Узница для Короля Пепла

— Ее высочество принцесса Ариэлла! — голос глашатая дрожал, будто он объявлял о казни.
Я вошла в тронный зал, сжимая юбку так, что костяшки побелели.

Отец сидел на троне, его корона — тяжелая, тусклая, как и взгляд, не вызывала ничего, кроме желания отвернуться. Рядом, как всегда, она. Королева Изабелла, с лицом, выточенным изо льда, и ее сын — принц Рауль, щурящийся на меня, как кот на мышь.

— Подойди, дитя, — сказал отец.

«Дитя». Он не называл меня так с тех пор, как маму обезглавили на площади за мнимую измену короне.

— Ваше величество, — сделала я реверанс, но спина не согнулась.

«Пусть видят: я не сломаюсь».

— Варвары у границ, — начал он, избегая моего взгляда. — Их орды сожгли уже три деревни. Нам нужна армия Эдмунда.

Сердце замерло.

«Нет. Только не это!»

Горло сжалось в спазме. Руки задрожали, но я не позволила родителю и мачехе увидеть свою слабость, сильнее впиваясь пальцами в ткань юбки.

Скрипнув зубами, глубоко вздохнула, борясь с эмоциями.
— И… что я должна сделать? — спросила короля, уже зная ответ.

Изабелла засмеялась — звук, как лязг ножниц.
— О, милая, ты ведь умная девочка. Тебе выпала честь выйти за него замуж и спасти свое королевство. Завтра.

Воздух вырвался из легких. Рауль мерзко хихикнул, вертя в руках кинжал с гербом Эдмунда.
— Представляю, как он будет целовать эти невинные щечки. Ему же за шестьдесят, да?

— Заткнись! — прошипела я, забыв про этикет. — Сидишь здесь, скалишься, пока…

Отец стукнул жезлом по мрамору, прервав мою брань:
— Довольно! Ариэлла, это не просьба. Это приказ.

Я отступила на шаг, качая головой. Дыхание сбилось. Отвернувшись от родителя, едва могла совладать с эмоциями. Взгляд уперся в стену, где когда-то висел портрет матери… Теперь на нем красовалась Изабелла.
— Вы отдаете меня тому, кто похож на гоблина? — собравшись силами, вновь посмотрела на отца. – Его первая жена умерла через месяц после свадьбы! Говорят, он бил ее…

— Слухи, — равнодушно бросила Изабелла, поправляя диадему. — Ты должна быть благодарна. Наконец-то принесешь пользу.

Пользу. Слово обожгло, как пощечина.
— Почему Рауль не должен приносить пользу? Отправьте его на войну!

Принц вскочил, краснея:
— Я – наследник! Мое место здесь, а твое — на ложе старика!

Отец встал, и его тень накрыла меня. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не сомневался. Решение было уже принято, и мое мнение не учитывалось.
— Ты согласишься. Или я объявлю тебя предательницей короны!

В горле встал ком. Предательница… Как мама. Как будто они не предали меня первыми.
— Вы… ненавидите меня так сильно? — прошептала я, более не скрывая дрожи в голосе.

На мгновение лицо отца исказилось незнакомыми эмоциями. Возможно, мимолетно я даже увидела того человека, который качал меня на руках, пока мама жила. Пока во дворце не появилась Изабелла...
— Ненависть — роскошь. Я выбираю выживание, — отмахнувшись от мольбы в моем взгляде, равнодушно произнес родитель.

Боль и жгучая ярость разлились в сердце. В ушах шумела кровь, голова шла кругом. Я уже ничего не ждала от отца. Ненавидела его с тех пор, как он отдал приказ, и топор палача опустился на шею моей матери… А я смотрела… Мне было шесть, и меня заставили наблюдать за тем, как жизнь потухла в глазах единственного человека, который любил меня по-настоящему.

— Я умру с ним! — теряя самообладание, закричала я, и эхо ударилось о витражи.

Изабелла подошла ко мне. Цокот ее каблучков впивался в виски, причиняя боль. Духи королевы пахли ядом, удушая.
— Умрешь? О нет, дорогая, – шепнула она мне на ухо, так, чтобы никто не слышал. — Ты будешь лежать под ним, терпеть его дыхание, рожать ему ублюдков… И благодарить нас за эту честь!

Её ноготь впился мне в подбородок, оставив красную полосу.
— Вспомни мать. Ее казнили, как предательницу. Она бы гордилась твоей жертвой.

Я дёрнулась, и Изабелла отпустила меня со смехом. Рауль бросил кинжал к моим ногам:
— Можешь убить себя. Но тогда мы выбросим твое тело в ров для собак. Как твою мамашу.

«Мама. Они посмели…»

Злые слезы выступили на глазах. В ярости я схватила кинжал. Королева шарахнулась назад, теряя прежнее веселье. Стража тут же обнажила мечи, кидаясь в мою сторону. Но вместо того, чтобы ударить Рауля, вместо того, чтобы броситься на тех, кто разрушил мою жизнь, я вонзила лезвие в портрет Изабеллы. Холст порвался с треском.

— Хороший выбор, — усмехнулся Рауль. — Ты всегда была слабой!

Принцесса Ариэлла

Герцог Эдмунд

Ариэлла

Мое белое платье было саваном, в который меня завернули живьем. Каждый шов впивался в кожу, словно насмешка:

«Ты — принцесса. Ты должна страдать красиво».

Свечи в храме дрожали, будто и они презирали герцога Эдмунда. Его пальцы, толстые и холодные, как змеиная кожа, сжимали мою руку. Мне хотелось вырваться, закричать, но я лишь молча считала трещины на мраморном полу. Одна... две... три... Сколько их? Столько же, сколько лет я прятала слезы, пока отец называл меня «ошибкой», а придворные шептались, что я — призрак умершей королевы-предательницы.

Думала, хуже уже не будет. Но вот, я стояла перед алтарем с человеком, который вызывал лишь чувство брезгливости и омерзения.

Герцог Эдмунд Вальтарский, лорд Южных Земель. Меня коробило даже от его имени.

Потная рука сдавливала мою, а горло сжималось от отвращения. Высокий тучный мужчина, туго затянутый в пурпурный камзол, самодовольно улыбался.

Мне бы столько выдержки, какой обладали пуговицы его одеяния!

Над туго затянутым воротником с глупым кружевом нависали дряблые щеки. Кожа сероватого оттенка, с сетью лопнувших капилляров на носу были следствием неумеренного потребления вина. От аристократа пахло алкоголем, лекарствами, дорогими духами и потом.

«Кто-нибудь, откройте окно!»

Голос священника гудел, как шмель в стеклянной банке. Эдмунд хрипел что-то о «союзе» и «защите королевства».

— К закату мои люди будут здесь! — пообещал он отцу. — Вы приняли верное решение, мой король! Вам ведь тоже так кажется, принцесса? — мерзкая усмешка растянулась на старческом лице.

Герцог дернул меня за руку, притягивая ближе. В нос ударил резкий запах лекарской настойки, который с годами въелся в морщинистую кожу, и удушающий смрад застарелого пота, которые смешались с его духами, совершенно не маскирующими убийственное амбре аристократа.

Руки задрожали… Не от страха, от отвращения. Я ловила на себе взгляды этого человека еще будучи подростком. Они вызывали желание помыться, содрать слой кожи, чтобы стереть с тела липкость его внимания. Даже в худших кошмарах не могла представить, что в будущем отец отдаст меня ему…

Впрочем, любовью и заботой родителя я не была избалована. Королевство нуждалось в поддержке герцога Эдмунда, а я стала разменной монетой.
Не желая содержать армию за счет казны, отец полагался на поддержку вассалов, которые в нужный час не откликнулись. Ответил лишь южный герцог, тот, чье войско, как известно, являлось сильнейшем во всем Райденге. Его армия была единственным щитом от варваров, что грозили стереть нас в пыль. А платой за защиту стало мое тело…

Я попыталась отстраниться от омерзительного жениха, старалась не думать, что сегодня ночью придется ощущать на себе его липкое, дряхлое тело… Мой взгляд устремился на витражи с ликами святых: их глаза были пусты.

«Святые не спасают таких как я, ненужных».

Надежды больше не было…

И тогда раздался первый крик.

Не мой — чей-то за дверьми.

«Рыдания? – задалась я вопросом, ошеломленно смотря на выход. – Нет, вой. Как у дикого зверя».

— Быстрее! – Эдмунд дернул меня к себе, заставляя вновь повернуться к алтарю. На старческом лице отразилось напряжение.

Руки священнослужителя задрожали.

– В этот час мы собрались здесь… – сбивчиво начал седовласый мужчина, до белеющих костяшек сжимая книгу Святых. Он то и дело поглядывал на резную дверь за моей спиной.

– Они уже здесь… – в ужасе прошептал кто-то едва слышно.

Слова звучали словно приговор… Приговор для всех, а я вдруг осознала, что испытываю облегчение и злорадство…

«Они хотели пожертвовать мной, в надежде оградить себя от варваров. Вот только не успели».

— Поздно! — на выдохе произнесла я, вырывая руку из липкой хватки герцога.

Не знаю, что чувствовала. Слишком много противоречивых эмоций.

Как и все, я боялась пустынных берсерков и того, кого шепотом называли Королем Пепла, но разве моя жизнь не закончилась в тот момент, когда отец отдал меня герцогу Эдмунду?
«Хуже уже не будет!»

Вместо органа раздался лязг металла. Вместо молитв — топот. Двери храма распахнулись, и ворвался запах дыма, крови... и свободы.

Мне удалось увидеть длинный коридор.

Варвары… Они не убивали. Они играли. Облаченные в черную броню, с лицами, раскрашенными синей охрой, эти люди напоминали ночных духов. Дикие воины связывали стражу веревками, смеясь над их позолоченными доспехами. А потом появился он…

Король Пепла - Рохан

Ариэлла

И вот теперь все изменилось.

Король Рохан шагал так, словно это место уже принадлежало ему. Темные волосы, короткие и непокорные, будто были высечены из ночи, а глаза… Боги, эти глаза. Желтые, как расплавленное золото, с вертикальными зрачками, словно у хищника, выслеживающего добычу. В них не было ничего человеческого — только холодный расчет и необузданный огонь.

Я слышала, что в венах пустынных варваров течет кровь диких зверей, но думала — это не более чем глупые страшилки для малышни.

Его смуглая кожа была покрыта шрамами: одни тонкие, как паутина, другие — грубые рубцы, рассказывающие истории о битвах, где он выжил ценой крови. Черная броня облегала тело, легкая и гибкая, украшенная серебряными заклепками в форме клыков. На плече — плащ из шкуры зверя, которого я не узнавала.

За ним волочилась огромная тень — черный пустынный кот с глазами-углями. В холке он превосходил в росте высокого варвара. Цепь на шее зверя бренчала, отсчитывая минуты, оставшиеся живым. Существо зарычало, обнажая клыки, когда Рохан остановился у алтаря. Его взгляд скользнул по залу, задержавшись на мне. На губах — усмешка, острая как клинок.

— Какая трогательная картина, — голос Рохана был низким, с хрипотцой, будто камни перекатывались в глухом ущелье. — Вы жертвуете овцой, чтобы волк ушел сытым?

Отец, бледный как мел, попытался встать между мной и Эдмундом, но Рохан махнул рукой — и пустынный кот рыкнул, заставив его шарахнуться назад. Все замолчали. Боялись даже пошевелиться. В тишине слышалось, как герцог Эдмунд заскрипел зубами. Его пальцы вновь впивались мне в запястье, но я не почувствовала боли. Только ледяной ужас.

— Ваш герцог, — Рохан кивнул на Эдмунда, который пятился к алтарю, — напоминает мне старого пса, который гавкает из-за забора. Скучно. А вот она... — Его палец указал на меня, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Вы ошиблись. Она — не овца. В ее глазах — огонь. Пожалуй, я заберу ее себе.

– Договор! – бледными дрожащими губами зашелестел Эдмунд. — Давай заключим договор. Эта девка — моя жена! Я отдам ее за…

Омерзительный жалкий трус! Чего еще следовало ожидать от такого человека?

Король Рохан не позволил ему договорить. Губы варвара изогнулись в пренебрежительной усмешке:

— Договоры пишутся кровью, старик. Твоя уже давно засохла.

Пустынный кот внезапно бросился вперед, сбив герцога с ног. Я лишь чудом успела вырваться.

Храм погряз в криках. Аристократы бросились к единственному выходу, но там их уже ждали.

Я же стояла не шевелясь. Смотрела на старика, который едва не стал моим мужем.

Он упал, хрипя, а зверь поставил лапу ему на грудь, будто предлагая мне выбор: наблюдать, как когти рвут плоть, или…

— Хватит! — вырвалось у меня, хотя я сама не понимала, зачем вступилась за того, кто хотел сломать мою жизнь.

Рохан повернулся, и его взгляд прожег меня насквозь.
— Ого, — он усмехнулся. — Выглядишь фарфоровой куклой, а на деле еще и рычишь.

Он подошел ближе.

«Не трусь! Не смей прятать взгляд! — заставляла себя, смотря в глаза варвара. — Не показывай страха!»

Стиснув зубы, сосредоточилась на дыхании. Рохан был так близко, что мне удалось рассмотреть шрам, пересекавший его левую бровь. Я почувствовала запах дыма, смешанный с чем-то диким — можжевельником и грозой. Его рука сжала мою талию через тонкую ткань платья, и я замерла.

— Попробуй сбежать, как твои люди, — прошептал он, и его дыхание обожгло шею. — Или не трать силы. Твой хозяин теперь я.

Рохан и Ариэлла

Ариэлла

Я не сопротивлялась. Не потому, что хотела этого. Нет… Он был хищником… Тем, кто гонится за бегущей добычей.

«Нельзя делать резких движений! Нельзя его провоцировать! – напоминала себе. – Дыши, Ариэлла, просто дыши!»

Стиснув зубы, я стояла.

Этот чужак был странным, ненормальным. Пугающим.
Но впервые за двадцать лет кто-то увидел во мне не принцессу. Не ошибку. Не бледную тень матери, чей призрак я носила в своих чертах. Огонь, сказал он. Но теперь, когда его пальцы впивались в мою кожу, я знала: Король Пепла тоже хочет потушить его.

Рохан повернулся к своим воинам, держа меня рядом, как трофей на цепи.
— Уведите их, — кивнул Рохан на придворных. — Пусть смотрят, как их королевство становится пеплом. И этого, – с пренебрежением взглянул он на лежащего под лапой кота Эдмунда, – не забудьте.

Его люди смеялись, сталкивая знать в кучу, как скот. Отец попытался что-то сказать, но Рохан прервал его жестом:
— Ты променял дочь на ложную безопасность. Теперь подохни с этим знанием, как жалкий, трусливый пес!

Он толкнул меня вперед, и я споткнулась о край своего платья. Пустынный кот зарычал справа от меня, будто смеясь над моей слабостью.

— Идем, — приказал Рохан, и его голос не оставил места для споров.

На улице город был охвачен хаосом. Казалось, даже земля дрожит, реагируя на безумие, созданное берсерками. Но варвары не убивали. Они грабили лишь богатые особняки, ломали, разрушали, но оставляли жителей в живых — словно наслаждаясь их унижением. Дома горели, и дым застилал небо, превращая день в сумерки.

Ужас! Тело сковывал дикий ужас.
Горло сжалось в спазме. Смог заставлял слезиться глаза. За пеленой едва удавалось рассмотреть ад, устроенный этими дикарями.

— Зачем? — спросила я, не в силах молчать. — Зачем вы это делаете?

Рохан остановился, повернувшись ко мне. Его желтые глаза сузились.
— Потому что ваше королевство гнило изнутри. Вы молились золоту, а не богам. Вы предали собственную кровь, — он указал на меня. — Тебе ли не знать, принцесса.

Мое сердце забилось чаще, но я не опускала взгляд.
— А ты лучше? Захватываешь земли, как дикарь...

Рывок. Движение было столь молниеносным, что я не успела отреагировать. Он оказался передо мной, внезапно схватил меня за подбородок, заставив замолчать.
— Дикарь? — его голос зазвучал тише, но опаснее. — Я — дикарь, принцесса? А как назвать тех, кто надевает оковы на людей, лишь потому, что они отличаются? Как назвать тех, кто продает нас, как скот, увлеченные экзотической внешностью? Тех, кто подкладывает дочерей под старых ублюдков, ради защиты собственной задницы?! Ваша циничность делает вас цивилизованными? Тогда, пожалуй, останусь дикарем!

Он отпустил меня, и я чуть не упала.
— Я не твой спаситель, принцесса. Я твой новый плен. Прими это или сгори.

Мне было нечего ответить. Король Пепла прошелся по больным мозолям, намеренно задевая рану, которая никогда не заживет.

Молча вздернув подбородок, я вперила взгляд в его хищные звериные глаза. Не скрывала ненависти. Какой смысл? Он и так знал, что я презираю его… Не так сильно как свою семью, не так сильно как тех, кто кланялся моему отцу, целуя ему ноги… Но все же…

Король Рохан не был моим спасением. Он был новым тюремщиком.

Меня вели через город к лагерю варваров. Король Пепла шел впереди, не оглядываясь, а пустынный кот следовала за ним, как преданная тень.

Окруженная завоевателями, знала – сбежать не получится.

Я смотрела на руины дворца, где выросла. На витраж с гербом нашего дома, теперь разбитый в щепки. На людей, которые когда-то смеялись надо мной, а теперь рыдали в пыли.

И тогда я поняла: свободы не существует. Герцог Эдмунд хотел запереть меня в браке, Рохан — в роли трофея. Разница была лишь в том, что один прикрывался «долгом», а другой даже не стыдился своей жестокости.

Не знаю, сколько мы шли.
Но вот, впереди показался лагерь. Сотни палаток выстроились в бесчисленное множество рядов. Отовсюду доносился рев пустынных котов. Он пугал, заставлял кровь леденеть в венах.

Вдалеке я видела этих огромных жутких существ, устроившихся на мягкой траве.

Варварский король остановился у повозки, полной украденного золота.
— Входи, — сказал он, указывая на черный шатер с кровавыми вышивками. — Ты переночуешь здесь.

— А что потом? — спросила я, и мой собственный голос показался чужим.

Он наклонился… Дыхание замерло в груди, когда его губы почти коснулись моего уха:
— Завтра ты начнешь учиться не дрожать.

Горячее дыхание обожгло кожу. Я невольно отшатнулась от него, словно варвар мог меня укусить.

Смотря на него, стиснула зубы.

Наглая усмешка отразилась на лице Короля Пепла, а после он разразился смехом, глубоким, хриплым, от которого внутри все сжалось.

«Я выглядела глупой? Жалкой?!»

Спрашивать не имело смысла.

— Входи, — отсмеявшись, кивнул он в сторону шатра. — И, если ты умна, оставайся там! Иначе, я не отвечаю за действия своих людей. Их всегда привлекали красивые женщины.

Сглотнув, сделала еще шаг назад.

«Я не боюсь! Не боюсь! — убеждала себя, отступая все дальше. — Просто не хочу их провоцировать!»

Ноги подвели, ускоряя движение. Резко развернувшись, я подхватила подол ненавистного платья, скрываясь за плотным пологом шатра.

Тяжелая ткань упала за мной, отрезав последнюю связь с тем безумием, что творилось снаружи.

Здесь пахло кожей, железом и чужим страхом. На полу лежали шкуры зверей, на стене висели кинжалы с рукоятями из кости.

Я присела на корточки, обхватив колени руками.

Тело пробивала крупная дрожь.

В одно мгновение я испугалась, что рассыплюсь на части.

Перед глазами все поплыло. Слезы душили, но я не позволила им вырваться.

«Ты должна быть сильной, моя Ариэлла», – прозвучал в голове голос матери.

Это были последние слова, прежде чем отец приказал казнить ее. А я… Я просто смотрела, громко рыдая и умоляя папу одуматься.

«Хуже уже не будет!» — сколько раз я повторяла себе эти слова.

Уже сбилась со счета.

Платье, когда-то белое, теперь было в пятнах сажи и грязи. Крепко обнимая себя руками, так и сидела, не смея пошевелиться.

Я не плакала. Слез больше не осталось. Была только ярость: тихая, глухая, копившаяся годами.

Рохан ошибся. Огонь во мне был не искрой. Это было пламя мести. И оно коснется всех, кто посмел причинить мне боль.

«Я выживу, стану сильнее и заставлю их пожалеть…» – эти слова стали клятвой, что устремились в небеса.

А за стеной шатра смеялись варвары, празднуя победу. И где-то вдалеке, сквозь дым, доносился вой пустынных котов — словно эхо моего нового имени. Узница Короля Пепла.

Ариэлла

Рохан
Никогда не понимал, зачем люди украшают свои клетки золотом. Храм, в который я ворвался, напоминал кричащую циничной лживостью театральную ширму — высокие своды, витражи с ликами святых, мрамор, отполированный до блеска. И они, эти жалкие аристократы, в своих бархатных одеждах, будто попугаи, распушившие перья перед смертью. Но среди всей этой мишуры выделялась она.
Ариэлла.
Белое платье, лицо, словно выточенное из слоновой кости, и глаза… Боги, эти глаза. Они горели. Не страхом, не покорностью — ненавистью. Той самой, что годами разъедала мою душу, пока я не превратил ее в оружие. Когда герцог Эдмунд вцепился в ее руку, словно стервятник в падаль, что-то внутри меня дрогнуло. Не жалость — никогда. Скорее, узнавание. В ее взгляде читалось то же, что я видел в своем отражении каждое утро после побега с рабского рынка: «Я сожгу вас всех».

— Король Пепла! — кто-то крикнул за моей спиной, но я уже не слушал.

Мой кот, Ша’рим, рычал, прижимая Эдмунда к полу. Старик хрипел, вымаливая пощаду, но я лишь усмехнулся. Какой смысл убивать его? Смерть была слишком милостива для того, кто торговал чужими жизнями. Пусть гниет со всеми. Пусть узнает, что его «армия» разбежалась при первом же намеке на бой.
Да, мы встретили их на подходе к Райденгу. Слабые, ничтожные, скулящие псы… Их оборона рассыпалась, стоило нам приблизиться. И этими людьми кичился герцог? Они должны были стать щитом королевства? Смешно! Хотя нет, жалко.

— Вы ошиблись, — подметил я, наблюдая за необычной реакцией девушки. Ожидал, что она не выдержит. Начнет умолять, заплачет, как поступила бы любая. Но не принцесса Рейденга. — Она — не овца. В ее глазах — огонь. Пожалуй, я заберу ее себе.

Ариэлла не ответила. Не дрогнула. Лишь стиснула зубы, словно боялась, что из горла вырвется крик. В тот миг я так и не понял, почему увел ее, пряча в своем шатре, вместо того, чтобы запереть с другими высокородными.

После взятия города, мы отыскали то, зачем пришли.

Еще будучи ребенком множество раз слышал и был свидетелем того, как ашкарнов, таких как я, отлавливают, заключая в рабство. Люди, в чьих венах течет кровь зверей, оказывались в клетках, с ошейниками, словно истинные животные. Аристократы разных королевств интересовались нашими женщинами, желая заиметь такую в личном гареме или же посетить экзотический дом утех. Да и мужчины пользовались спросом, вот только были куда опаснее и свирепее противоположного пола.

Что тут сказать, и на моем теле имелись следы рабского прошлого. Именно они напоминали мне, за что я сражаюсь!
Три пристанища с наложниками и наложницами — сломленными, разрушенными и униженными были найдены в этом мерзком месте, в окружении храмов и лживой веры циничных ублюдков.
Мы освободили всех, пленяя тех, кто мучил ашкаров годами. И лишь когда наши люди оказались в отдалении, в безопасности шатров, окруженные пустынными котами, я вздохнул с облегчением, разрешая воинам грабить. Но не людей — стены. Дворец, особняки, хранилища. Пусть ломают позолоченные двери, рвут гобелены, топчут гербы. Простолюдинов мы не трогали. Я видел, как они прятались в переулках — дрожащие, грязные, с глазами, полными страха и… надежды.

— Берите золото, но не трогайте тех, кто не поднял на вас меч, — приказал я.

Короля и аристократов согнали в свинарник. Смешное зрелище: бархатные мантии в навозе, напудренные парики в пыли и саже.

Гарт, мой лучший воин, тыкал копьем в толстяка в парче:

— Смотри, вождь! Этот, поди, даже в отхожее место без слуг сходить не может!

— Пусть вспомнят, каково это — пахнуть потом, а не духами, — ответил я, наблюдая за унижением тех, кто променял совесть на золото.

Штурм закончился безоговорочным поражением Рейдинга.

Празднество в лагере било через край. Воины пили вино, выплескивая его на траву в честь богов Пустыни, рвали мясо зубами и горланили песни, от которых дрожала земля. Я прислонился к столбу, наблюдая, как Хагар, мой первый мечник, пытается станцевать на столе. Его ноги заплетались, а голос ревел о победах, которых он еще не одержал.

— Вождь! Эй, почему ты один? Разве не должен быть в объятиях беловолосой нимфы? — он махнул кубком в мою сторону, расплескав темное вино на траву. — Где твоя новая игрушка? Неужто уже сломалась?

Воющие смешки прокатились по толпе. Я хмыкнул, откусывая кусок вяленого мяса.

— Игрушки ломают дети, Хагар. Я предпочитаю… затачивать.

Они загоготали, как стая гиен, но я уже отвернулся. Шум праздника внезапно стал чужим. В ушах звенела тишина храма, а перед глазами все стояла она — сжав кулаки, словно готовая ударить даже дьявола.

«Зачем ты забрал ее?» — спрашивал я себя, глядя на огонь костра. То ли чтобы досадить королю-трусу, то ли…

— Вождь! — голос Гирты, моей лучницы, вывел меня из раздумий. Она протянула кубок, но я отказался кивком. — Ша’рим у твоего шатра. Рычит на трофей.

Я усмехнулся. Кот чуял в ней родственную душу — такую же дикую, непокорную.

— Пусть рычит. Если она испугается зверя, то не переживет первых суток.

Гирта хмыкнула, присев на корточки рядом. Ее черные волосы, заплетенные в боевые косы, отливали синим в свете костра.

— Говорят, она дочь короля. Ты услышал о свадьбе и повернул нас к храму, рискнул всей атакой ради одной девчонки?

— Разве не весело получилось? К тому же риск — это когда идешь на бой пьяным, — я кивнул на Хагара, который теперь пытался оседлать бочку с вином. — А я просто взял то, что само просилось в руки.

Вставая, потянулся, чувствуя, как усталость въедается в мышцы. Праздник мог длиться до утра, но у меня были дела поважнее…

Рохан и Гарта

Рохан

Шатер встретил меня запахом меди и можжевельника. Горячая вода в кадке дымилась, а Ариэлла сидела на шкурах, обхватив колени. Ее платье, некогда белое, теперь было испачкано пеплом, словно сама судьба поставила на нем печать.

— Надеюсь, тебе не пришло в голову бежать, — проронил я, скидывая наручи. Металл со звоном упал на пол. — Ша’рим любит гоняться за резвой добычей.

Она не ответила. Не пошевелилась. Лишь взгляд, острый как клинок, впился в меня, словно пытаясь прочитать тайные мысли.

— Молчишь? — я расстегнул пуговицы, позволяя черной рубахе соскользнуть на землю. Шрамы на груди, старые и новые, мерцали в свете факелов. — Или ждешь, когда я стану умолять о внимании?

— Я жду, когда ты закончишь этот жалкий спектакль, — наконец произнесла она. Голос ровный, но в нем дрожала сталь. — Ты же не собираешься меня насиловать?

Я замер, потом медленно повернулся к ней.

— О, принцесса… — сделал шаг ближе, наблюдая, как тонкие пальцы впиваются в шкуру, на которой она сидела. — Ты думаешь, я тебя хочу?

Она не моргнула.

— Ты хочешь власть. А я — кукла, которую можно дразнить.

Сердце учащенно забилось — не от гнева, от азарта. Она играла в опасную игру, и это… это было интересно.

— Кукла? — я склонился над ней, упираясь руками по бокам от тела девушки. Запах ее волос — горький миндаль и персик — ударил в ноздри. — Куклы не смотрят так, словно мечтают вырвать тебе глотку.

Она откинула голову, обнажив шею. Не в страхе — в вызове.

— Может, я просто жду подходящего момента.

Хохот вырвался из моей груди неожиданно даже для меня самого. Я отшатнулся, проводя рукой по лицу.

— Боги, ты… ты великолепна! — прошипел я, снимая пояс с ножами. — Ладно, принцесса. Хочешь быть полезной? Вымой меня.

Ее глаза расширились.

— Что?

— Ты же слышала, — одним движением расстегнул штаны, скидывая их с себя, и шагнул в кадку, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу. — Или аристократы слишком благородны, чтобы знать, как смыть с воина кровь врагов?

Она вскочила, спотыкаясь о подол платья. Лицо вспыхнуло от стыда и ярости.

— Я не служанка!

— Нет, — я откинулся на край кадки, ухмыляясь. — Служанкам платят. Ты — рабыня. Или забыла?

Ее руки задрожали. Взгляд скользнул по шатру, словно в поисках оружия.

Я рассмеялся снова.

— Убить меня хочешь? — я указал на стену, где висели три клинка. — Давай, выбери любой. Но сначала… вымой меня.

Мы смотрели друг на друга. Ее дыхание участилось, губы сжались, но страха я не заметил. Нет, она горела. Как факел в ночи.

— Ненавижу тебя, — прошипела дочь короля-труса, хватая губку со стола.

— О, это начало, — я закрыл глаза, чувствуя, как она приближается. Ее шаги были легкими, как у пантеры, готовой к прыжку.

Губка коснулась спины, и я напрягся. Не от боли — от неожиданной нежности. Ее пальцы, дрожащие от гнева, водили по шрамам, смывая пепел и кровь.

— Почему ты не убил их? — внезапно спросила она.

— Кого? Твоего милого жениха?

— Всех. Ты мог вырезать весь двор, но… не стал.

Я приоткрыл один глаз, наблюдая, как тень от ресниц падает на щеки девушки.

— Смерть — слишком просто. Унижение… оно гложет поколениями.

Губка резко двинулась вниз, царапая кожу. Я хмыкнул — боль была приятной.

— А меня? — ее голос сорвался. — Почему не унизил? Почему не…

— Потому что ты уже унижена, — я резко повернулся, хватая ее за запястье. Вода брызнула на пол. — Твой отец предал тебя. Жених готов был продать за глоток воздуха. Ты носишь это платье — символ их предательства. Что еще я могу сделать?

Она вырвалась, отступив на шаг. В глазах блестели слезы, но не проливались.

— Ты забрал меня, чтобы… что? Спасти?

— Спасти? — я поднялся, вода хлынула на шкуры.

Взгляд Ариэллы инстинктивно скользнул по моему обнаженному телу, прежде чем она отвернулась. Бледные щеки вспыхнули алым цветом.
— Не заблуждайся! Я не герой, принцесса. И забрал тебя, потому что увидел… Тц! Неважно! – рыкнул раздраженно, останавливая себя на полуслове. — Потому что хочу посмотреть, как ты сломаешься… или сожжешь их всех.

Она замерла, затаила дыхание и резко обернулась, словно впервые видя меня. Потом, стиснув зубы, швырнула губку мне в грудь.

— Я никогда не сломаюсь!

— Обещаешь? — я ухмыльнулся, оборачивая вокруг бедер полотенце. — Тогда начни с малого. Расскажи, где твоя мачеха и брат.

Она застыла. Плечи напряглись.

— Не знаю.

— Врунья, — я шагнул ближе, заставляя ее отступать. — Ты ненавидишь их. Так почему бы просто не признаться?

— А тебе зачем? — она вжалась в столб шатра, но подбородок держала высоко. — Хочешь их головы?

— Хочу понять, кто из них опаснее, — я уперся рукой над ее головой, наклоняясь так близко, что губы почти коснулись ее уха. — Изабелла… Она умная, да? Не зря же выжила после моей атаки.

Ариэлла резко повернула голову. Наши губы едва не столкнулись.

— Она умрет первой, — прошептала девушка. — Я сама доберусь до нее.

— Без моей помощи? — я усмехнулся. — Ты даже отсюда не сбежишь.

— Посмотрим, — ее дыхание смешалось с моим. В шатре вдруг стало душно.

Я отступил, чувствуя, как сердце бьется чаще, чем должно. Проклятая девчонка! Она играла в игру, правил которой не знала.

— Ты останешься здесь, — бросил я, хватая штаны. — А завтра мы продолжим… уроки.

— Какие уроки? — выкрикнула она мне вслед.

— Я ведь уже говорил. Ты научишься не дрожать, — я вышел, не оглядываясь.

Ша’рим потянулся за мной, но я жестом велел ему остаться.

Пусть охраняет. Пусть рычит.

А сам я ушел в ночь, где дым костров смешивался с запахом грозы и смехом моих людей. И впервые за долгие годы почувствовал… азарт.

«Сожжешь ли ты меня, принцесса? Или сама станешь пеплом?»

Но ответа не было. Лишь вой ветра, несущего запах крови и свободы.

Рохан

Ариэлла

Я провела ночь в шатре, прислушиваясь к диким песням варваров. Их смех напоминал вой шакалов, а топот ног — гул подземного грома. Когда пустынный кот втиснулся в узкое пространство у входа, казалось, сердце выскочит из груди. Он был огромным и пугающим. Гора мускулов под черной лоснящейся шкурой. Свернувшись у входа, зверь фыркнул. Моя робкая надежда на то, что он заснет, рассыпалась пеплом. Его желтые глаза не отрывались от меня ни на секунду.

Я сидела на шкурах, обхватив колени, и пыталась не думать о том, что будет завтра. Но мысли кружились, как осенние листья в вихре: отец, Эдмунд, Изабелла со своим крысенышем – Раулем... И он. Рохан. Его прикосновения, будто обжигающие угли, до сих пор пылали на моей талии.

К рассвету лагерь затих. Даже кот задремал, положив массивную голову на лапы. Я подкралась к столбу, где висели кинжалы. Лезвия блестели в слабом свете зари, которая сквозь узкую щель пробивалась в шатер. Сталь взывала к свободе. Но едва пальцы коснулись рукояти, раздался рык. Зверь встал, ощетинившись, и я замерла.

— Ты что, его сторожевая собака? — раздраженно прошипела на него, отступая.

Кот снова фыркнул, будто смеясь. В желтых взгляде читалось презрение:

«Попробуй, слабая».

Я вернулась на шкуры, сжав кулаки. Ненавидела его. Ненавидела себя за страх. Ненавидела Рохана за то, что он превратил меня в дрожащую мышь.

Солнце уже поднялось высоко в небе, когда в шатер ворвалась женщина, игнорируя недовольно рыкнувшего кота.

Ее черные волосы были собраны в десяток косичек, а на поясе болтались ножи разной формы.

— Вставай, благородная, — бросила она, ставя на пол ведро с водой. Ее нога пнула деревянную емкость, и брызги окатили мое платье. — Тебе дали пять минут, чтобы выглядеть... Ну, хоть не как труп.

Я хотела огрызнуться, но горло сжалось от жажды. Разумно решив промолчать, настороженно поднялась, смотря на женщину. Она выглядела угрожающе.

– А что потом?

– С каких пор рабы задают вопросы? Умывайся! — указала вторженка на ведро. – Быстро!

Вода казалась райской влагой. Я и не подозревала, как запалилась, пока первые капли не попали в рот.

Горло судорожно сжалось.

После того, как напилась, порывисто вздохнув, умылась. Затем еще раз и еще. Я смывала с себя сажу и кровь, стараясь не думать о том, что вчера пережила.

Незнакомка наблюдала с кривой усмешкой:

— Эй, полегче. Утопишься, — хмыкнула она.

— Почему вы все так ненавидите нас? — выдохнула я, стряхивая руки.

Она наклонилась, и в ее зеленых глазах вспыхнула ярость:

— Твои люди продавали наших детей, женщин и даже мужчин. Вырывали клыки у ашкарнов, чтобы просто посмеяться. Истязали и насиловали… И после этого ваш народ смеет называть нас варварами? Убийцами? — скрипнула она зубами. — Я была еще ребенком, когда меня заковали в цепи… — девушка резко выпрямилась, сжав рукоять ножа. — Один из ваших благородных баронов держал в клетке мою сестру. Он издевался над ней… Пока не замучил до смерти! И среди всего этого кошмара я отчетливо запомнила женщину. Сейчас она величает себя королевой. Хотя нет, уже жалкая крыса-беглянка! Изабелла смотрела на наши страдания и смеялась… Меня перепродали прежде, чем я успела отомстить… Но однажды…

Этот удар был больнее пощечины. Я вспомнила портрет Изабеллы в тронном зале, ее холодную улыбку.

— Я — не она, — тихо сказала в ответ.

— Пока не стала такой… возможно, — фыркнула моя собеседница, швыряя мне грубую рубаху и штаны.— Переодевайся. В платье ты как маяк на охоте.

Одежда пахла дымом и травами, но была удобной. Воительница, оценив взглядом, кивнула:

— Теперь хоть не позоришь видом. Идем! Меня Гирта зовут.

— Ариэлла, — посчитав нужным, представилась я.

— Не интересовалась. Пошевеливайся! Вождь приказал накормить его питомца.

На короткий миг я взглянула на пустынного кота, лениво перевернувшегося на спину, словно домашний пушистик, прежде чем поняла — питомец – это я.

Мне хотелось многое сказать. Но рычать и нарываться было неразумным. Стиснув зубы, я вышла из шатра вслед за Гиртой.

Лагерь встретил меня запахом жареного мяса и дыма. Варвары, еще вчера рычавшие как звери, теперь лениво чистили оружие или играли в кости. Некоторые провожали нас взглядами — голодными, оценивающими. Я выпрямила спину, цепляясь за мысль, что Рохан запретил им прикасаться ко мне. Или это была лишь пустая угроза?

— Идем, — дернула за мой рукав Гирта, — покажу, где едят.

Но мы так и не дошли до повара. Оглушительный душераздирающий крик разнесся над лагерем. На поляне, где в недавнем прошлом устраивались охотничьи выезды, Рохан стоял над аристократом в порванных бархатных одеждах. Я узнала графа Виллама — того, кто когда-то подарил отцу гепарда в обмен на моего любимого коня.

— Так какую же смерть ты заслуживаешь? — голос Рохана был тише шелеста листьев перед бурей. — Любая кажется слишком милостивой, после всего, что ты сотворил. Помнишь, как она кричала?

Клянусь, в этот момент я услышала рычание. Король Пепла напоминал дикого свирепого пустынного кота, как тот, который все еще спал в его шатре.

Граф рыдал, цепляясь за сапоги варвара:

— Я... Я отдам золото! Имения! Все! Хочешь, забери жену… Слуг, в моем доме много женщин…

Рохан молчал. Его лицо было каменной маской, но в желтых глазах кипела буря. Я замерла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Ты говоришь о золоте, — наконец произнес он, и его голос заставил толпу затихнуть. — Назначаешь цену чужой жизни… Тц! Ничему не учишься! Тот, кто продавал детей ашкарнов на рынках… Тот, чьи темницы были переполнены людьми, посмевшими родиться не такими, как ты… Надеешься вымолить пощаду?

Король Пепла выхватил нож. Время замедлилось. Лезвие блеснуло — и ухо Виллама отлетело в сторону. Кровь брызнула на траву, а я... Я не смогла сдержать крик.

Рохан повернулся. Его глаза нашли меня в толпе. В них не было ни гнева, ни радости — пустота, страшнее любой эмоции.

— Займитесь им! — кинул он своим подчиненным. — А ты, — указал на меня, — за мной!

Ариэлла и Гирта

Ариэлла

Кровь графа Виллама впитывалась в землю, оставляя ржавые пятна на траве. Его вопли сливались с гулким стуком моего сердца, будто два колокола, бьющих в такт смерти. Рохан шагнул ко мне, и толпа варваров расступилась, словно море перед лезвием корабля. Гирта опустила взгляд, выказывая преданность и уважение.

Глаза Короля Пепла, все те же желтые угли, выжигали дыру в моей маске безразличия.

— Ты кричала, — произнес он, и в его голосе вспыхнуло нечто среднее между насмешкой и любопытством. — Жалость? Или страх, что ты следующая?

Я втянула воздух, пытаясь заглушить запах железа и страданий. Руки дрожали, от ужаса и ярости, что позволила себе эту слабость.

— Страх — для тех, кто не видит разницы между справедливостью и жестокостью, — выдохнула я, цепляясь за остатки гордости.

Его губы дрогнули в подобии улыбки. Он повернулся, махнув рукой в знак того, чтобы я следовала за ним. Пустынный кот возник из ниоткуда, мотнув хвостом, как плетью. Его взгляд скользнул по мне, будто предупреждая:

«Побеги — и я сорвусь с цепи».

Мы шли мимо пленных аристократов, привязанных к столбам. Вчера их здесь не было. Во всяком случае, я не видела. Некоторые умоляли о пощаде, другие плевали в нашу сторону. Один из них, молодой барон Трайтен с лицом, искаженным ненавистью, выкрикнул:

— Предательница! Ты помогаешь этим тварям!

Я не ответила. Что он знал о предательстве? Его мир ограничивался золотыми ложками и придворными интригами. А мой... Мой рухнул еще в шесть лет, когда топор палача оборвал мамин голос.

А вот Рохан остановился, медленно поворачивая голову. Кот зарычал, но Король Пепла лишь провел пальцем по горлу в немом жесте. Воин из толпы шагнул вперед, зажимая в руке раскаленный докрасна прут. Барон закричал, когда металл коснулся его щеки.

— Не смотри, — приказал Рохан, схватив меня за плечо, когда я инстинктивно замедлила шаг. — Или хочешь увидеть, как рождается правда?

— Это не правда! Это... — я закусила губу, чувствуя, как слезы подступают.

— Месть? — он грубо дернул меня за руку, разворачивая к себе… чтобы не смотрела! Чтобы наконец отвернулась. Его пальцы впились в кожу, оставляя синяки. — Твои люди десятилетиями пытали нас. Сейчас они платят по счетам. Этот ублюдок владел одним из крупнейших домов утех, в котором держали ашкарнов! Лишившийся уха управлял отловом. Ты хочешь судить меня? Тогда суди и их!

Я вырвалась, отступив на шаг. Ветер донес запах гари от все еще тлеющего дворца — того самого, где я когда-то пряталась от насмешек Рауля в библиотеке. Теперь книги полыхали, а пепел словно смеялся над моей наивностью.

— Я не судья, — прошептала тихо. — Но ты ничем не лучше их, если продолжаешь этот цикл боли.

Он замер. В его взгляде промелькнуло что-то неуловимое — трещина в броне из льда. Пустынный кот потянулся к моей руке, и я инстинктивно отдернула ладонь, ожидая укуса. Но зверь лишь ткнулся мокрым носом в пальцы, словно проверяя на прочность.

— Ты говоришь, как ребенок, — проворчал Рохан, продолжая путь. — Цикл можно разорвать, только уничтожив тех, кто его начал.

Король пепла остановился у шатра, большего, чем остальные. На его полотнище были вышиты кровавые руны — символы богов Пустыни, о которых я слышала лишь в страшных сказках. Он откинул полог, жестом веля войти. Внутри пахло травами и металлом. На столе лежали карты, испещренные пометками, а в углу стояла походная кровать, застеленная черными шкурами.

— Садись, — приказал он, скидывая плащ на груду доспехов.

Я осталась стоять, впиваясь ногтями в ладони. Он повернулся, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

— Ты не научилась слушаться? — он шагнул ближе, и я отступила, наткнувшись на стол.

— Я не твоя собака!

— Нет, — он уперся руками по бокам от меня, загораживая выход. — Собаки хотя бы кусаются. Ты же только рычишь.

Его дыхание смешалось с запахом дыма и чего-то горького — полыни, может... Сегодня Рохан не пах можжевельником. Я стиснула зубы, стараясь не дрожать.

— Зачем ты привел меня сюда? Чтобы пугать?

— Чтобы учить, — он отступил, доставая из ножен кинжал с рукоятью из черного дерева. — Возьми.

Лезвие блеснуло в полосе света, пробивавшейся через щель в шатре. Я не двинулась.

— Боишься? — усмехнулся он.

— Ненавижу тебя, — выдохнула, хватая кинжал. Рука дрожала, но я подняла оружие, целясь ему в грудь. — Не подходи!

Он рассмеялся — низко, глухо, будто грохот камнепада. И... шагнул навстречу. Лезвие уперлось в кожу над сердцем.

— Ну же, принцесса, — прошипел он. — Убей меня. Или признай, что не способна.

Пульс стучал в висках.

“Он безумен!”

Я толкнула кинжал сильнее — капля крови выступила на его груди. Хищные глаза сузились, но смех не стих.

— Так-то лучше, — варвар схватил мое запястье, выкручивая его до хруста. Кинжал упал на ковер. — Но слишком медленно.

Боль пронзила руку, но я не закричала. Вместо этого плюнула ему в лицо.

Тишина повисла, как лезвие над шеей. Рохан медленно провел пальцем по щеке, стирая слюну. В его взгляде вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое.

— Ты... — он пригвоздил меня к столу, его тело прижалось ко мне, обжигая даже через одежду. — Не знаешь на кого шипишь! Сопротивляйся, принцесса! Борись! Так куда интереснее!

— Чего ты хочешь?! Зачем притащил меня сюда?! — я задыхалась, но не от страха. От чего-то другого, опасного и манящего. — Хотел унизить короля? Хотел показать власть? Почему же не тронул меня? Почему ведешь себя так… так… будто тебе не все равно?!

– А ты бы хотела, чтобы тронул? Разочарована? – его губы дрогнули.

На миг я подумала, что он поцелует меня — или перережет горло. Но Рохан отшатнулся, словно обжегшись.

— Урок первый, — прорычал Король Пепла, поднимая кинжал. — Никогда не бросай оружие.

Он швырнул клинок мне под ноги. Я наклонилась, но варвар резко прижал ступню к лезвию.

— Медленно! — его голос звенел, как натянутая тетива. — Каждое движение должно быть обдуманным. Твой враг не даст второго шанса.

Я выдернула кинжал из-под его сапога, царапая подошву лезвием. Рохан наблюдал, скрестив руки.

— Почему ты здесь? — равнодушно кинул он. — Твои глаза… Ты похожа на зверя, загнанного в ловушку. Такая же, как мы…

Рохан направился к выходу, рискуя повернуться ко мне спиной. Король Пепла не боялся. Он знал — видел мою слабость. Собственная ничтожность вызывала отвращение. Душу разъедало от презрения к самой себе.

— Я не такая, как ты! — крикнула ему вслед, сомневаясь в искренности прозвучавших слов.

— Это мы еще посмотрим. Иди за мной! Ты будешь работать, как и другие. Забудь о шелках, принцесса! Дворцовая рутина осталась в прошлом. Хочешь жить и есть, придется стать полезной.

Сегодня визуализация не по главе, а просто для настроения))

Ариэлла

Рохан шагал так быстро, что я едва поспевала, спотыкаясь о корни и камни. Его плащ вздымался, словно крылья ворона. Пустынный кот следовал за ним, а цепь на мощной шее звенела в такт шагам зверя.

Лагерь просыпался: где-то гремели котлы, где-то смеялись воины, разгружая повозки с трофеями. Вокруг витал запах жареного мяса и дыма — густой, приторный, въедающийся в легкие.

— Подождать не хочешь? — выдохнула я, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Рохан не обернулся, лишь резко остановился у большого шатра с дырявой крышей. Изнутри доносилось шипение масла и бормотание на непонятном наречии.

— Здесь, — кивнул мужчина, откидывая полог. — Поешь и за работу.

Внутри царил хаос. Гигантский котел бурлил над костром, а закопченный мужчина с лицом, похожим на смятую кожу, мешал в нем черпаком. По сторонам громоздились мешки с зерном, связки сушеного мяса и бурдюки с чем-то кисло пахнущим.

— Это кто? — повар окинул меня взглядом, будто оценивая кусок тухлятины.

— Новая работница, — ответил Рохан, хватая краюху хлеба с полки. — Накорми ее.

Повар — если это вообще был человек, а не гоблин из детских страшилок — хмыкнул, наливая в деревянную миску похлебку. Жидкость была серой, с плавающими кусками неизвестного мяса. Он швырнул тарелку на стол, брызги обожгли мне руку.

— Ешь, принцесса.

Я сжала губы, глотая слюну. Голод сводил желудок спазмами, но вид этой бурды вызывал тошноту. Рохан, отломив кусок хлеба, наблюдал за мной с усмешкой.

— Боишься отравиться? — он макнул ломоть буханки в свою миску, с аппетитом откусив. — Твои повара готовили изысканнее, да? Жаль, здесь нет павлиньих языков.

— Дело не в этом, — буркнула я, но рука сама потянулась к ложке.

Первый глоток обжег горло. Вкус был отвратительным — пересоленным, с горечью подгоревшей крупы. Я застонала, едва не выплюнув, но Рохан резко сжал мою челюсть.

— Глотай. Или я волью это тебе в глотку силой. Хочешь жить, нужно есть! Даже если не нравится!

Слезы выступили на глазах, но я подчинилась. Каждый глоток был пыткой. Он наблюдал, пока я не опустошала миску, затем швырнул мне тряпку вместо салфетки.

— Теперь работа.

Король Пепла вытолкнул меня к котлу, в котором пугающей коркой налипла черная масса пригоревшей каши. Повар сунул в мои руки скребок и ведро воды.

— Чисти. Пока не заблестит.

Я уставилась на казан, вдвое больше меня, покрытый слоем гари. Мои пальцы, привыкшие к вышивке и арфе, сжали рукоять скребка как меч.

— Ты слышал о таком понятии, как «слишком жестоко»? — я повернулась к Рохану, но он уже сидел на бревне, точа кинжал.

— Жестоко — это когда отец продает дочь, чтобы спасти свою шкуру, — он не поднял глаз. — Чисти.

Я вцепилась в скребок, соскабливая нагар с ржавого металла. Грязь летела в лицо, смешиваясь с потом. Каждый удар по казану отдавался в висках, но я молчала, сжимая зубы до боли.

“Думаешь не справлюсь? Считаешь меня изнеженной принцессой?! Вот еще!” – рычала мысленно, начищая проклятую посудину.

— Почему ненавидишь их? — внезапно спросил Рохан. Его голос прозвучал тише шороха лезвия по камню.

— Кого? — я сделала вид, что не поняла, в ярости шаркая скребком.

— Отца. Мачеху. Весь ваш проклятый род.

Сердце пропустило удар. Я замерла, чувствуя, как старая рана в груди разверзается снова.

— Ты что, мысли читаешь? — попыталась я съязвить, но голос дрогнул.

— В твоих глазах все написано. Ты смотришь на них, как на скорпионов в своей постели.

Я резко повернулась, швырнув скребок в ведро. Вода забурлила, обдавая паром.

— Хочешь историю для развлечения? Хорошо! Мой отец казнил мать за измену, ложную измену. Меня заставили смотреть, как палач отрубает ей голову. Мне было шесть лет. Доволен?

Рохан перестал точить кинжал. Его глаза, горящие в полутьме, стали серьезными.

— Продолжай.

— Нет! — я врезала кулаком в борт казана, боль пронзила костяшки. — Ты получил свое представление. Довольствуйся этим.

Он встал, медленно приближаясь. За его спиной пустынный кот, устроившийся у входа в шатер, потянулся, зевнув, будто скучал от нашей перепалки.

— Они назвали ее предательницей, да? — голос Рохана звучал мягче, но от этого было только страшнее. — А ты поверила?

— Не смей! — я шагнула к нему, забыв про осторожность, но он поймал мои запястья, прижимая к груди.

— Ты носишь ее клеймо предательницы. Ненавидишь отца, потому что он сломал тебя. Ненавидишь аристократов, потому что они смотрели и молчали. Но больше всего ненавидишь себя — за то, что выжила.

Его слова вонзились, как лезвие между ребер. Я задрожала, пытаясь вырваться, но он не отпускал.

— Убери руки! Ты ничего не знаешь!

— Знаю, каково это — чувствовать себя преданным, — его пальцы разжались, но я не отошла. Дыхание сплелось в узле, слишком тесном для ненависти. — Мою мать продали в рабство. Она умерла в цепях, а я... — он провел рукой по шраму на шее, — выжил, чтобы сжечь их мир.

Тишина повисла тяжелым пологом. Даже кот перестал мурлыкать, уставившись на нас горящими глазами.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — прошептала я.

— Потому что ты и я... Мы из одного пепла.

Он повернулся, будто стыдясь своей откровенности, и пнул ведро ногой.

— Чисти дальше. И если казан не заблестит, останешься без ужина.

Но теперь его приказ звучал иначе. Не издевка, а вызов. Я схватила скребок, стирая грязь с яростью, которая удивляла даже меня. Металл заскрипел, обнажая блестящую бронзу под слоем копоти.

— Ты права, — внезапно сказал Рохан, наблюдая, как я выливаю ведро воды в котел. — Я не лучше их. Но я не прячусь за титулами и ложной святостью.

Выпрямившись, вытерла лоб запачканной рукой. Его фигура, освещенная солнцем, казалась вырезанной из самой тьмы.

— И что теперь? Будешь перевоспитывать меня в идеального раба?

— Нет, — он шагнул так близко, что я почувствовала тепло его кожи. — Я научу тебя жечь так, чтобы после твоего огня не оставалось пепла.

Его рука скользнула по моей щеке, оставляя след сажи и чего-то невыносимо нежного. Затем он ушел, растворившись в сумерках, а я осталась стоять у все еще грязного казана. Сердце бешено колотилось в такт далеким барабанам.

Пустынный кот приблизился и к моему удивлению ткнулся носом мне в щеку, будто утешая. И впервые за долгие годы я почувствовала не ненависть.
Надежду.
Дорогие мои, я замахнулась на непростую историю, а потому мы с Музом очень нуждаемся в вашей поддержке. 
Писать для безмолвного читателя сложно, невольно закрадываются мысли о заморозке книги. Поэтому очень прошу об активности в виде звезд и комментариев. 
Надеюсь на Вас) С любовью, Ваша Иванна.

Ариэлла

Рохан

Слова Ариэллы, яростные, полные глубокой ненависти к тем, кто считался ее семьей… Они пробудили во мне нечто темное, вязкое, словно патока.
Изабелла… Я помнил ее. Ненавидел всей душой. Женщина, которая сидела на троне Рейдинга подле короля, а после сбежала подобно крысе, была исчадием ада. Ни один аристократ из тех, кто протирал бархатный зад дорогих портков в свинарнике не мог сравниться с ней в жестокости. За мачехой Ариэллы тянулся кровавый след, затронувший не только меня, но и всех, к кому она приближалась.

У принцессы были все основания, чтобы ненавидеть отца и его новую жену. Я знал это до того, как решился влезть в душу девушки. Но то, что узнал… Проклятье! Как ей удалось не сломаться?
Ариэлла была загадкой для меня.
Стоя в тени шатра, безмолвно наблюдал за ней. Не ожидал, что белые пальцы, привыкшие к вышивке и арфе, выдержат грубость железа. Когда приказал Ариэлле чистить котлы, это был тест — жестокий, но необходимый. Хотел увидеть, как треснет ее гордыня, как слезы смоют маску стоицизма. Вместо этого она вцепилась в скребок, будто это меч, а ее враг — не я, а грязь и сажа.

Скрывшись с глаз своей пленницы, наблюдал, как она скребет обгоревшие стенки казана. Солнце палило ее спину, а волосы, собранные в беспорядочный пучок, слипались от пота. Руки дрожали, но не останавливались. Ни слез, ни стонов — только сжатые губы и взгляд, устремленный куда-то сквозь время.

—Упрямая, как пустынный козел! — усмехнулся я себе под нос, чувствуя, как что-то острое вонзается в грудь. Не жалость — нет. Скорее, досада от того, что недооценил ее.

Она напоминала молодую песчаную кошку: хрупкую на вид, но готовую вцепиться клыками в глотку, если загнать в угол.

— Хагар! — бросил я, и рыжеволосый воин тут же вынырнул из толпы, напоминая ленивого медведя. Его лицо, изрезанное шрамами, скривилось в усмешке.
— Позволишь развлечься с ней, вождь? — он играючи пригладил бороду.
— Тронешь — отрежу руки, — рыкнул я, и его ухмылка мгновенно исчезла. — Следи, чтобы не сбежала. И чтобы другие не подошли.
— Охранять принцессу? — брови Хагара поползли вверх. — Она же…
— Она моя! Удерет, твоя голова станет украшением ее клетки! — перебил я, и этих слов хватило, чтобы он склонился, забывая о прежнем веселье.

Перед тем как уйти, бросил последний взгляд на Ариэллу. Она, словно почувствовав его, резко обернулась. Наши взгляды столкнулись — ее, синие, как лед над пропастью, и мои, желтые, как пески, выжигающие жизнь. В них не было страха. Только вызов.

«Как ты ненавидишь меня», — подумал я, и странное удовлетворение потеплело в груди. Ненависть — топливо сильнее любви.

Дорога к Рейдингу вилась меж холмов, словно змея, сбросившая кожу. Простолюдины уже ждали у ворот разрушенного города — сгорбленные, в лохмотьях, с глазами, потухшими от долгих лет унижений. Они сгрудились, как овцы перед волком, когда мой кот, Ша’рим, рыкнул, приближаясь.

— Вы боитесь? — спросил я, спрыгивая со зверя. В толпе зашевелились. — Не надо. Я принес не смерть, а возвращение долгов.

Телега, запряженная двумя лошадьми, остановилась, и я схватил один из мешков, бросая к ногам людей. Из него высыпалось золото — слитки, монеты, украшения, вырванные из стен дворца. Женщина в изодранном платье, с лицом, исчерченным морщинами, упала на колени, ошеломленно прикрывая рот ладонью.

— Это… зачем? — ее голос дрожал, будто она смотрела не на золото, а на змею.
— Оно ваше, — кивнул головой. — И еще… решайте сами, что делать с ними, — я указал на свинарник, откуда доносились приглушенные стоны аристократов.

Мужик с обожженными руками шагнул вперед, сжимая вилы:
— Это... ловушка?

— Ловушка — это ваша жизнь под пятой аристократов, — я пнул мешок, и золото зазвенело. — Делите. Стройте. Живите. Или разбегитесь — мне все равно. Но если останетесь, решайте сами, как править.

— А если мы хотим казнить этих? — махнул он вилами в сторону свинарника.
— Ваша воля, — пожал плечами. — Но тех, кто торговал людьми, я заберу. Их смерть должна быть… особенной.

Толпа загудела. Кто-то закричал: «Вешать!», кто-то: «Сжечь!». Я отвернулся, позволяя им выплеснуть годы боли. Это был не суд — это было очищение.

— Зачем? — старик, сидевший на камне, уставился на меня мутными глазами. — Ты же мог забрать все.

Я подошел к нему, сняв перчатку. Шрам на запястье — старый, неровный — все еще горел, как в тот день, когда на мне впервые защелкнулись кандалы.

— Видишь это? — провел я пальцем по рубцу. — Рабские метки… Один из ныне мертвых аристократов держал меня в клетке, словно зверя. Я был частью экзотической коллекции, — сплюнул, стараясь выжечь из памяти то отвратительное время, когда мне не хватало сил защитить себя. — Я не воюю за золото. Я воюю, чтобы ваши дети не обрели такие же, а их, — указал на свинарник, — не стали нашими палачами!

Старик молчал. Потом медленно поднял дрожащую руку и плюнул в сторону хлева, где томились аристократы.

Возвращаясь в лагерь, я думал о ней. О том, как Ариэлла, стиснув зубы, драила котел, будто пытаясь стереть с него всю грязь мира. Хагар увидел меня издалека, приближаясь. Лицо его было бледнее лунного света.

— Она… — воин замялся, чего-то боясь.
— Говори! — я схватил его за плащ.
— Не остановилась ни на миг. Даже когда руки закровоточили, — передернул он плечами.

«Безумная!»

Оттолкнув Хагара, я рванул к шатру повара. Ариэлла сидела на земле, прислонившись к котлу, спящая. Руки ее, покрасневшие, в глубоких ссадинах и мозолях лежали на коленях. Лицо, испачканное сажей, дышало покоем, которого не было наяву.

«Упрямая идиотка», — прошептал я про себя, снимая плащ.

Осторожно, чтобы не разбудить, накинул его на нее.

— Зачем? — голос девушки прозвучал хрипло, сонно. Она не открыла глаз.
— Чтобы не умерла от холода раньше времени, — пробормотал я, садясь рядом.

— Ты же хотел сломать меня?
— И все еще хочу, — я потянулся к хрупкой девичьей руке, но она дернулась. — Дай!

В поясной сумке всегда были средства первой помощи. Жизнь научила держать мази при себе. Поспешно вытащив их, чертыхнулся.

Перевязывая раны упрямой бесовки, чувствовал, как ее тело напрягается от каждого прикосновения. Тонкие пальцы были изуродованы, но в каждом движении их хозяйки сквозила непокорная сила.

— Завтра будешь чинить доспехи, — сказал я, завязывая узел.
— А послезавтра? — она наконец посмотрела на меня. В ее глазах отразился огонь костра — знакомый, обжигающий.
— Научишься метать ножи.
— А потом убью тебя? — в ее голосе зазвучала издевка.
— Попробуй, — я встал, отряхиваясь. — Но сначала переживи завтра.

Когда подхватил Ариэллу на руки, она даже не стала сопротивляться, доверчиво опуская голову мне на плечо.

Я думал, что нашел искру. Но, возможно, даже сам обманывался, ведь в ней теплилось нечто иное — сильное, свирепое и не готовое сдаваться. Решимость, способная поработить даже…

«Хм… Нет! Еще посмотрим, кто подчинится первым!»

Дорогие мои, не стесняйтесь делиться мнением о прочитанном) Я всегда очень жду обратную связь. Она стимулирует Муза к продолжению, а значит история будет писаться быстрее и ярче. И арты будут появляться намного чаще)

Рохан

Ариэлла

Когда я проснулась, то первым ощутила запах дыма — густой, едкий, пропитавший каждую нить плаща, что Рохан набросил на меня ночью. Грубая шерсть колола кожу, но тепло, оставшееся в ткани, заставило задержаться под ней на лишний миг. Руки, перевязанные шершавой ветошью, ныли, но боль притупилась — мазь, которой Король Пепла обработал раны, пахла травами и чем-то горьким, словно само отчаяние.

Шатер Рохана пустовал. Клинки, висящие на деревянных столбах, все так же были на месте, как насмешка над моими упрямством и слабостью. Я встала, сбросив плащ, и тут же услышала гул с улицы. Голоса варваров, обычно рычащие и насмешливые, звучали напряженно, почти тревожно.

— Собираем лагерь! — проревел чей-то бас. — К закату должны уйти за перевал!

Сердце екнуло.

“Они уходят. Значит, Рейдинг окончательно пал”.

Я выскользнула наружу, прищурившись от слепящего солнца. Лагерь кишел людьми: варвары сворачивали шатры, грузили повозки, запрягали в упряжки пустынных котов. Эти огромные звери, обычно свирепые, теперь покорно тянули телеги, наполненные оружием, трофеями и людьми — ашкарнами, спасенными из-под рабской плети.

Ша’рим, кот Рохана, сидел на возвышении, слизывая кровь с лапы, и его желтые глаза скользнули по мне с холодным безразличием.

— Проснулась, принцесса? — Гирта появилась слева, сгибаясь под тяжестью мешка с провизией. Ее косички были собраны в тугой пучок, а на поясе болталось три ножа вместо обычных двух. — Поможешь грузить или предпочитаешь нежиться на солнышке?

— Где Рохан? — спросила я, игнорируя ее колкость.

Она фыркнула, швырнув мешок в мои руки:

— Вождь решил, что ты понесешь это. А если уронишь — следующую неделю будешь чистить котлы кровью.

Тяжелый груз впился в ноющие ладони, но я стиснула зубы.

“Не покажу слабости”.

Походка Гирты была стремительной, и я едва поспевала, спотыкаясь о корни и камни. Лагерь напоминал разворошенный муравейник: где-то ругались из-за добычи, где-то смеялись, обсуждая недавние победы. Один из воинов, высокий и плечистый, преградил нам путь, ухмыляясь:

— Эй, Гирта, ты теперь нянька для игрушки вождя? — он ткнул пальцем в меня. Его дыхание пахнуло перегаром. — Дай поиграть, а?

Гирта, не замедляя шага, вонзила колено ему в пах. Воин рухнул с хрипом, а она продолжила идти, будто ничего не произошло.

— Спасибо, — пробормотала я, хотя благодарность застревала в горле комом.

— Это не для тебя. Просто ненавижу пьяных, — бросила она через плечо. — И если думаешь, что Рохан будет всегда защищать тебя от таких... ошибаешься.

Мы вышли к краю лагеря, где уже стояли десятки повозок. Рохан, спиной ко мне, отдавал приказы группе воинов. Его черные доспехи сливались с тенью, а голос, низкий и резкий, резал воздух как клинок:

— Отправьте разведчиков вперед. Если на перевале засада — сигнализируйте огнем. Остальные двигаются строем. Спасенных рассадите по телегам!

Он обернулся, и наши взгляды встретились. Желтые глаза сузились, заметив мешок в моих руках.

— Думал, отлежишься? — он шагнул ко мне, и я невольно отпрянула. — Брось это в повозку и готовься к дороге. Через час выдвигаемся.

— Куда? — вырвалось у меня, хотя ответ был очевиден.

— Домой, — его губы дрогнули в усмешке. — В пустыню. Где твои шелка и духи бесполезны, а выживает только сильнейший.

— Я… — мне хотелось воспротивиться, хотелось отказаться идти.

«Но учитывалось ли мое мнение? Сомневаюсь…»

— За деревьями ручей. Отмойся от сажи, — указал он в сторону рощи. — Гирта, присмотри и убедись, что к моему трофею никто не прикоснется!

Рохан прошел мимо, не дожидаясь ответа от воительницы. Толкнув меня плечом, едва не сбил с ног, но я устояла.

“Домой”.

Слово обожгло. Мой дом теперь — пепел. А его... Что ждало меня в бескрайних песках, где даже тени были врагами? Эта мысль вселяла страх.

— Прекрати витать в облаках, благородная! — голос Гирты, как всегда грубый и бескомпромиссный, выдернул из тревожных размышлений. — Шагай! Или уже сроднилась с этой грязью?
Воительница указала на узкую тропу, петлявшую между соснами. Солнце, пробиваясь сквозь хвою, рисовало на земле узоры, будто пытаясь успокоить дрожь в моих руках. Воздух пах смолой и сыростью — так непохоже на удушающий дым лагеря. Я шла, цепляясь взглядом за каждую ветку, каждый камень, словно искала оправдание, чтобы замедлить шаг. Но Гирта, идущая следом, дышала мне в спину, напоминая: бежать некуда.

— Здесь, — она резко остановилась, раздвинув куст кривым клинком.

За зеленой стеной открылся берег — узкая полоска гальки, о которую билась река, пенясь от ярости. Вода была прозрачной, холодной, как взгляд Рохана.

— У тебя полчаса, — бросила Гирта, усаживаясь на поваленное дерево у кромки леса. Ее пальцы привычно обхватили рукоять ножа на поясе. — И не вздумай нырнуть. Течение утащит быстрее, чем успеешь вдохнуть.

Я кивнула, не глядя на нее. Осмотрелась, опасаясь, что за нами кто-нибудь увязался.

— Заканчивай мяться! — закатила глаза моя сварливая спутница.

Рубаха, подаренная варварами, грубая ткань, натиравшая кожу, упала к ногам. Ощущение было таким, словно сбросила с себя не только грязь, но и тяжесть прошедших дней. За ней последовали широкие штаны.
Ветер обнял обнаженные плечи, заставив вздрогнуть, но я шагнула в воду, стиснув зубы. Холод обжег, словно тысячи игл впились в тело, пока убеждала себя двигаться дальше. Волны сомкнулись над грудью. Грязь, пепел, запах страха — все это отходило пластами, как старая кожа.

— Ты не первая, — голос Гирты прозвучал сзади, громче плеска воды, — кого он приводит в лагерь.

Ариэлла

Я обернулась. Гирта сидела все так же прямо, но взгляд ее, обычно колючий, будто наточенный нож, был прикован к чему-то вдали. Не ко мне.

— И что? — спросила я, стараясь говорить так, чтобы голос не дрогнул.

«Меня это не касается!» – напомнила себе, пугаясь того, как ее слова укололи что-то глубоко в душе.

Мне хотелось выглядеть равнодушной.
Руки скользили по предплечьям, смывая сажу, под которой скрывалась слишком бледная кожа, покрытая ссадинами.

— Он любит ломать гордых, — Гирта сорвала травинку, прокручивая ее в пальцах. — Находит слабые места… и давит. Пока не останется ничего, кроме злобы и преданности ему одному.

В ее словах не было предупреждения — только горькая уверенность.

Я наклонилась, черпая воду ладонями, и резко провела по лицу.

— Ты говоришь, как будто сама через это прошла.

Она замерла. Травинка упала, подхваченная ветром.

— Мы все через это прошли, — прошептала Гирта, и вдруг ее голос стал тише, человечнее. — Он собрал нас, вытащил из рабских цепей, — изломанных, униженных, ненавидящих. И дал меч вместо слез и презрения к самим себе.

Я вышла на берег, вода стекала с тела, оставляя мурашки. Гирта не отвернулась, ее глаза скользнули по моей коже, чистой, не затронутой шрамами. Не такой, как у нее, покрытой следами боли и страданий…

Челюсть девушки сжалась, в глазах вспыхнуло нечто недоброе, но так хорошо знакомое.

— Ты ревнуешь, — сказала я вдруг, ловя ее взгляд. Не вопрос, а утверждение.

Гирта вскочила, словно ее ударили. Нож в сжатой до белеющих костяшек руке блеснул, но я не отпрянула.

— Ты ничего не понимаешь, — прошипела она, и в глазах, таких же желтых, как у Рохана, но без их глубины, вспыхнула ярость. — Он не сажает девчонок на цепь ради забавы! Ты для него — пешка. Как все мы.

Схватив сверток ткани, который я ранее не замечала, Гирта грубо швырнула им в меня.

Машинально поймав одежду, прижала ее к груди.

— Одевайся! Живо! — нетерпеливо рыкнула она.

— Ты хочешь быть для него чем-то большим, — я накинула рубаху, чувствуя, как шершавая ткань прилипает к мокрой коже. Голос звучал спокойно, хотя внутри все дрожало. — Смотришь на него, когда он не видит. Говоришь о нем так, словно…

— Заткнись! — Гирта шагнула ко мне, прижимая лезвие к моей шее. Холод металла смешался с каплей крови, проступившей под нажимом. — Что ты можешь знать обо мне?! О нас?! О Рохане?! Думаешь, он тебя пощадит?! Думаешь, станет твоим спасителем?! Защитником из детских сказок? Не обманывайся, благородная! И не суй свой нос в то, что не понимаешь!

Я вдохнула резко, но не отвела глаз. Ее рука дрожала — слабо, почти незаметно.

— А может понимаю? Ты ненавидишь меня, потому что боишься… Боишься, что он сосредоточит внимание на мне. Настоящее внимание, — слова вырывались против воли, будто кто-то другой говорил моими устами. — Потому что сама не смогла…

Удар пришелся на щеку и губу. Не ножом, не кулаком, распахнутой ладонью. Хлесткий, обжигающий…

Я отлетела к воде, спотыкаясь о камни. Воздух вышибло из легких, стоило встретиться с землей. Губа пульсировала, кожа горела, солоноватый привкус крови заполнил рот. Гирта стояла надо мной, дыша порывисто и неровно. Она сжимая нож в левой руке.

— Ты ничего не знаешь о том, что я смогла! — закричала она, и вдруг в ее голосе прорвалось что-то хрупкое, спрятанное под броней злобы. — Я сражалась рядом с ним, когда ты в шелках ныла в чертовой позолоченной клетке! Я убивала за него, проливала кровь, свою и чужую… Я умру, если он прикажет…

Она замолчала, резко отвернувшись. Плечи ее вздымались, будто под кожей билось дикое сердце. Впрочем, это было недалеко от правды.

— А он даже не смотрит, — прошептала ей, поднимаясь. Колени дрожали, но я выпрямилась. — Потому что для него ты — просто оружие. Как нож. Как пустынный кот. Как я.

Гирта вздрогнула, словно я ударила ее… Снова. Кинжал опустился, выпал из рук, вонзившись в землю у ног девушки.

— Верно говоришь, принцесса, — она засмеялась, горько и тихо. — Но ты не видишь главного. Он никого не любит. Даже себя.

Мы стояли молча, пока ветер подхватывал капли воды, стекающие с моих волос. Гирта первой нарушила тишину, выдернув клинок из земли.

— Возвращаемся в лагерь. Если скажешь ему о том, что здесь было…

— Не скажу, — перебила я. — Мне жаль тебя.

Она фыркнула, но в этом звуке не было прежней злобы. Лишь усталость.

Дорога обратно тянулась мучительно долго. Каждый шаг отдавался болью в пульсирующей щеке, но я шла, глядя на спину Гирты. Ее плечи, обычно такие прямые, теперь сгорбились, будто под грузом невысказанных слов.

В лагере уже сворачивали последние шатры. Король Пепла стоял у повозки, разговаривая с воином, но его взгляд скользнул по мне, задержавшись на красной щеке и разбитой губе.

— Что случилось? — Рохан подошел, мозолистые пальцы грубо приподняли мой подбородок.

В его голосе прозвучало нечто, заставившее Гирту вздрогнуть. Не глядя на него, девушка прошла мимо, растворяясь в толпе, будто стараясь стать невидимой.

— Споткнулась, — соврала я, отстраняясь.

Он хмыкнул, не веря, но не стал допытываться.

— Выходим! Держись ближе к повозкам. Потеряешься в пустыне — станешь обедом для стервятников, — тоном не терпящим возражений произнес Рохан.
Я кивнула, не в силах найти слова.

Голос Короля Пепла прорезал воздух, резкий и властный:

— В путь!

Колонна тронулась, словно гигантская змея, чешуя которой звенела оружием. И я покорно зашагала рядом, лишь раз оборачиваясь на разрушенный дворец, который когда-то был моим домом.

Лагерь, пепелище моей прошлой жизни, оставался позади, а впереди расстилалась пустыня — бескрайняя, безжалостная.

Гирта шла в начале колонны, ее фигура сливалась с тенями деревьев. И я поняла, что мы обе — всего лишь осколки в мозаике Рохана. Но если ее осколок — затупленный клинок, то мой… Мой еще может порезать.

Рохан и Ариэлла