua Di GIO, туалетной водой, которую она предпочитала.

– Пошли, покажешь мне свой сюрприз, заодно посмотрим, не утопился ли Сильвер в Невке, пытаясь рассказать юной деве, как прекрасен Питер весной, – бросила она Лису.

– Гримм, присмотри за молодняком, – тихо обратилась Ира к другу, – что-то подозрительно тихо. Как бы чего не вышло. Если что – звони. Там Нараель и Палантир пробегали мимо, Нараель, скорее всего, с Чёртом, попробуй держать молодняк рядом с ними. Там Грей вроде должен приехать, кинь ему смску, может он уже здесь. Не хочется провоцировать ментов, греха не оберемся, – Гримм кивнул, влетать в милицию из-за драки не хотелось. Представители правопорядка не сильно любили сборища на Чёрной речке, которые к девяти-десяти вечера превращались в банальную попойку толпы неформалов. – Если Чёрта увидишь, спроси, когда следующий тур по «Маскараду», я бы заехала, надо только ограничения на генерёжку.

– Ты как? Успокоилась? – встревожено спросил он.

– Встречу с Басиком и пьяными москвичами выдержу, с Лютиком справиться будет посложнее, – вздохнула она, – как же они не вовремя, – пробормотала девушка пошла за Лисом в сторону набережной.

***

Предчувствие не обмануло.

«Жопа чует, жопу не обманешь», – проплыло в мозгу.

Сильвер и девушка с покрывалом русых волос аж до жопы, стояли на набережной в окружении подвыпившей группы мужчин.

«Ну не мудрено, что Сильвер её потащил на закат смотреть, эльфийская дева подвид обыкновенный», – на автомате пробежало в мозгу.

На фоне тонкокостного семнадцатилетнего Сильвера, товарищи под тридцатник, привыкшие таскать на себе килограмм по пятнадцать железа в виде оружия и доспехов, смотрелись шкафами.

– Блять, кажется, Сильвера собрались купать. Так, Лис, я попробую вытащить его из этого обезьянника, твоя задача увести и свалить под крыло к Гримму. И не выебывайтесь, паладины недоделанные. В толпе народу вас максимум выстебут, но как-нибудь отбрехаетесь.

– А ты?

– Меня купать не будут, не волнуйся. Светлый лик Люциуса не позволит, это ж его друзья. Маркитанток клиновских вроде нет, вон там вроде голова Фарамира, так что я в безопасности, ну почти.

– Ветка, может не надо?

– Лис, блять! Засунь себе своё паладинство туда, куда никогда не заглядывает солнце! Вы для них – вкусные объекты подстебать или жестоко прессануть.

– Но Люциуса тут нет.

– Поверь мне, кто-нибудь из миньонов быстренько ему доложит, что я развлекаю его друзей. Он хотел меня видеть, появится.

– Ветка, почему ты это делаешь?

– Считай, что я берегу вашу невинность и мне не нравятся синяки на твоей обаятельной роже, – Ветка тепло улыбнулась и взъерошила кудрявые длинные блондинистые волосы, – это циничное вложение в будущее, подрастешь – будешь меня защищать.

На самом деле ей нравились эти ребята, они были тем, что она хотела бы видеть в младшем брате, так что, как-то само собой так получилось, что приглядывала за ними, то и дело, включая режим старшей сестры, но им знать об этом было совершенно не обязательно. Девушка заглянула в зеркальце, поправила помаду, расстегнула пару кнопочек на рубашке, приклеила к лицу ядовитую улыбку и спустилась по ступенькам прямо к воде, где стояла ржущая толпа, окружившая Сильвера. Юноша мужественно пытался закрыть собой любопытно выглядывающую из-за узкой спины длинноволосую эльфу. На самом деле девушке даже в этой компании ничего особенно не угрожало в отличие от юного паладина.

Лис тенью скользил, держась за Ирой, за что поймал ощутимый удар локтем в «солнышко», заставивший отстать на несколько ступенек.

«Идиот», – подумалось Ветке, – «велела же не лезть на рожон».

Облокотившись плечом о гранитную стену, она достаточно громко, чтобы подвыпившая компания точно услышала, задала вопрос:

– Купальный сезон планируем открывать, мальчики?

Отвлекшись от жертвы, не особенно трезвая группа мужчин повернулась на звонкий голос. Ветка достала из сумочки пачку сигарет и выловила очередную порцию яда.

– Ветка! Кто пожаловал! Прям даже не ожидали, что ты почтишь ЧеРту своим присутствием! – нагло лыбился, глядя на неё высокий крепкий брюнет.

– Привет Басик! Ты, смотрю, всё растёшь, теперь вот вширь, – она крутила в руках длинную сигарету. Компания заржала. Мужчина подошел к ней, на автомате протягивая зажигалку. – Спасибо, – Ветка затянулась, задержала дыхание и, откинув голову назад, выдохнула в небо пахнущий ментолом и табаком сизый дым. Она физически ощущала, как взгляд Басика опускается с горла к расстегнутому вороту рубашки, но не показывала виду. – Басик, кончай меня раздевать, на улице не май месяц, холодно. Меня говорят, Лютик ищет? – Она сознательно делала паузы, глубоко затягиваясь между репликами. Краем глаза Ветка увидела, что Фарамир, ещё одни из друзей Люциуса, звонит, кому догадаться было не сложно.

«Мне надо выиграть минут пять – десять».

– Ой, да кому ты нужна. Дай ты ему уже, чтобы он успокоился, – нагло предложил подвыпивший Басик.

– Басик, солнышко, мои глаза точно выше, я это тебе с уверенностью сказать могу, потому будь добр оторваться от декольте. Потом, тебе не кажется, что мои отношения с Лютиком — это немножко, совсем чуть-чуть, не твое дело? Он большой мальчик, я взрослая девочка, сами разберемся.

– Хамишь, детка, – массивная фигура Басика угрожающе нависла над ней, противно несло пивом, табаком и, похоже, вклинивался сладковатый аромат травы.

«Термоядерный коктейль товарищи в себя запихали», – Ветка откровенно и нагло изучала лицо агрессивно настроенного Басика, глядя снизу вверх.

Лис за спиной попытался дернуться, даже успел спуститься на несколько ступенек, порываясь её прикрыть, но получил каблуком в голень и был вынужден вернуться обратно. Адреналин хлынул Ире в кровь, заставляя напрячься всё тело, страшно было по-настоящему, по-хорошему, она целенаправленно нарывалась, провоцируя подвыпившего, слегка накуренного лба весом за сто килограмм, который ещё и был в компании таких же, как он и явно настроен выпендриваться перед гостями.

Ира подняла глаза и сквозь стекла очков посмотрела в глаза мужчине:

– Не без этого, но ты ж по-другому не понимаешь. Вы решили искупать вьюношу? Басик, тебе не стыдно, ребенка тиранить? В твоей весовой категории никого не осталось? Что вас понесло ребенка топить?

«Наглость – второе счастье. И где у нас Люциуса черти носят, когда он нужен? Ещё немного и этот милый юноша с меня шкуру пойдет сдирать на потеху толпе, какую бы еще ему гадость сказать?».

– А тебе-то до него что? Ты заделалась спасительницей пионеров?

– Ну, может он мой названый братик. Тебе-то какой дело, не фиг молодняк обижать. Перед гостями города выебнуться решили?

– Ты из-за Люциуса за спиной такая наглая? Или просто совсем страх потеряла?

– Даже из-за меня, это не твоё дело, Басик, – по лестнице быстро спускался высокий черноволосый мужчина лет тридцати. Он кивнул, здороваясь со всеми, но пожал руку только Фарамиру.

– Здравствуй, Лютик, – спокойно поздоровалась она, незаметно выдыхая, – ты меня искал? Чего хотел?

– Здравствуй, Ветка, – серые, похожие на хмурое питерское небо, глаза встретились с зелеными, спрятанными за стеклами очков. Повисла пауза, глаза Люциуса словно прилипли к ярко-красным губам, затем спустились по белой, как молоко, коже шеи и задержались в вырезе глубоко расстегнутой рубашки, в котором на грани видимости проглядывала ложбинка, особенно хорошо заметная, если смотреть верху вниз. После зимы Ветка была белой, как полотно, почти фарфоровой. На коже явно проступал рисунок синих вен, из красок на ней остались только губы и глаза за стеклами жесткой темной квадратной оправы. Ультрамариновой цвет пальто, распущенные волосы цвета темной меди и ярко-красная помада делали её ещё бледнее, подчеркивая абсолютно не модную белизну. Мода на загар захлестнула всех вместе с дешевыми соляриями.

Девушка затянулась, и, задержав дыхание, демонстративно выдохнула вверх и в сторону очередное облачко сизого пахнущего ментолом дыма, запрокинув голову.

– Брось каку, – Люциус отобрал у неё сигарету и отправил в Невку щелчком пальцев, затем развернул Ветку, прижал спиной к стене, осторожно, одним пальцем поднял голову девушки за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.

– С чего ты схватилась за сигарету? Ты же вроде не курила.

Ветку окутал запах дорогого парфюма, который исходил от него, это был то ли Hugo, то ли Hermes, нанесённый явно утром, и уже изменивший запах до последних, самых тяжёлых древесных ноток. Как и многие плохо видящие, Ветка была очень чувствительна к запахам. Девушка на мгновение закрыла глаза, делая глубокий вдох и собираясь с мыслями, прекрасно понимая, как выглядит эта сцена со стороны. Что-то подобное было нужно, чтобы перетащить на себя внимание, позволяя Лису и Сильверу смыться целыми, судьба феечки её особо не волновала. Проблема была в том, что запах бил по натянутым адреналином нервам, заставляя рецепторы инстинктивно возбуждаться, сбивая мозг с холодной расчётливой колеи и провоцируя желания изголодавшегося по ласке тела.

«Всего пара месяцев без секса и у меня сносит башку. Или это адреналин. Или стресс… Блять, собери мозги в кучку, потекла она тут».

Одной из причин, по которой Ветка, позволяла Люциусу чуть больше обычного вежливого общения на расстоянии вытянутой руки, были ароматы, которые он предпочитал. Встречаясь с Сашей, она не позволяла флирту зайти дальше поцелуев в щечку и разговоров на грани фола, а порой и откровенно слала лесом, но вечный плейбой, мечта девчонок, Люциус почему-то не уступал. Нет, он всё также менял баб, как перчатки, мало кто задерживался с ним дольше, чем на пару месяцев, но за Веткой он всё равно продолжал лениво-галантно ухаживать. Вот только сейчас… Саши больше не было. Они со скандалом расстались две недели назад, а в выходные «добрая душа» – Оленевод доложил ей, что милый Саша отчебучил на очередной студенческой попойке, ославив её на всю компанию. Ира серьезно сорвалась и простыми рыданиями в подушку это не кончилось.

«Чтоб тебе, Сашенька, икалось сейчас».

Ветка облизнулась и, глядя на него снизу вверх, произнесла:

– Тебе так хочется всё знать? Ты ведь не просто так меня искал.

Люциус застыл под этим взглядом, как загипнотизированный, Ветка подняла правую руку, широкий рукав пальто соскользнул вниз, и провела кончиками пальцев по чисто выбритой щеке.

– Лютик, что-то случилось, что тебе так захотелось меня увидеть? Соскучился?

Он нежно взял её ледяную руку в свою, прижался к середине ладони теплыми губами, затем опустился чуть ниже, к переплетению синих вен на запястье, погружаясь в запах её духов смешанных с дымом и ментолом, и поцеловал чувствительное место в основании ладони, едва заметно коснувшись его языком.

– Люциус, представление, конечно, замечательное, почти достойное Оскара, но забери ты уже свою охамевшую вконец бабу и не позорься.

Мужчина отстранился от Ветки, не отпуская руку, посмотрел на говорящего и произнес:

– Думай, что несешь. Давно по лицу не отхватывал? Я тебе устрою незабываемую следующую тренировку. В первый ряд в следующий раз не хочешь встать? Уступлю место в центре строя на следующем «Замке», у нас там вроде запланирована встреча с Тампами, помнишь, как тебя там некоторые любят? Страстно и нежно. Особенно тот товарищ с алебардой, как его там?

Он отправил Ветку за спину, вставая между ней и Басиком, чем она поспешила воспользоваться, выразительно посмотрев на Лиса на лестнице и произнеся одними губами: «Валите. Ноги в руки». Юноша быстро набрал жертву, привлекая внимание друга, о котором все забыли, и показал на лестницу с другой стороны. Сильвер, несмотря на палладинство головного мозга, намёк понял правильно. Он потянул за собой девушку с длинными волосами, которая во все глаза наблюдала за разворачивающейся сценой и быстро поднялся по противоположной лестнице подальше от воды.

– Люциус, успокойся, – примирительно произнёс Басик, осаживая друга. –Тебя что бешенный паладин покусал?

Провоцировать Люциуса, отличавшегося взрывным характером в сочетании с набором из кендо, рукопашки и завоёванными на турнирах по историческому фехтованию титулами, было неприятно. В «Клине» он был одним из старших офицеров, а дисциплина там царила почти армейская, несмотря на внешнее распиздяйство. Басик отступил на несколько шагов назад, насупившись:

– Что ты в этом колобке нашел?

– Басик, не лезь не в свое дело, ладно?

– Надень на неё уже намордник, а? Ну или выеби, а то она злая, как фурия.

– Басик…

– Понял, уходим, милуйтесь, – Басик предпочёл уйти, забрав с собой остальных, недовольный тем, что жертва жестокой шутки улизнула.

– Ты спас принцессу от дракона, – язвительно прокомментировала Ветка.

– Я заслужил поцелуй принцессы? – глаза мужчины хитро заблестели в предвкушении.

– Ммм… полагаю, да. Какой поцелуй хочет мой принц?

– Страстный, разумеется, – мужчина наклонился к ярко-алым губам, – ты сегодня на удивление сговорчива, – сказал он, прижимая Ветку спиной к граниту ещё теплому от весеннего солнца, одновременно обнимая за талию и прижимая к себе.

Девушка послушно прогнулась и запрокинула голову, забираясь под расстегнутую кожаную куртку ледяными руками, обнимая мужчину, одновременно согреваясь. Губы соприкоснулись. Это был поцелуй-вызов, он давил, проникая глубоко, касаясь нёба, она не хотела подчинятся, покусывая, и уступая, и одновременно захватывая его, посасывая, переплетаясь языком, щекоча и лаская. Он завоевывал, она отступала, но не желала сдаваться на милость. По крови растекался огонь, действия становились инстинктивными, более агрессивными. Рука опустилась с талии на полные бедра, прижимая сильнее. В какой-то момент они расцепились, тяжело дыша.

– Ветка, я… – Люциус выглядел слегка ошеломленным произошедшим.

Их отношения были странными, она ему нравилась, но близко к себе не подпускала, скорее наоборот, держала на расстоянии. Просто, в отличие от большинства девчонок, была с ним абсолютно честна, не давая надежды на отношения, более близкие, чем дружба, оба наслаждались легким флиртом, не заходя дальше.

Они познакомились в лобби на конференции в Москве, где она была спикером Ириной Слуцкой, начальником отдела продаж веб-студии, а он Львом Волковым, зам. технического директора филиала крупного айтишного холдинга, а совсем не Люциусом и Веткой. За кофе в лобби они обсуждали какие-то профессиональные вопросы, затем, пообщавшись на фуршете в последний день, выяснили, что домой, в Питер, едут одним поездом (на самом деле Мегаполис был одним из самых удобных поездов из/в Москву, так что не удивительно, что оба оказались в нём). Попив кофе в вагоне-ресторане, остались довольны друг другом, утром вместе спустились в метро и разбежались в разные стороны, даже не обменявшись личными телефонами, только стандартными корпоративными визитками. А через месяц встретились на Белтайне, где выяснилось, что помимо Ирины и Льва, существуют Ветка и Люциус, быстро переименованный в Лютика.

– Не хотел? Не ври. Есть как минимум одно неопровержимое доказательство, что хотел, – зелёные глаза смотрели смешливо, красно-розовый закат окрасил гранит набережной теплыми красками, одновременно заставляя волосы Ветки сиять расплавленной медью. – И я хотела, – тихо добавила она, встретившись взглядом.

Ветка обняла его, заставляя наклониться, одновременно вцепляясь рукой в рубашку (также, как и она, он приехал из офиса) и притянула к себе.

Этот поцелуй был другим. Девушка нежно и медленно вела обоих, мягко касаясь и проводя кончиком языка, поникая глубоко, рисуя на нёбе узоры, касаясь чувствительной точки за зубами, её губы были мягкими и податливыми, а поцелуй ласковым, просящим и обещающим. Она чувствовала, как по телу растекается тепло, рождающееся внизу живота, коленки подкашиваются. Руки путались в его волосах, скользили по спине под курткой, задевая ремень джинсов. Мужчина прижал её бедра к своим, позволяя ощутить возбуждение сквозь жёсткую ткань. Оторвавшись от губ, он поцелуями спустился от мочки уха, по шее, к ключице, щелкнули кнопки на рубашке, обнажая полную грудь в кружевном белом тонком белье. Она выгнулась, с губ сорвался тихий стон, в тот момент, когда он нашел пальцами сосок, напрягшийся под тонкой тканью. Люциус буквально сводил её с ума, водя языком по самой границе кружева, оставляя влажную дорожку на нежной бледной коже, которая мгновенно начала синеть, холодный ветер с Невки заставлял ёжится, влажная от слюны кожа мгновенно теряла тепло.

Очередной порыв кинул в лицо брызги ледяной невской воды, разрушая момент, Ветка открыла глаза и увидела ту самую виновницу, во все глаза уставившуюся на них с лесенки напротив. Испуганно-удивленный взгляд заставил мгновенно прийти в себя.

– Лютик мы на улице, ты помнишь? Одень меня. Я замерзаю, и на нас ребёнок смотрит, – тихонько прошептала она ему на ухо.

Мужчина с видимой неохотой оторвался от своего занятия.

– Какой ребёнок?

– Девочка, из-за которой мне пришлось сунуться на глаза Басику.

– Это её я должен поблагодарить за то, что нашел тебя? – ухмыльнулся он, довольно щурясь, по телу гуляло приятное возбуждение.

– Видимо, да, – вздохнула Ветка.

– Ветка, давай ты станешь моей девушкой, а? Ты потрясающе целуешься, и я, знаю, что не только целуешься, – хитро улыбнулся он. – Со своим минским оболтусом ты все равно разбежалась.

А вот это было ошибкой.

«…Любая женщина — сумасшедшая птица. Любая — запомни это! Проблема в том, что большинство женщин стремятся научиться не летать, а только вить гнезда. Другим же — ломают крылья, третьи — складывают их к чьим-то ногам…»

© Макс Фрай

– Откуда ты… – девушка напряглась, мгновенно превращаясь в комок обнажённых нервов, томный взгляд растворился, как будто его и не было, она оттолкнула Люциуса, застегивая рубашку почти под горло, закутываясь пальто и накидывая объёмный капюшон, – блядская маленькая деревня!

– Чёрт, я тебе, похоже, засос поставил, извини, – сказал Люциус, глядя на красное пятно, расплывающееся в основании шеи.

– Я спросила, откуда ты узнал о Саше, – в голосе звучал холод и злость.

– Не кипятись, не следил я, – фыркнул Люциус, – перед Новым годом, тебя на Витебском заметил Фарамир, он в Минск ехал с тобой на одном поезде, его встречали минские реконы, в том числе русич с фин. фака БГУ. Сашу твоего неплохо знают в универе, он же мальчик-звезда, да и о том, что у него девушка в Питере тоже не особый секрет. Фарамир тебя неплохо знает откуда-то, вот и узнал. Он догадливый, два и два тут только дурак связать бы не смог, увидев, как тебя встречают. Саша твой пока ждал с нашим товарищем с фин. фака на перроне болтал. В отличие от тебя, скрытностью он не отличается. О том, что вы расстались тот же русич и рассказал, с подробностями, они пили вместе в прошлые выходные. Рыцарь твой тогда словил по лицу от лучшего друга за болтливость.

– Славе за длинный язык надо оторвать яйца. О чём я ему прямо скажу в следующий визит в гости к их маме.

– Ты его так хорошо знаешь?

– Он старший брат Грея.

Ира закрыла глаза, матерясь про себя. Перед глазами крутилась картинка, как о гранитную набережную бьется стекло, как вокруг разлетаются осколки красного камня, Невка выходит из берегов, топя к чертям весь город, как пламя пожирает всё живое вокруг. Воображение выплёскивало бушевавшую ярость в картины разрушения.

– Ира… Ир, даже если половина того, что мне рассказали – правда, я тебя на руках носить буду.

Ира открыла глаза, во взгляде не было ни следа тепла, ни печали, ни возбуждения осталась только ледяная ярость. Снежная королева заняла свое законное место:

– Я не люблю, когда меня носят на руках. Рад тому, что наконец всё узнал? Уверен, что ему хватило смелости рассказать действительно всё? Или что тебе всё рассказали?

– Малыш, не злись. Ну, наболтал он лишнего, словил по лицу. Мне не важно, - попытался урезонить её Люциус. С тем же успехом можно было попытаться руками остановить каток без тормозов едущий вниз.

Сдержанную девушку понесло. Лошадиная, для давно не курившей Иры, доза никотина в крови в коктейле с адреналином, усталостью, яростью, стыдом, страхом и гордостью, снесла истончившийся барьер, который она держала между ними, между собой и внешним миром. Ира пыталась напугать и оттолкнуть от себя мужчину, не пустить в душу, при этом дико хотела, чтобы пожалели и успокоили.

Закат догорал, играя алло-розовым над Невкой, отражаясь в грязно-зелёной вспученной половодьем воде, на набережную опускалась ночь, зажигались редкие оранжевые фонари, освещавшие Ушаковский мост и Приморский проспект. Темнело быстро, неясный оранжевый электрический свет превращал деревья в Салтыковском саду и на набережной, ещё не покрытые листвой, в призрачные темные скелеты. Извечный питерский розовато-красный гранит набережной нещадно тянул тепло, весеннего солнца не хватало чтобы прогреть бездушный камень. Температура стремительно падала.

Где-то вдалеке гремели трамваи, шумели машины, куда-то спешили уставшие после работы люди… Всё это было где-то, где-то там… почти в другом мире. В «здесь и сейчас» же царил только холод, ветер и шум бьющейся о плиты облицовки набережной невской воды, брызги которой то и дело летели в лицо, попадали на руки. Мелкие противные капли, каждая из которых уносила такую ценную толику человеческого тепла, оставляя на месте себя только ощущение мелких кристалликов несуществующего льда.

– Лёвушка, Лёвушка… – голос звучал очень тихо, почти мягко, обманчиво ласково. Ветка запахнула пальто плотнее и скрестила руки на груди, пряча заледеневшие кисти в широкие рукава. – Почему ты так уверен, что со мной будет хорошо? Ты думаешь, я – милая девочка? Что я, как твои бывшие? Что буду также, как они преданно заглядывать в глаза и гладить по головке потому, что меня пустили в избранный круг неофициального «короля нашего маленького болотца» в виде очередной пассии? Прости, душа моя, но с чего ты так решил? Думаешь печать «я стала очередной бабой Люциуса» — это прямо мечта? Звёздочку очередную захотелось? – Ира смотрела ему прямо в глаза, от зелёной радужки почти не осталось следа, в сумерках зрачки расширились.

– Ветка... Ира прекрати, что ты взвилась так? – попытался урезонить он, голос звучал хрипло, в глазах отражалось некоторое недоумение. Злой Иру он не видел ни разу, да и не подозревал, что она вообще может показывать какой-то другой набор эмоций кроме спокойствия и редких вежливых улыбок. И эта почти обнажённая откровенность…

Она всегда с ним была кристально честна, всегда говорила в лоб, даже если это было неприятно, но никогда не позволяла себе ничего «лишнего», иногда беседы с ней бывали на грани фола, но не более того. Хамить и переходить на личности девушка себе не позволяла. Если бы можно было описать человека одним словом, то об Ире можно было бы сказать: «сдержанность». Сочетание спокойствия и прямоты очень нравилось в ней Люциусу: не ломалась, не кокетничала, не придиралась к мелочам, не пыталась привлечь внимание; это отличало её от большинства девушек, с которыми он встречался, а если флиртовала, то делала это демонстративно, и практически никогда не начинала первая, четко обозначая границы дозволенного. Порой он ловил себя на том, что завидует Гримму, обладавшему каким-то тайным знанием, из-за того Ира то и дело смеялась, а вежливую улыбку уголками губ заменяла искренняя, от которой в глазах начинали мелькать суетливые черти. Но последние полчаса… он чувствовал, как будто попал на эмоциональные американские горки. Перед ним предстало словно одновременно три разных человека: бесстрашный лемминг, который бросился защищать друзей, явно нарываясь, вообще не думая о себе; страстная, но теплая, ласковая ведьма, какой он помнил её с Самайна; и разъярённая гарпия, которая только ядом не плевалась.

– Лёвушка, – она чуть на распев произнесла его имя, - солнышко, а что, если я захочу сделать больно тебе? Или попрошу сделать больно мне? Что если однажды ты окажешься связанным, а у меня в руках будет хлыст? А если это будет не только хлыст? Готов к такому развитию событий? Что, если всё, о чем тебе рассказали правда, но есть кое-что ещё, о чем приличный мальчик вряд ли решиться рассказать друзьям, опасаясь ярлыка «не наших», ммм? – Ира потянулась за очередной сигаретой, кончики пальцев слегка дрожали, выудить «палочку счастья» из пачки никак не получалось.

– Блять! Ира прекрати! Кончай нести ересь, – в порыве, выходящий из себя Лёва схватил девушку за плечи и встряхнул так, что у той щёлкнули зубы. От чего Ира взвилась ещё больше.

– Что ты ко мне привязался? Ещё жизни учить начни. Что ты от меня хочешь? Если я позволю себя трахнуть, наконец, отстанешь? Закроешь злоебучий гештальт и оставишь меня в покое? – Ира вырвалась из рук и отступила на пару шагов, вставая на первые ступеньки лестницы.

– Да успокойся же ты наконец! Какая муха тебя укусила? Что я такого сказал? – Люциус не понимал причины обрушившейся на него ярости. Он поймал выворачивающуюся девушку за запястье правой руки: от неловкого движения кнопка на манжете расстегнулась, широкий рукав рубашки повис, закрывая кисть почти до кончиков пальцев. Ира, шипя проклятия, попыталась вывернуться из железной хватки, но оступилась на отполированных временем и десятками тысяч ног каменных ступеньках. Неловкий взмах свободной левой рукой заставил широкий рукав пальто сползти, обнажая предплечье, спрятанное в белоснежной рубашке. Люциус попытался подхватить её, удерживая от падения на камни или, что хуже, прямо в Невку, но поймал почти у локтя, неудачно схватившись в попытке удержать изо всех сил выворачивающуюся Иру, резко отклонившуюся назад. Захват соскользнул по рукаву, таща за собой и, одновременно, сдирая ослабшую повязку вместе с присохшей за день коркой. Из глубоких порезов буквально хлынула кровь, мгновенно пропитывая белую ткань рубашки. Люциус с удивлением воззрился на свою, внезапно ставшую влажной и липкой, перепачканную руку.

Боль отрезвила, физические ощущения выключили душевные метания, переключая внимание, гася разбушевавшиеся нервы. Восстановившая равновесие Ира мгновенно пришла в себя.

– Отпусти. Отпусти, тебе говорят, – голос снова стал спокойным, но в нём всё ещё проскальзывали стальные нотки.

Люциус, прибывавший в жестоком офигении от увиденного, на автомате разжал руку.

Ира закатала рукав, оценивая масштаб трагедии. Кровь явно не желала останавливаться, поджившие порезы сильно сочились, красные капли сбегали по руке, впитываясь в хлопок рубашки и шерсть пальто, капали на гранит ступенек.

– Мне надо в аптеку, – бросила девушка, разворачиваясь на каблуках и поднимаясь вверх по лестнице, одновременно снимая остатки окровавленного бинта.

– Ира… Ира подожди… – раздался голос за спиной. Она даже не обернулась, продолжая быстро идти, почти бежать в сторону подземного перехода, разделявшего набережную и Салтыковский садик, – Ира, блять, дура, стой. У меня аптечка в машине.

Ветка не замедлила шага, наоборот ускорилась, сбегая по ступенькам темного подземного перехода. Красные капли продолжали срываться с кончиков пальцев, пачкая всё вокруг. С другого конца неярко освященного тоннеля нарисовалась троица: Гримм, Грей и Лис, видимо, заждавшись, они пошли искать Ветку.

«Ну здрасти-приехали. Три брата-акробата. Только вас мне ещё не хватало», – ругалась про себя Ира. Она машинально отвела кровоточащую руку за спину, рассчитывая, что полумрак скроет пятна. Кровь, как всегда, отказывалась останавливаться сама.

Гримм, увидевший этот жест, обеспокоенно посмотрел на девушку. «Молчать», – одними губами произнесла та.

– Вы собрались меня спасать из лап дракона или дракона из моих лап? Слегка опоздали. Дракона уже съели, – «Так несём бред для профилактики, отвлекаем внимание и идём, блять, отсюда».

– С тобой всё в порядке? – задал вопрос Гримм, рассматривая Ветку.

– Ну ты же видишь, я вполне себе жива. Меня не убили, не расчленили и не искупали в Невке.

– Угу-угу, – саркастично пробубнил Гримм, внимательно рассматривая девушку, больше всего его волновала спрятанная за спину рука и странные (хотя, скорее, вполне понятные) капли с неё, закрадывалось нехорошее подозрение, плавно перетекавшее в уверенность. Что-то всё-таки случилось, но сейчас Ира явно не раскололась бы и под пытками.

– Лис, Грей выловите там любопытную волгоградскую принцессу, пока она не пошла топиться или не потерялась. Проводите её хотя бы до метро. Мне надо кое-что сделать, – Ветка обернулась, видя догоняющего Люциуса. С губ беззвучно сорвалось дежурное: «Блять». Жизненно-необходимо было успеть в аптеку до девяти. Мучительно нужно было сбежать от серых глаз. От лишнего внимания. От себя. Любопытный взгляд Гримма она предпочла игнорировать, вместо этого, наклонившись к уху, бросила:

– Попридержи немного Лютика, будь человеком.

Друг удивлённо поднял брови, обратив внимание спешащую по переходу фигуру. Связываться с Люциусом не хотелось, но умоляющий взгляд сделал своё чёрное дело. Ветка стремительно понеслась к выходу из перехода, перепрыгивая через ступеньки.

Спешащему по переходу пришлось поздороваться сначала с Греем и Лисом, чуть задержавшись, а затем он упёрся в Гримма, который нарочито преградил дорогу.

– Люциус, что ты ей сказал, что она унеслась в закат злая, как стадо чертей? – без предисловий и приветствия начал он.

Мужчина от неожиданности остановился:

– Эээ… что прости?

– Я спросил, что ты такого сказал Ветке, что она унеслась от тебя, как от прокажённого.

– А может не твое дело?

– Боюсь, что оно так или иначе станет моим. Мне, а не тебе придётся приводить её в чувство. Я узнаю от неё или от тебя. И от этого сильно зависит мое отношение к ситуации.

– Нуу… Я, кажется, вывел её из себя.

– Я заметил, поздравляю, ты вошёл в десятку тех, у кого это получилось. Ачивку нарисовать или сам справишься? Но я спросил не об этом, я задал вполне конкретный вопрос – что ты ей сказал. Неплохо бы ещё объяснить, почему она вся в крови. Опять.

– В смысле опять? Так подожди, я, видимо, чего-то не знаю.

– Ты, скорее всего не «чего-то», ты всего не знаешь. А потому ещё раз повторю вопрос – чего ты ляпнул Ветке.

– Сказал ей, что знаю про её минского «друга». С некоторыми эм… специфичными подробностями.

– О «специфичных подробностях» не знаю даже я, ну чтоб ты понимал всю глубину пиздеца. Мозгов, как у хлебушка. Они две недели как расстались, неделю как из гордой птички сделали порнозвезду имени БГУ, а ты, весь такой красивый, решил ей в лоб сказать, что всё знаешь? Ветке. В лоб. С её шпионскими играми и болезненным отношением к личному пространству. Ты последние мозги на тренировках растерял? По головушке часто били?

– Ну… эээ… я не подумал. Она вроде была не против…

– Люциус, блять. Ты тупанул, а не «не подумал». Она была не против и тебе так показалось это две разные вещи. Скажи мне, ты просто хочешь её в свою коллекцию трофеев или?..

– Скорее или. Если получится. Гримм… ты можешь немного побыть человеком, а? Узнай, где она. Тебе она скажет.

– Что-то вы сегодня даже мысли формулируете с ней одинаково, не к добру это. Я и так догадываюсь где. Аптека на Савушкина до восьми, но судя по её состоянию, она на самой темной аллее Салтыковского сада матюгается, курит и пытается побороть очередной приступ мазохизма, хорошо если на руках не появиться свежих ожогов, за ней не заржавеет. Веткина манера борьбы со стрессом — это нечто. А ты умудрился прессануть её по полной программе, с чем я тебя и поздравляю.

– Она часто так?

– На моей памяти второй или третий раз, о том, что было до нашего знакомства не знаю, это надо Грея пытать, но он партизан ещё хуже Ветки. Обычно она так не срывается. Сейчас ей просто плохо, а ты умудрился добавить, устроив марш на костях её изрядно побитого эго. Пошли, тут в каменном мешке телефон не ловится. И… Люциус… Я тебе не помогал и ничего не говорил, ибо если она узнает, то моя голова будет в лучшем случае засунута в фонтан, в худшем – прибита на стену станции метро. Оно само так получилось, ты сам всё узнал, и я тут ни при чём. Но если ты сделаешь ей больно, я оторву голову тебе, а Грей засунет её туда, куда никогда не заглядывает солнце, а ещё некоторое количество сочувствующих присоединятся к этому замечательному занятию. И вместе мы тебя похороним в безымянной могиле. Помни о том, что она гораздо более хрупкая, чем тебе кажется, но тебе об этом никогда сама не скажет. Совы, они в принципе, не те, кем кажутся. Если эта женщина говорит, что ей больно, это значит, что она вотпрямщас потеряет от боли сознание, в любом другом случае она будет молчать.

– Это ты меня так предупреждаешь, что она на всю голову ебанутая?

– Я констатирую факт. И делюсь с тобой ценными наблюдениями. Мало ли у тебя включатся мозги и поймешь, как стоит себя вести. Или что эта принцесса не стоит смерти.

***

Задыхаясь, Ира вырвалась из пешеходного перехода, перешла ещё одну дорогу и окунулась в тёмные аллеи Салтыковского сада. Лёгкие нестерпимо жгло, от табака в горле стоял противный комок. Оранжевые фонари остались за спиной, освещая Приморский проспект, садик же был тёмен и относительно пуст, только случайные прохожие спешили куда-то по своим делам. Девушка, спотыкаясь и чертыхаясь в полумраке, брела по самой дальней аллее, размышляя о том, как бы проскользнуть к Савушкина, минуя площадку у фонтана, где всё ещё тусили люди и легко можно было встретить кого-то знакомого.

Попадаться никому на глаза не хотелось. Жизненно было необходимо одиночество.

Просто время на выдох, когда никто не врывается в обволакивающую тишину внутреннего мира, спрятанную в фоновом шуме города. Хотелось раствориться в шуршащем гуле, потеряться в голых скелетах старых лип, заблудиться и уже не выходить на поверхность жизни.

Отойдя от перехода подальше, в один из самых темных углов садика, Ира прислонилась лбом к шершавому древесному стволу, влажному от воздуха, вдохнула терпкий, горько-сладковатый запах коры, смешанный с привычными ароматами города – невской водой, бензином и гарью. Стянутые до боли нервы не хотели отпускать, от кипящих в душе эмоций хотелось выть в голос, разрывая гнетущую тишину, биться в истерике. Слишком много эмоций. Слишком остро. Слишком больно. Слишком горько. Обидно до боли в коленках, до того, что хотелось ногтями разодрать чужое, а лучше собственное горло, чувствовать, как льётся горячая жидкость, несущая по венам жизнь, как пачкает руки, как вместе с утекающей красной субстанцией приходит темнота и покой.

«Саша-Саша, что же ты со мной сделал. Что я с собой сделала. Что я с тобой сделала», – перед глазами всплыло письмо с двумя строчками текста: «Я больше не могу быть с тобой. Прости». Так просто. Так холодно. Без объяснения причин. Ты же знала, что к этому шло. Новогодние праздники, которые вы провели вместе были погружены в смесь декаданса и разврата с редкими светлыми моментами. Прогулками по заснеженному, непривычно грязному Минску, с кривой синей ёлкой на пустой площади, с подсвеченными башнями на площади у вокзала, так напоминавшими гостиницу, один из символов Москвы.

Место, которое ты так любила. Лето. Плакучие ивы, отраженные в тёплой глади городского пруда, нежные летние воспоминания, когда вы были так пронзительно счастливы, так погружены друг в друга. Вы дышали в одном ритме, бились в одном экстазе, рождались и умирали вместе, тонули друг в друге. Он водил тебя за руку, вы бродили по городу, днём, ночью, в дождь. Вам было всё равно куда идти. Вам нужно было просто тепло друг друга. Острое. Всепоглощающее. Заставляющее гореть и плавиться. Медленно растекаясь и перемешиваясь друг в друге.

Зима, казалось, сожрала всё, что между вами было, оставив только горечь и боль. Вы были вместе и словно разделены прозрачным стеклом. Страсть между вами превратилось в иссушающий пожар, вместо тёплого очага, вместо мягкого тепла, между вами загорелось белое пламя, которым горит смесь марганца и магния, испепеляющее, не оставляющее на своём месте ничего, кроме чёрного твёрдого пепла КMO4 – пламя, способное прожигать металл и камень.

Тебе было всё равно. Тебе всё время было больно, но было всё равно, потому что боль ещё была физической. Каждая близость через боль. Тело уже знало, что это последний раз, что больше таких каникул не будет. И он знал, что тебе больно. Он наслаждался твоей болью.

Нина попалась на глаза один раз. Одного взгляда хватило, чтобы всё понять. Одного пересечения чистых голубых и зелёных глаз хватило. Ты уже знала, что она займёт твое место. Она хотела твое место. Хотела его. Хорошего мальчика, которого ты сделала плохим. Открыв ему самые низменные, самые темные желания, потакая им. Ты проиграла. Проиграла в борьбе за его душу и тело. В простом противостоянии с той, кто не стала тебе свекровью, с той, кто никогда не видела тебя, проиграла потому, что слишком хотела, чтобы он получил свободу. Свободу жить и думать, как ему хочется, свободу не быть марионеткой в материнских руках, свободу быть собой, а не тенью ушедшего отца. Но ты проиграла. Тебе надо было ещё всего семь или восемь месяцев. Так много. Так мало. Ты слишком хотела, чтобы он смог летать. Смог то, к чему всегда стремилась ты, о чём он не мог и помыслить сам. Ты хотела разделить с ним полёт. Ты хотела подарить ему крылья. Горько-сладкий полёт свободы. Свободы быть, а не казаться.

Я иду сквозь сожжённое тобой небо, стараясь ступать через твои следы, чтобы как раньше не попадать след в след.

Поднимая глаза к перегревшемуся солнцу, я пытаюсь перестать видеть в нем отражения тебя.

Опуская руки в обжигающе-холодную воду, я стараюсь смыть с них ощущение тебя.

Входя в льдисто-теплую воду моря, я чувствую, как соль впивается в кожу, разъедая её, как кислота.

Я сопротивляюсь, стараюсь внимать голосу разума, стараюсь начать грустить или ненавидеть.

И иногда, самовнушением, я ненавижу тебя в разговорах с подругами и друзьями, в своих мыслях днём.

Но потом приходит ночь и во сне я вновь иду через сожженное тобой небо, стараясь переступать через твои следы, перед каждым шагом умоляя себя не ступить след в след, мучительно уговаривая себя забыть. Мне было так просто идти с тобой след в след, это было так же просто, как дышать. Но ты считаешь себя моей ошибкой, ты хочешь, чтобы я тебя забыла, очистилась от тебя. А я каждый раз закрывая глаза вижу твое лицо, твои смеющиеся глаза в крапинку и непослушные, вечно взъерошенные, волосы, я всё так же плачу в подушку по ночам, тихо, стараясь чтобы никто не услышал, не увидел моих слез.

Я пытаюсь забыться в чужих руках, но не могу... это чужие руки. Им никогда не стать моими, как моими были твои руки.

Ты сделал всё, чтобы меня не было в твоей жизни.

А я так хотела, чтобы ты мог летать.

Я больше не могу быть с тобой. Прости.

Прости. Прощай.

Боль. Саднящая кровоточащая левая рука врезается в шершавую липовую кору.

Влажный мох забивается в порезы вместе с частичками дерева. Кровь заливает рукава, ткань уже не способна её удержать. Завтра руку разнесет так, что её будет невозможно просто положить на стол. Ира упивалась болью, молча, раз за разом ударяясь о дерево, разжигая рецепторы ещё больше.

Прости.

Ещё удар. Больше боли. Больше крови. Тонкие нитки, текущие к разуму по возбуждённым нервам. Боль.

Прощай.

Так, чтобы выключить непрошенные слезы, чтобы не было так плохо, чтобы так сильно не хотелось выть, проклиная Луну и всех на свете богов. Дрожащие руки. Тонкое, колышущееся на ветру пламя зажигалки. Красная точка уголька тлеющей сигареты. Глубокая, заполняющая лёгкие дымом затяжка. «More» не тухнут, только медленно тлеют. Ещё затяжка. Соскальзывающий по измученной левой руке браслет дорогих часов. Точка на запястье. Шрам почти сошел. Ничего, сейчас будет новый.

***

– Что и требовалось доказать. Вон она. В самом темном углу, – тихо произнес Гримм, нашаривая глазами темный силуэт с красной отметкой, пульсирующей в неясном городском свете. – Люциус, если она тебе хоть чуть-чуть дорога не ошибись. Если ты сейчас ошибёшься, я её уже не соберу, и Грей не соберёт, и никто из её подруг, мы даже вместе не поставим ей голову на место. Потому, что в этот раз всё выглядит сильно хуже, чем в прошлый. Я боюсь, что её уже никто не соберёт, а она уедет в дурку с попыткой самовыпила, и это если повезёт, потому как она упорная и с синдромом отличницы и первая попытка в её исполнении вполне может стать последней.

– Мда, Снежная королева и десять тысяч собственных чертей.

– Ты даже не в курсе, в кого вляпываешься. Размер и количество чертей, которые правят балл в её голове способны дать ответ на извечный вопрос схоластов: «Сколько чертей поместиться на острие иглы». Причём в её голове именно черти, тараканы там не выжили.

– Всё любопыственнее и любопытственнее. Хёр знает, правда, что делать с этой ценной информацией.

– Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания. Толика власти, только власти, а не тупого давления. Если ты разыграешь всё правильно, она подчиниться, причём сделает это добровольно.

– Прямо девочка-мечта. Яснее не стало, но я постараюсь.

– Странные у тебя мечты. Я всегда подозревал, что ты извращенец. Не облажайся и поторопись, по моим прикидкам она размышляет над тем, обо что тушить сигарету. И я тебя уверяю, это будет не дерево, – Гримм вытащил из внутреннего кармана косухи визитку, – кинь смску или позвони. Я хотел бы знать, что она живая и относительно целая. Удачи. И не облажайся.

Люциус стремительно нырнул в темноту в направлении фигуры с красным огоньком. Ира была не здесь, она рассматривала тлеющую сигарету, переводя глаза с красного огонька на точку запястье и обратно.

***

В медитативную практику стремительно ворвалась чужая рука, выдернувшая из пальцев почти догоревшую палочку счастья и выкинувшая её прочь. Ира удивлённо воззрилась на подошедшего Люциуса:

– Как? – голос был хриплым, надтреснутым.

Люциус молча взял её за ледяную руку и почти потащил за собой.

– Да стой же ты. Куда ты меня тащишь!

– В машину. Тебя надо перебинтовать и обработать руку.

Ветка пыталась вырваться из мёртвой хватки, упираясь как ребёнок, но мужчина продолжал тащить за собой по темной аллее. Ничего не спрашивая, ни о чём не говоря. В какой-то момент, не выдержав, Люциус развернулся, схватил её за плечи и хорошенько встряхнул, заставив посмотреть себе в глаза:

– Ира. Хватит. Творить. Херню. Девятый час, работающую аптеку ты в этом медвежьем углу уже не найдешь. У тебя всё ещё идёт кровь, – Люциус поднял левую руку и задрал пропитанный кровью рукав, – до кучи ты, от большого ума, разумеется, добавила в порезы грязищи. Так что выбирай: либо я тебя отвезу в ближайшую «Травму», откуда ты, с большой вероятностью отправишься либо к участковому, либо сразу напрямую в дурку и разбирайся с этим как хочешь, либо ты сейчас прекратишь упираться, мы спокойно дойдем до машины, и я обработаю всё сам, а потом отвезу тебя домой. Есть ещё третий вариант. Я сейчас доведу тебя до метро, и ты поедешь домой сама, но учитывая, что у тебя в крови всё пальто, а с пальцев течёт, вряд ли ты доберешься дальше первого дежурного и тогда повториться вариант номер один. Выбор за тобой. Меня не очень волнуют причины, по которым ты это делаешь, хотя, я, в принципе, понимаю зачем и почему. Сейчас мне надо чтобы ты добралась до места, где могла бы чувствовать себя в безопасности, живой и относительно целой. Поэтому хватит упираться.

Ира стыдливо отвела глаза, опустила плечи, из неё, казалось бы, вытащили стержень, на котором она держалась последние пару недель. Девушка выдохнула, закрыла глаза и тихо, почти на выдохе, прошептала:

– Хорошо.

Что хорошо, куда хорошо, Люциусу было не понятно, но в данный момент вполне хватило того, что она перестала сопротивляться и послушно шла за ним хвостиком, вцепившись ледяной рукой, словно боясь потеряться.

«Она хоть когда-нибудь бывает теплой? У неё что вместо крови тосол? Змеи в роду? Персональная система охлаждения термоядерного реактора в районе мозга?» – каждый раз, когда он к ней прикасался, она была ледяной, на Самайн в клубе было жарко, а её руки были как два чёртовых куска льда. Льдисто-холодные сухие руки с гладкой кожей и тонкими, но острыми, как бритва ногтями, от которых по коже пробирал мороз, которые оставляли за собой обжигающие дорожки. В молчании, каждый думая о своем они смогли преодолеть тёмный парк и вышли на освещённую Савушкина, добравшись до припаркованной машины.

– Ох ну кто бы сомневался, – к Ире возвращалась привычная язвительность.

– Ммм? – Люциус удивленно поднял брови.

– Х3, черная, с кожаным салоном, тонированный, дай догадаюсь, ещё и небось тот, в котором двести восемьдесят с копейками поней.

– Двести шестьдесят восемь, – на автомате поправил он, открывая пассажирскую дверь, – садись.

– Ты рехнулся? Я тебе весь салон кровищей перемажу.

– Ира, просто, твою ж мать, садись. Как было хорошо, пока ты молчала.

Девушка почему-то умолкла и беспрекословно подчинилась, скинув с себя пальто, сложив его рукавами внутрь, забралась в машину, стараясь держать руку на весу.

«О! Работает. Гримм был прав».

В багажнике жила «тренировочная» аптечка, содержимое коробки не ограничивалось стандартной автомобильной «успокоиться и не обосраться». Травмы были привычным делом для тусовки, где вовсю использовалось колюще-режущее оружие.

Сев на водительское сидение и включив в салоне свет Лёва вздрогнул, увидев пропитанный до локтя красным рукав, контрастно выделявшийся на фоне белой рубашки. Самое странное было, что кровь всё ещё медленно сочилась, совершенно не желая сворачиваться, что-то подобное было и на Самайне, когда она резала руку у него на глазах.

– У тебя кровь сама останавливается?

– Должна, наверное. Минут через десять-пятнадцать обычно, а что? – Ира опять закрылась, на лице невозможно было прочитать ничего. Те же спокойные, как гладь лесного озера, зеленые глаза. Улыбка только уголками губ. Привычная ледяная маска. Минимум эмоций. Сдержанность. Скупые фразы. Ровный безучастный голос. Проблема была только в том, что Лёва уже успел познакомиться с личным стадом чертей, которые прячутся за стеклами очков, а значит стал замечать мелкие детали. Чуть дрожащие кончики пальцев. Слишком размеренное дыхание. Мелкие, мгновенно пропадающие мимические морщинки, выдающие след от ощущений и эмоций. Незначительные мазки, формирующие картину, главный сюжет которой отдавался боли.

– Давай руку. Тебя уколоть или потерпишь? Есть новокаин.

– Если к новокаину у тебя завалялся адреналин, то можно попробовать, но я бы не рисковала. На некоторые виды новокаина у меня лезет аллергия. Так что потерплю.

Люциус закатал рукав, рассматривая семь тонких глубоких параллельных порезов, в которые забилась грязь, любое прикосновение заставляло кровь снова течь, привычная перекись только пенилась не в силах заставить ранки затянуться.

– Подожди, это бесполезно. Сейчас, у меня есть Капрамин в сумке, после него останется только перетянуть.

Магическим образом жидкость из непрозрачной бутылки заставила кровь начать сворачиваться. Бетадин, тонкий слой стрептоцида, не очень тугая повязка. Никаких вопросов. Всё в тишине.

– Пойдём, надо выкинуть мусор и купить воды, отмыть кровь. Откроешь? У меня руки липкие, – на Иркиных руках подсыхали кровавые разводы. Лёва молча вышел и открыл ей дверь. Протянутая рука была проигнорирована, она выбралась из машины, перекинув через здоровую руку пальто, и направилась в сторону метро. В одной рубашке практически на голое тело. В марте. Ночью. Пронизывающий ветер с Невки развевал спутавшиеся волосы. Ветка просто шла. Не обращая внимания происходящее вокруг, игнорируя удивленные взгляды редких прохожих.

Люциус поднял глаза к небу, вспоминая всех известных ему темных и светлых богов, догоняя девушку.

– Ира, если ты получишь воспаление легких, Гримм закатает меня в асфальт.

– А он-то тут причём?

– Он меня предупредил, – пробормотал Лютик, отбирая и расправляя Веткино пальто с явным намерением надеть на жертву. – Ну же, больше ты его уже всё равно не испачкаешь.

– Ладно-ладно уговорил.

– Я сейчас, подожди тут, – бросил он и пропал в поисках урны, но, когда вернулся не нашёл девушку. Синее пальто мелькало где-то в районе входа в метро. – Блять, ну что же ты такая неугомонная.

Ира успела купить воды, отмыть руки, и достать очередную сигарету, которую потягивала стоя напротив стеклянных дверей в распахнутом пальто, облокотившись на парапет, задумчиво глядя в пустое пространство перед собой. Люциус отобрал у неё очередную, третью за вечер, сигарету, игнорируя недовольное бурчание.

«Толику тепла. Чуть-чуть сострадания».

Отодрав возмущенную таким развитием событий, но странно-послушную Ветку от парапета, он обнял её, прижимая к себе и кутая в расстегнутую куртку. Ледяные руки, обожгли спину даже сквозь ткань рубашки.

– Боже, ты никогда не бываешь теплой.

– Бываю, но редко. Скажи мне, зачем ты это делаешь?

– Не знаю.

– Не вздумай жалеть меня!

– Даже не собирался.

– Лютик, чёрт тебя дери, что ты во мне нашёл? Я не красива, не добра и точно не ласкова, вечно занята. В конце концов, я не в твоем вкусе. А ты… Ты… ты почти год от меня не отлипаешь… треплешь мне нервы. С моими тараканами черти в Аду здороваются за руку. Ты красив и популярен, по тебе томно вздыхает половина девок тусовки, только помани. Мы полные противоположности.

– Ира… – Лёва запустил руки под пальто, прижимая девушку к себе, раздумывая, что сказать.

Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания.

Ира уткнулась лбом в грудь мужчине, судорожно вздохнула и подняла глаза. Ледяные руки на спине предательски дрогнули, выдавая толику волнения. Они были так близко. Слишком близко, первый раз с той ночи Самайна. Звуки вокруг слились в фоновый шум, дыхание серого города, всё осталось где-то там, в моменте осознания.

Кондиционированный воздух из дверей метро смешивался с гарью, влажностью невской воды, бензином и пылью, запахом пота, кожи, крови и последними, самыми нижними нотками древесными Hermes и цитрусовыми Aqua di Gio, ментола и табака, рождая волнительную какофонию, проникающую прямо в мозг. В этом моменте осталось две пары смотрящих друг на друга глаз в полумраке рождающейся ночи, в свете оранжевых фонарей, серо-синего тяжелого неба, на котором огни города убили звезды. Момент пустоты и единства. Момент-ощущение. Момент-понимание.

Немного участия, много терпения, немного любви, чуть-чуть понимания.

– Ты знаешь, что извращенец? Я же страшная и на всю голову больная, я просто не могу никому нравиться, меня нельзя любить.

– Но он же любил тебя.

Ира вздрогнула всем телом, а судорожном вздохе умерло подавляемое рыдание, молчаливый крик полный отчаяния, глубокого как Марианская впадина. Дрожь пробежала по ледяным рукам, он спиной ощутил, как девушка воткнула ногти в ладони, которые, казалось невозможно отогреть даже в пламени адова пекла.

– Это была не любовь.

– А что тогда?

– Одержимость, – в охрипшем от сдерживаемых слез голосе звучала агония.

Он отстранил девушку от себя, взял в свои тёплые её ледяные, сведенные спазмом руки, на тонкой коже отпечатались красные полумесяцы острых ногтей, ещё немного и кожа лопнула бы очередным фонтанчиком рубиновой жидкости, разжимая сведенные судорогой ладони, переплетаясь пальцами, не позволяя снова сжаться. Ира подняла на него глаза, в которых стояли судорожно, только усилием железной воли, сдерживаемые слезы. Длинные накрашенные ресницы едва заметно дрожали. Глаза, чёрные, с которых полностью пропал цвет, от радужки остались только воспоминания, полные пустоты и отчаяния, раздиравшей изнутри тщательно скрываемой боли, смотрели словно с темной стороны Луны, блестя в бликах неясного света солёными капельками в уголках. С лица ушли остатки цвета, остались только губы, прокушенные, красные от покрывавшей их крови, заменившей помаду. Маховик самоистязания раскручивался самостоятельно, физическая боль была заменой для душевной, проще, чище, понятнее. От взгляда этих глаз падала температура вокруг, погружая всё в озеро Коцит, девятый круг дантова Ада, места из которого видимо были родом её черти.

– Ира… – к истерзанным рукам прижались теплые губы, – глупая женщина… – он прижал её к себе, ощущая как девушку колотит, – зачем ты себя так терзаешь?

– Потому… – девушка закрыла глаза, сдерживая слёзы, но продолжая дрожать всем телом, – я… я виновата… я одна. Я не смогла, мне не хватило сил. Я… я проиграла.

– Глупая женщина, – Люциус осторожно стёр с искусанных губ кровь, затем прижал её к себе, заключая в кольцо теплых рук, гладя спутанные рыжие волосы, пряча внутри куртки, мягко заставляя уткнуться носом в шею, создавая невидимый барьер между ними и всем остальным миром.

А рядом… рядом продолжал шуметь и жить своей суетливой жизнью серый мегаполис, погружённый в пыль и грязь только что пришедшей весны, немытый, чумазый каменный город с реками, похороненными в серо-розовом граните набережных, с прямыми стрелами проспектов, пронзающим ветром с залива, с равнодушными спешащими людьми. Город-Лимб, в вечном тумане, суете и печали, город вечных депрессий и толики солнца, играющего с рыжими волосами.

Немного любви, чуть-чуть понимания.

***

– Ир, поехали ко мне. Давай я сделаю так, чтобы ты забылась. Легче станет. Никаких обязательств, только одна ночь, никто не узнает, – уговаривал её Лёва, машина стояла у подъезда Ириного дома.

Ветка чувствовала себя вымотанной до предела, головой она понимала, что Лёва прав, ночь, проведенная с ним, вернула бы самооценку на место, а заодно притупила бы рефлексы разбушевавшегося тела, почти классический one night stand, только со знакомым человеком. Соблазн согласиться был невероятно велик.

– Сексохирургическая операция, звучит заманчиво, но мне на работу завтра, – устало сказала она, посмотрев на горящие окна, – если я поднимусь к родителям, из дома меня уже не выпустят, а на работе такой вид вряд ли оценят. Ждёт меня очередной скандал, за то, что я приехала домой в первом часу ночи.

– Мне тоже на работу. С тобой подняться? Я всё объясню твоему отцу. Ты в каком графике работаешь?

– С девяти и до шести, если официально, а так где-то с восьми сорока и как повезёт, обычно уезжаю в промежутке между семью и девятью вечера, иногда позже. Надо ещё как-то выкроить время на встречу с дипруком, у меня предзащита на следующей неделе. Лёв, я благодарна тебе за соблазнительное предложение, но… пока не могу так, ни с тобой, ни с кем-то другим, – в голосе сквозила усталость.

– Ир, сколько тебе лет?

– Беспокоишься о статье за совращение? Я так хорошо или так плохо выгляжу? Расслабься, мне двадцать три, исполнилось недавно. Я взрослая девочка и сама завязываю сандалики, – Ира достала из сумочки модный алюминиевый чехол и выловила визитку, протягивая Льву, – На. Мобильник мой, а не корпоративный.

В неярком свете лампочки в машине Люциус рассматривал прямоугольный кусок дорогого картона: Ирина Дмитриевна Слуцкая, начальник отдела продаж, значилось на визитке. Челюсть имела все шансы упасть со стуком. Руководитель отдела в двадцать три, причем уже весьма известный в айтишной тусовке, он почему-то думал ей минимум двадцать пять, а то и ближе к тридцати, как ему.

– Язык проглотил? Ладно, оставляю тебя наедине с мыслям, – Ира взялась за ручку двери, собираясь открыть дверцу машины.

– Подожди, я провожу тебя до двери. Поздно уже.

– Какая муха тебя укусила? Что ты бросился меня опекать, как маленькую?

«Ты и есть маленькая, ерепенистая маленькая язва. Как же с тобой сложно», – подумалось ему.

– Прости, Лютик, я не привыкла, чтобы меня пытались спасать, условный рефлекс срабатывает.

– Потому ты любые попытки проявить участие воспринимаешь в штыки?

– Типа того, – Ира сняла очки и потёрла усталые глаза, время катилось странно быстро и плавно перевалило за час ночи, а её день начался в семь утра. Глаза защипало, попала посыпавшаяся тушь, образовались тёмные круги. – Блять, – тихо выругалась она, пытаясь на ощупь найти в сумочке салфетку, глаза противно слезились.

– Дай сюда, ты же не видишь ничего, – Люциус отобрал салфетку и принялся аккуратно промакивать уголки глаз, стирая потеки и крупинки туши. Без жесткой темной оправы, со стёршейся яркой помадой, Ира выглядела беззащитной, под поползшим тональником отчётливо проступала синева под глазами, говорившая о систематическом недостатке сна, вместе с тем, перед ним легкими штрихами вырисовывалась молодая женщина, впахивающая по десять-двенадцать часов. – Ради чего ты столько работаешь?

– Чтобы забыться, чтобы вырваться от родителей, ради свободы, чтобы жить так, как хочется мне, и чтобы никто не диктовал условия – выбирай любой повод, не ошибёшься, – Ира собралась вернуть очки на нос, но он удержал её руку, проводя кончиками пальцев по резко помолодевшему усталому лицу. Зелёные глаза оказались больше, чем выглядели спрятанные за толстыми стёклами. – Можно я надену очки обратно? Я тебя совсем не вижу, – призналась она.

Люциус наклонился с водительского сидения, так, что они почти соприкоснулись носами:

– А так? – спросил он и нежно поцеловал, едва касаясь губами, не пытаясь углубить поцелуй, чувствуя, как её руки вздрогнули, судорожно сжимая явно дорогую оправу. Девушка напоминала испуганного дикого зверя, вытащенного из естественной среды обитания, он пытался, но никогда не могу угадать её реакцию на самые простые действия. Оторвавшись от губ, Люциус нежно провел тыльной стороной ладони по линии челюсти, спустился по шее, к месту, где раньше умудрился поставить уже расцветающий фиолетовым засос, коснулся выступающих костей ключиц. Ира судорожно вздохнула. – Ты такая нежная, почему ты пытаешься быть такой агрессивной?

– Слабость — это непозволительная роскошь. Лёвушка, не дави. Ты и так за прошедший вечер узнал обо мне больше, чем за год, что мы знакомы, – Ира протерла толстые стекла очков салфеткой и вернула их на нос. – Давай прощаться, мне осталось спать часа четыре, если повезет.

– Сходим куда-нибудь в выходные?

– Ты меня на свидание зовешь?

– Угу. Ир, давай начнем по-другому.

– Позвони мне в пятницу. Договоримся, где встретится. Я работаю между Петроградкой и Лесной, рядом с телевышкой, постараюсь закончить к семи вечера, – сдалась она, сил на сопротивление уже не осталось.

– Я заеду за тобой на работу, задержишься – заберу и офиса.

– Хочешь устроить моему шефу инсульт? Наполеону икаться будет.

– С чего вдруг?

– У тебя больше.

– Хочешь пошалить в пятницу? Ты же официально до шести? Я заеду за тобой без пяти шесть. Скажи, что идешь в театр и боишься опадать.

***

Четверг пролетел незаметно. Пятница встретила теплым весенним солнышком. В половину девятого смертельно не выспавшаяся Ира, которая пол ночи дописывала диплом, пришла в офис с портпледом и объемным пакетом, рабочий день начинался с девяти, но шеф уже коршуном следил за опаздывающими, испорченное синее пальто пришлось заменить на более легкое, светло-серое.

– Шеф, можно я убегу минут на пять-десять пораньше? У меня билеты в театр.

– Отчёт успеешь сделать – убегай. Ты в центр? Подкинуть? – Наполеон был невероятно благодушен.

«К любовнице вчера что ли опять ездил? Заботлив непривычно», – подумалось Ире, вслух сказавшей:

– За мной заедут.

Получив благословение, Ира весь день провела как на иголках, работать не хотелось, но всегда есть такое слово: «надо». Пятница – день отчётов по отделу, за подбиванием сводника в экселе пролетело полдня, с бесконечными звонками, письмами и документами, ближе к пяти телефон замолк, отчёты были готовы и лежали на столе, а девчонки-коллеги (Наполеон предпочитал брать в штат женщин) спокойно пили растворимый кофе.

В половине шестого, когда шеф, как обычно, ушел в столовку офис-центра за заварным кофе. Ира, ловя момент, сняла портплед с вешалки, захватила косметичку и исчезла в туалете. В маленький офис она вернулась, благоухая любимыми Армани, со сделанным вечернем макияжем, уложенными волосами, сменив джинсы на бархатное синее платье полуприталенного силуэта с воротом-стойкой и вырезом-капелькой, фиолетовый засос на шее никак не позволял надеть что-то более открытое. Платье не было коротким, всего сантиметров на пять выше колена, но в разрезе сзади мелькала при ходьбе ажурная резинка чулок. Вернувшийся с кофе шеф уперся глазами в то, как девушка натягивала на ноги кожаные сапоги-заколенники с вышивкой на высоком, но устойчивом каблуке.

Без десяти шесть раздался звонок Нокии, Ира взяла трубку.

– Привет, ты готова?

– Да.

– Через пару минут буду. На какой машине твой шеф?

– Выбери самую большую, не ошибёшься.

– Джип что ли какой-то?

– Угу, выделяется среди остальных. Заезд на парковку с Инструментальной, рядом с церквушкой, прямо напротив проходной ЛЭТИ.

– Спускайся.

– Уже лечу.

Ира поставила ноут выключаться, подхватила сумочку и пошла к вешалке. Шеф наблюдал за ней, а затем, поразив весь офис, помог девушке надеть пальто. Смотрелось это несколько комично, из-за высоких каблуков он был почти на голову ниже. Ира попрощалась со всеми и быстро пошла к лифту, Наполеон нагнал её у открывающихся дверей со стаканчиком кофе в руках. Судя по лицу, шефу было безумно любопытно, кто же приехал за его начальником отдела. Девушка выскочила из офис-центра, ища глазами Люциуса. На парковке можно было легко переломать всё ноги, последний раз её катали, когда это место ещё было НИИ, но дальше ступенек спускаться не пришлось.

Лёва ждал её, припарковавшись прямо перед стеклянными дверями, облокотившись спиной о свежепомытый Х3. На крыше лежала длинная красная роза. Из-под верхнего слоя одежды выглядывали рукава, поблескивали запонки, распахнутое пальто открывало небрежно расстегнутую белоснежную рубашку и контрастное темно-вишневое шёлковое кашне с мелким рисунком. На шее на кожаном шнурке висела Райдо.

«Делай, что хочешь и будь, что будет» – автоматически вспомнилось значение руны.

Классически-хулиганский образ выгодно подчёркивал его высокий рост и ширину плеч. В весеннем солнце черные волосы сияли как вороново крыло, взгляд пронзительных серых глаз неотрывно следил за Ирой, которая, оступившись, почти упала ему в руки с последней ступеньки. Подхватив девушку, Лёва практически уложил её на капот машины, скользя рукой по бедру и приподнимая юбку, заставляя прогнуться, и страстно целуя. За спиной послышался отчетливый шмяк и судорожный кашель, стаканчик кофе упал на ступеньки.

Подняв Иру с капота, Лев галантно открыл пассажирскую дверь и помог забраться внутрь. Девушка смотрела на него снизу вверх обожающими глазами и широко улыбалась. Особенно её радовала отпавшая челюсть шефа, который смотрел как «его девочку» забирает какой-то мажор.

Сев в машину, Люциус сорвал ещё один поцелуй, а затем позволил стереть следы помады.

– Твой шеф реально Наполеон. Он, кстати, до сих пор за нами наблюдает. Я так понимаю CR-V на парковке его?

– Ну да. А ты хорош.

– Ты потрясающе выглядишь Ветка, особенно, когда улыбаешься.

– Лютик не смотри на меня так, я могу поверить. И привыкнуть.

– Ира, – рука легла на колено и поползла вверх к резинке чулок, – привыкни. – Серые глаза, казалось, прожигали насквозь, аромат Армани смешался с Гермес, запахом полироли и кожи, образуя что-то новое, но приятное, богатое цитрусовыми нотками, низкий мягкий Лёвин баритон, прямо над ухом заставлял мурашки ползти по спине. В салоне играла Мельница в акустике, переливы гитары отдавались где-то в подкорке, резонируя с вечно натянутыми, как медные струны, нервами. – Прекрати убегать, – он поймал её левую, забинтованную руку, и прижался к запястью губами, обнаглевшие кончики пальцев другой гладили полоску кожи над резинкой чулок, но не поднимались выше, только дразнили.

Девушка закрыла глаза, погружаясь в буйство ощущений: прикосновения, звуки и запахи заставляли сознание падать в неизведанные глубины, а логическую часть ума отказывать. Жадное до простого человеческого тепла, истерзанное болью и усталостью, тело требовало своего.

Ей так хотелось остаться в этом моменте, заморозить его, ощущать его кожей, это странное тепло, пропитывающее каждую клеточку, ощущение, что она не только желанна, но и чуть-чуть нужна, даже не любима, просто нужна.

Ире хотелось позволить ему вести, погрузится в магию мягкого бархатного голоса, обещавшего недостижимое счастье. Подчиниться.

– Ты голодная? Поехали, я знаю маленький уютный ресторанчик на Сампсониевском, а потом сходим в Манхеттен, там сегодня блюзовый вечер, – прервал он тишину, отрываясь от неё и заводя машину.

– Неблизкие концы.

– Забей, в конце концов, это первое свидание. Ты можешь остаться допоздна или тебе надо домой?

– Ну, уезжая, я оставила родителям записку, что могу не вернуться домой ночью. Мне утром в четверг устроили допрос, кто привез меня домой.

– И что ты сказала?

– Естественно, ничего. Попросили оставить телефон «ничего, которое меня привезло домой».

– У тебя такие строгие родители? – машина скользила по вечерним пробкам, пробираясь по Медиков к Кантемировскому мосту.

– У меня отец – параноик, питающий в отношении меня некоторое количество иллюзий. Например, о том, что он может мне приказывать с кем дружить, с кем спать или за кого я должна выйти замуж, – вздохнула Ира.

– Даже так? Он давно на календарь смотрел? Может год перепутал?

– У тебя левое колесо стучит, скорее всего, грузик слетел, – Ира быстро ушла от неприятной темы.

– Откуда ты знаешь?

– Слышу. Шум от колес разный.

– Надо будет на шиномонтаж по дороге заехать. Ты водишь?

– Пару лет правам, но машина сейчас не в приоритете.

– А что в приоритете?

– Жильё. В сентябре-октябре займусь, сейчас надо расквитаться с дипломом, а со временем совсем грустно.

За неспешным разговором они доехали до маленького ресторана, а оттуда переместились в клуб. Манхеттен, маленький и уютный, с живой музыкой по пятницам встретил комфортным полумраком, деревянными столиками, разбитым старым паркетом и классическими блюзовыми рифами.

– Тебе взять что-нибудь? – спросил Лёва.

– Только если кофе или минералку, – зевая, ответила Ира.

– Ты чем-нибудь, кроме кофе питаешься?

– Я не люблю пить в незнакомых местах непонятные напитки. Я вообще равнодушна к алкоголю. Ну, может, кроме некоторых сортов вина и кое-каким ликерам, но это не то, что можно встретить в баре клуба.

– Что ещё интересного о себе расскажешь? – спросил он, ставя перед ней чашку капучино с плотной пенкой.

– Я не ем сахар, не умею краснеть, и у меня нет рвотного рефлекса.

– Что совсем нет? – Лева удивленно поднял брови.

– Угу, – ухмыльнулась она. – Вообще Лёвушка, не честно, ты обо мне уже слишком много знаешь, а я о тебе нет.

– Много? Из тебя под пытками только вытянуть что-то можно. Ты дозируешь информацию о себе так, словно от этого зависит жизнь.

– Зато я всегда отвечу на прямой вопрос. Тебе только надо придумать, что спросить.

– Ты танцуешь?

– Немного, я несколько лет занималась бальными танцами, умею танцевать основную классическую программу, не практиковалась только очень давно.

– Что так?

– Ну… я не голливудская звезда, чтобы меня часто приглашали, в школе была в клубе умных, а не красивых. Дневное давно брошено, а вечернее плюс работа не располагают к активному общению телами. Шумные вечеринки и ночные клубы, в большинстве своем вызывают у меня стойкое отвращение, я просто не понимаю такого отдыха. Честно говоря, последний раз я танцевала лет семь назад, может даже больше.

– Как тебя занесло в ролевую тусовку?

– Искала тех, с кем могу общаться без отвращения, с кем не было бы убийственно скучно. Ролевое – кружок по интересам, там всегда есть о чём поговорить и народ… почище что ли, но вообще из-за Нараель, она меня привела, так и понеслось.

– Почему ты полезла спасать Лиса с Сильвером, даже зная, что тебе может влететь? Ты сильно рисковала.

– У них пока есть то, чего у меня давно утрачено. Наивность, невинность и вера в людей. Потом, не так уж и сильно я рисковала. Если бы что-нибудь пошло не так, то там был Фарамир, там был Юрик, не знаю его ролевого имени, он мне со школы должен, а Гримм и Чёрт были не так далеко. Басик, конечно, сволочь, но топить меня не пошёл бы. Максимум, что мне грозило – пара синяков, и то не факт.

– Да уж, Гримм – твой верный рыцарь.

– Вечно пьяный оруженосец, ты хотел сказать. На самом деле Гримм один из немногих моих оставшихся близких друзей. Из немногих допущенных в близкий круг.

– Кто ещё?

– Грей, мы знакомы почти восемнадцать лет. Выросли вместе.

– Почему Фарамир полез бы заступаться за тебя?

– Он старший брат Грея. Мир поразительно тесен.

– А подруги?

– Шутишь? Какие подруги. Отец хотел мальчика, родилась девочка, из девочки пытались воспитать мальчика, в итоге, что выросло, то выросло. Я не особенно умею общаться с девчонками, с ними скучно что ли, мне не интересны тряпки, мода и косметика, скучно слушать кто-кому и что подарил и кто кого склеил. Пара сокурсниц из первого универа, с которыми я общаюсь более или менее постоянно, но они такие же на всю голову ебанутые. Надо же с кем-то мужиков обсуждать и опытом обмениваться, у нас своеобразный кружок по хм… интересам. Я на самом деле скучная, предпочитаю книги людям, живу между работой и домом, общаюсь, в основном, в Сети, да и людей, по-хорошему, не очень люблю.

– Но при этом бросаешься защищать некоторых из них, как тигрица детенышей. Ну-ну.

– Не всех, а только избранных. Наша с Лисом дружба немного странная, учитывая, что он то и дело порывается устроить мою личную жизнь. Обязательно с кем-нибудь из своих старших друзей, впрочем, не сильно успешно.

Ира пила некрепкий кофе, довольно щурясь и наблюдая за сценой. Дело шло к двенадцати, блюзовый вечер кончился, а музыкантов сменил диджей, уютный зал наполнился приятным ненапряжным арт-роком и приличным поп-роком.

– Так и куда ты меня тащишь?

Люциус оторвал задумчиво смотревшую на диджея Ветку от кофе.

– Разумеется, танцевать. В конце концов, я позвал тебя на свидание.

– Я устала, так что ты ведёшь.

– Я всегда веду.

– Ну это мы ещё посмотрим.

Полумрак клуба освещался только несколькими светильниками рядом с барной стойкой. Мягкий голос Мари окутывал, обволакивал, звал куда-то, заставляя погружаться в мир полутонов и неярких красок. Ира закрыла глаза и расслабилась, убирая из уравнения зрение, позволяя опытным сильным рукам вести себя, аккуратно, нежно, но уверенно.

There's a time for the good in life

A time to kill the pain in life

Dream about the sun, you queen of rain

It's time to place your bets in life

I've played the loser's game of life

Dream about the sun, you queen of rain

От высоких каблуков нещадно ныла поясница, мягкий бархат льнул к коже, обостряя ощущения от прикосновений, коротко-стриженные мужские волосы щекотали тыльную сторону ладоней, мягкий, цитрусово-древесный аромат Гермес окутывал, перебивая все остальные запахи вокруг. Ощущения смазывались, смешивались, терялись, отключая рациональную часть сознания и пробуждая чувственность, острую потребность, настойчивую необходимость в человеке рядом. Боль в усталых мышцах смешивалась с удовольствием, заставляя мурашки разбегаться от точек соприкосновения тел.

Мелодия кончилась, сменившись чем-то более быстрым, заставив пару, погруженную друг в друга замереть в центре свободного пространства. Ира, внезапно смутившись, быстро убрала руки за спину, пряча глаза, но при этом ощущая, что на неё сейчас охотиться хищник. Лёва, оправдывая свое имя, искусно расставлял на пути манящие ловушки. Девушка в очередной раз задалась вопросом, что же он в ней нашел, что решил так усилить давление. Что говорить, момент был выбран правильный, а поведение выдавало в нём опытного ловца душ.

Естественно, возвращаясь к чашке с недопитым кофе, Ира оступилась на неровностях старого паркета и со всего размаха приземлилась бедром на угол стола. Шипя от боли, она растирала ушибленное место.

– Ты совсем не видишь в полумраке? Сильно ударилась? – Люциус обеспокоенно посмотрел на девушку.

– Я просто не очень хорошо вижу, если мягко говоря, да и глаза устали. Переживу, зато завтра будет красивый синяк, разноцветный. Время позднее тебе не через мосты домой?

– Я недалеко от тебя живу, рядом с Московской, ты не помнишь? Так что мосты нам не грозят. Ир сходим завтра ещё куда-нибудь?

– А ты не торопишь события?

– Я хочу побыстрее добраться до третьего свидания, – ухмыльнулся Люциус.

– Тебе вот прямо так сильно хочется, чтобы я встречалась с тобой? Или просто хочется затащить меня в постель и проверить слухи?

– И то, и то, – признался мужчина.

– Ну хотя бы честно.

Ира задумчиво разглядывала его, допивая остывший кофе, что-то решая для себя, молчание затягивалось. Кончилась одна песня, началась следующая, Лев не решался прервать её размышления, видя, что она что-то обдумывает. Облизав молочную пенку со дна чашки, девушка подняла на него усталые, но абсолютно спокойные глаза и сказала:

– Хорошо. Я согласна. Но у меня есть три основных и несколько технических условий, разумеется, в ответ ты можешь выдвинуть свои.

Люциус удивленно уставился на неё, Ира вела диалог так, словно была на деловых переговорах, а не на свидании, словно обсуждала с ним условия контракта, а не принимала решение о личной жизни.

– И какие же условия?

– Никаких обязательств. Никаких ограничений. Никаких привязанностей.

Я не запрещаю тебе спать с кем-то ещё, учитывая график, у меня вряд ли получится вырываться к тебе чаще, чем пару раз в неделю, и я вполне отдаю себе отчёт в том, что только меня тебе может не хватать. Я даже знать не хочу об остальных. Одно условие – не принеси мне чего-нибудь интересное. Я с большой вероятностью буду тебе верна, но оставляю за собой такое же право, как даю тебе.

Никаких признаний в вечной любви и попыток ограничить свободу друг друга. Мы просто приятно проводим время вместе, ради того, чтобы расслабиться и получить удовольствие от процесса и от секса, снять накопившийся стресс.

Я на таблетках, так что о контрацепции позабочусь сама. Первое техническое условие – я попрошу у тебя справку из КВД об отсутствии стандартного набора инфекций, но сама озабочусь такой же. Извини, но это не вопрос доверия, это вопрос безопасности. Анализы сдаются в любом Инвитро или Хеликсе. После этого можешь забыть, как выглядят презервативы.

Я отвечу на любой твой вопрос, каким бы откровенным или болезненным он не был, но и от тебя прошу такого же подхода.

Я не буду лезть в твою жизнь и пытаться тебя перевоспитывать, но прошу такого же отношения.

По обоюдной договоренности условия могут меняться.

Если ты готов влезть со мной в эту кроличью нору, я готова выслушать твои условия.

Лев ошеломленно рассматривал её. Романы в его жизни начинались по-разному, но никогда ещё с деловых переговоров.

– Мда… Кажется я начинаю понимать почему тебя так любит шеф. В тебе хоть чуть-чуть романтичности есть?

– Есть, но ничего хорошего мои романы, начавшиеся по большой любви мне, не принесли. Я только, что вынырнула из отношений, которые вытянули из меня всю душу, и не готова снова позволить себе влюбиться по самые уши. Во всяком случае не прямо сейчас, но готова попробовать начать по-другому, я не знаю во что это выльется, но начать с расширенного варианта партнерства на условиях взаимного уважения… мне кажется, может получиться.

– Ты понимаешь, что я выигрываю больше? Я получаю то, что хочу – тебя на более чем комфортных условиях?

– Я прекрасно понимаю, что делаю. Учитывая мой график и коллекцию тараканов, я – не лучшая пара, а потому готова дать тебе свободу. Я могла бы, наверное, пойти по пути поиска случайных партнеров на ночь, но такая перспектива не кажется мне привлекательной, к тому же она времязатратна, я долго привыкаю к людям, это не совсем мой вариант. Ты мне нравишься, физически меня к тебе тянет.

– Я поставлю только одно условие. Верность. Я не готов делить тебя с кем-то ещё.

– Собственник, – рассмеялась Ира.

– Есть немного. Так что, сходим завтра куда-нибудь?

– Завтра уже стало сегодня. Отвези меня домой. Ты далеко от Космонавтов живешь? Рискнёшь позвать домой на второе свидание? Кстати да, как показала практика, правило трёх свиданий на мне не работает.

– Рискну. Ты не хочешь никуда? Домой что-нибудь закажем?

– Я не люблю ресторанную еду и походы по клубам, к еде из доставок тоже равнодушна, но некоторые люди, которых ты знаешь, считают, что я неплохо готовлю. Подбери меня часа в четыре у Окея на Космонавтов, на парковке, об остальном я позабочусь. Ты, надеюсь, не вегетарианец? У тебя же дома есть плита и минимальный набор посуды?

– Чур тебя, женщина. Ну что-то из посуды было. Я не готовлю дома особо.

– Мда… и как ты дожил до таких преклонных лет без гастрита и язвы… и Лёва…

– Что?

– Поточи ножи.

– Женщина, ты меня пугаешь. Поехали домой.

– То ли ещё будет, поверь мне.

The more I get of you

The stranger it feels, yeah

And now that your rose is in bloom

A light hits the gloom on the grey

There is so much a man can tell you,

So much he can say

(There's so much inside)

You remain

My power, my pleasure, my pain, baby

To me you’re like a growing addiction that

I can’t deny

Won’t you tell me is it healthy, baby?

Seal - Kiss from a Rose

Лев нервничал, наверное, первый раз лет за пять. С одной стороны, он таки добился своего, с другой на каких-то странных условиях. Принявшая решение Ира, как оказалась, отключила тормоза. Он прекрасно понимал, чем (вернее, где и в каком положении) закончится вечер дома, но все равно нервничал. Обстановка в трёшке-«сталинке» недалеко от Парка Победы, была спартанской: двуспальная кровать с хорошим жёстким матрасом, шкаф в спальне с графитово-серыми стенами и плотными светонепроницаемыми шторами, компьютер с приличными колонками, диван и куча стеллажей, заполненных книгами и дисками, низкий журнальный столик в гостиной, вперемешку с некоторым количеством железа для тренировок, стойки с доспехами и оружием, ворох костюмов вперемешку с цивиловыми шмотками для офиса. Икеевский белый кухонный гарнитур, какая-то варочная панель, духовка, микроволновка, всё выбиралось по принципу: «чтобы было, мало ли что». Кухню выбирала мама, она же комплектовала её набором посуды, который постепенно бился и не заменялся… Минимальный набор с упором на стаканы, бокалы и рюмки. Единственным местом, где проявлялись сибаритские привычки была ванна с навороченной большой душевой кабиной с кучей функций, типа массажа, подсветки, и угловой ванной. По-хорошему, домой Люциус приходил домой только спать с кем-то или один. Он был таким же трудоголиком, как и Ира, только начал почти на десять лет раньше, так что уже успел преуспеть на пути, по которому она только начинала идти.

Ожидание становилось невыносимым. Нервы были перетянуты, как струны старой гитары, рискуя вот-вот вырвать колки.

В полупустой кухне обнаружился набор кастрюль, подаренных кем-то на новоселье и так и не распечатанный, какие-то миски-тарелки из разных наборов и целых четыре чайные чашки, антипригарная сковородка и ворох каких-то контейнеров. Девушки, которых он обычно приводил максимум что были в состоянии приготовить – пельмени и заварить чай из пакетика, а то и вообще предпочитали есть не дома.

Большая часть посуды была безжалостно запихана в посудомоечную машину на предмет того мало ли что.

В холодильнике повесилась мышь: болтался кусок сыра, какие-то готовые салаты, в которых уже начала формироваться новая жизнь, грозившая начать захватывать холодильник, в морозилке валялось пару пачек приличных пельменей.

Шмотки, накопившиеся за неделю, были нещадно запиханы в корзину для белья.

Постельное было заменено на сатиновый икеевский комплект темно-синего цвета, на тумбочку легла красная упаковка дюрексововского Элита… В холодильнике поселилась бутылка какого-то полусладкого вина… Кое-как поточенные ножи опустились в стойку… домытая посуда ушла по шкафчикам или осталась стоять в посудомойке.

Всё содержимое холодильника было безжалостно отправлено в мусор.

Домашние дела почему-то не смогли успокоить нарастающий мандраж, Лёва нервничал всё сильнее. К трём часам он начал собираться, до Космонавтов было хорошо если двадцать минут на машине… за час туда можно было доползти пешком.

***

Ирино утро началось сравнительно рано, в десять утра она уже была на ногах, собирая сумку, с которой обычно ездила на всякие дружеские пьянки, где приходилось готовить и не всегда было понятно, что ждёт на чужой кухне. Давно уже был сформирован набор из маленьких зип-лок пакетиков, в которых жили специи на все случаи жизни, любимый ножик, подаренный друзьями, которых она время от времени кормила. Самым сложным стал вопрос, что на себя надеть, если всё равно раздеваться. Выбор пал на джинсы с легким свитером, тщательнее всего выбиралось белье… как самый важный элемент картины «всё равно раздеваться». Все же знают, что если на девушке белье комплектом, то с большой вероятностью секс планировала именно она, а сомнений в окончании вечера у рациональной Иры не было. В том, что домой не вернётся до воскресения сомневаться тоже не приходилось, а потому в сумку полетела смена белья, легкий халат из искусственного шелка, запасная футболка… подумав, она добавила в набор фартук, ещё одну футболку, шерстяные носки вместо тапочек и домашние брюки, чтобы не перемазать джинсы во время готовки, на крайний случай в этом виде можно было в понедельник пойти на работу.

«Блин, я на северный полюс собираюсь или трахаться?» – промелькнуло в голове. В сумку в любом случае полетела лента дорогущих полиуретановых Аванти (случайностей она в своей жизни не допускала) и пара видов смазки, брать с собой что-то более экстремальное казалось странным. Сумка оказалась неподъёмной, вдобавок спина после каблуков болела так, что не оставалось ничего, кроме как надеть ортопедический корсет. В полдень ждала косметичка в салоне на Сенной, к которой она умудрилась попасть, записавшись всего за день, а потом нужно было забежать к китайцам в особенную лавку на рынке, времени было впритык. Родители поставленные перед фактом, что вернётся она только завтра может быть, провожали не ласково: под хмурый взгляд отца, пробормотавшего: «Вырастили же дочь-блядь» и пожелание матери: «Развлекайся» Ира умчалась.

Больная спина заставила уехать в кроссовках, закинув на спину рюкзак с ноутом и сумку, список продуктов составлялся уже в метро. Мотаясь по городу в разные концы, она не замечала ни времени, ни голода и не успевала нервничать.

Кондиционированный воздух метро врывался в легкие, серо-белые стены Сенной и вечная давка на эскалаторе как никогда раздражали, равно как и суетливый Сенной рынок. Однако, достать некоторые вещи можно было только там. Привычно проскальзывая сквозь толкучку, мимо Макдака откуда неплохо было бы выцепить кофе, игнорируя зазывал, сквозь ряды и маслянистые взгляды выходцев с Кавказа. Прямо, насквозь во второй павильон, где по правой стороне жило то самое место, откуда можно было добыть всякую экзотику, на которой иероглифов больше, чем латиницы.

Стакан не самого плохого кофе из Мака, сквозь площадь, что вечно погрязла в лесах и дорожном ремонте, по грязной Гороховой к мостику через Грибанал… и целых сорок минут мазохизма у косметички. Женщины же странные существа, не могут без боли, а что может быть «приятнее» чем позволить отдирать от себя пропитанные воском полоски? Феерия мазохистского удовольствия за деньги.

Дорожные паузы то и дело ударяли в мозг мыслью: «А что ты творишь? И куда ты катишься? Морааль, аууу. Ты собираешься лечь с ним в постель! Вот прям так сразу», – размышления о морали задвигались пинком на задний план сознания и топились у музыке, чтобы не дать им расплодиться в панику, которая волей-неволей-таки нарастала, только распланированные действия не давали голове окончательно уехать в светлые дали.

«Ну и хуй с ним», – вечная мантра.

Бон Джови в ушах раз за разом напоминал, что выбор был верным. Жить. Жить здесь и сейчас и пусть всё летит к чертям. Джон сегодня был актуален как никогда. Позволял забыться, соперничая с оранжевым томиком Фрая, прихваченным с собой по привычке. Нахер диплом. Нахер работу. Нахер отца с его вечными проповедями. Жить будем всейчас.

It's my life

It's now or never

I ain't gonna live forever

I just want to live while I'm alive

Окончательно мандраж накрыл во время блужданий по супермаркету, термоядерная смесь из паники, предвкушения и ожидания заставили выплеснуться в кровь ведро адреналина, понять, что руки трясутся, а желудок скручивает не только от голода.

Звонок настиг в три сорок, стандартное пиликанье Нокии, когда она, сдавшись на милость больной спине, брала в аптеке комплект из мазей с обезболивающими, шприцы и ампулы. Набор начинающего наркомана. Боль – вечная подруга, такая родная и теплая. Боль как показатель того, что тело всё ещё что-то чувствует, а не превратилось в кусок льда.

Это больше, чем я, это больше, чем ты…

Отступать внезапно стало некуда.

Это вечной свободы дурманящий вдох…

– Ты где? – раздался мужской голос в трубке, в котором звучали нервные нотки.

Это наша любовь, это наши мечты…

– Выхожу на парковку с центрального входа, – «Кажется нервничаю не я одна, докатились двое взрослых психуют как два школьника перед первым разом».

Это с неба тебе улыбается бог…

– Я постараюсь встать поближе и подобрать тебя. Стой на месте.

Это больше, чем я, это больше, чем ты…

Ира уже видела выруливающую по парковке машину, таймер в голове начал обратный отсчёт, пути к отступлению уже не было, а потому осталось только расслабиться и допивать очередной маковский кофе, облокотившись на тележку, корсет правда не давал согнутся по-человечески, а руки… руки предательски дрожали. Кофеин кажется уже вытеснил кровь. Ира сознательно не смотрела в сторону припарковавшейся машины, ей хотелось успокоить сердце, которое колотилось где-то в районе пересохшего, не смотря на кофе, горла. Получалось плохо.

Это теплое солнце и ночью, и днем…

Вдох-выдох, вдох-выдох, просто дышать, кофе полностью потерял вкус… пустой стаканчик полетел в ближайшую мусорку.

Это наша любовь, это наши мечты…

Вдох-выдох, вдох-выдох, дыши… пути назад уже нет.

Вдох-выдох, как на пятиметровой вышке перед прыжком в идеально-голубую бездну. Закрыть глаза и просто сделать шаг. Шаг в пустоту.

И поэтому мы никогда не умрем…

Вдох-выдох, вдох-выдох… тёплые руки на уставших плечах… спазм по всему телу, болезненный, выгибающий, проникающий в каждую клеточку тела.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

– Ира… Ты… приехала, – низкий бархатистый голос ворвался в сознание.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Вдох-выдох, вдох-выдох… сосредоточится. Закрыть глаза.

– Я обещала.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Расцепить руки, которые, кажется, не чувствуют ничего, скрученные спазмом.

Вдох-выдох, вдох-выдох… повернуться, найти в себе силы поднять глаза.

– Здравствуй.

Теплые губы, чуть дрожащие, прикосновение, нежное, мягкое, ласковое, не верящее, едва заметный поцелуй.

Полувздох-полустон:

– Я… я боялся, что ты не приедешь.

– Я всегда делаю, если обещала.

Судорожное объятие, второй поцелуй, более глубокий, захватывающий, властный, требующий, от силы с которой сжимают руки, кажется сейчас сломаются ребра.

Ира дыши.

Просто дыши.

Таймер сломался.

Отсчёта в голове больше нет. Дьявольская шарманка утихла.

Адреналин уже почти полностью заменил кровь.

– Отпусти. Задушишь или рёбра сломаешь. Я уже пришла и никуда не убегу.

Кончики ледяных пальцев скользят по гладковыбритой щеке в простой успокаивающей ласке, к холодной прижимается теплая рука, а затем губы.

– Ты замёрзла? Когда успела?

– Я всегда мёрзну. Поехали, я уверена, что ты голодный.

Два больших пакета и Ирина сумка перемещаются в багажник.

– У тебя в сумке кирпичи?

– В дамской сумочке можно найти слона и то, чем его можно разделать. Ты же в курсе? – шутки вымученные, скорее на автомате.

Ничего не значащий разговор. Молчать ещё слишком тяжело, слишком страшно. Мир вокруг слишком хрупок. Слишком иллюзорен.

Удержи меня,

На шёлкову постель уложи меня.

Ты ласкай меня,

За водой одну не пускай меня.

Заводой одну...

***

Time

Is the reason why we fight to stay alive

Until the morning comes

It’s a strife

Лёва всё ещё не верит в то, что она приехала, ему хочется держать её за руку, чтобы не дать исчезнуть, растаять в мареве рождающегося серого питерского вечера.

But the shimmer in your eyes just makes me know

That you and I belong

– Лёвушка, веди машину двумя руками. Я не хочу закончить свою жизнь разбившись, – маленькая женская рука выворачивается, заставляя вернуться к рулю, но вместо того, чтобы совсем разорвать контакт, зарывается в волосы на макушке и ерошит их, путаясь в коротких прядях. У Лёвы откуда-то рождается желание начать мурлыкать, по лицу расползается глупая улыбка. Сама собой. От прикосновения к затылку разбегаются мурашки. Ира не смотрит на него, рука живёт сама собой. Острые ноготки то идело царапают кожу.

And you can light the dark all by your own

So let us show the world our love is strong

Как-то не влетев в неприятности они умудряются добраться до закрытого двора, припарковаться и подняться в квартиру. Не говоря ни слова. Разговаривая только легкими прикосновениями. Едва закрывается дверь, Ира обнаруживает себя вжатой в стену прихожей, сумки со звоном летят на пол, ноут с грохотом соскальзывает с плеча.

Like a sign

Like a dream

You’re my Amaranthine

Лёва мучительно пытается убедить себя в том, что женщина перед ним реальна, что ему не кажется, что они действительно одни в квартире. Поцелуй одновременно властвует и умоляет, не откликнуться на бурю эмоций просто невозможно, каждое прикосновение рук оставляет на коже огненную дорожку.

You are all I needed, believe me

Like we drift in a stream

Ира задыхается, забывая дышать, она словно в эпицентре шторма. В голове не остаётся ничего, только ощущение горячих рук, скользящих по телу. Жадных и просящих одновременно. Ищущих, исследующих. Язык во рту, кажется, еще немного и начнет доставать до гланд, так глубок этот поцелуй. Сил не остаётся даже на стон. Никакого шанса на ответ. Только подчинение. Ему сейчас не нужна её инициатива. Только осознание, что она существует здесь и сейчас.

Your beauty serene

There’s nothing else

In life I ever need

My dream, Amaranthine.

Вечность спустя они расцепляются, тяжело дыша, пытаясь понять, что же произошло.

Time

Goes by as day and nights are turning into years

But I’m lying in your arms

It’s the place

Where I know that I am closest to your heart

When the dark is torn apart.

I know you feel the same as I inside

It feels like in a dream where we can fly

– С ума сходят по одиночке, только гриппом болеют вместе, но это похоже не про нас да? – Ира тепло улыбается, расстегивая, наконец, куртку плохо слушающимися руками. В ответ Лёвин желудок голодно урчит. – Ты ел сегодня хоть что-нибудь? Веди на кухню, будем тебя кормить. Я только переоденусь, хорошо?

Like a sign

Like a dream

You’re my Amaranthine

You are all I needed, believe me