Узник и леди

«Кровавый год» был долгим, и убийца наконец схвачен. Вот уже десять долгих лет сидит он в сырой темнице и ждёт своей казни. Лицо его бледно, тело худо, взлохмаченные космы закрывают свет от потускневших из-за бесконечной темноты глаз, в густой бороде завелись насекомые.  

Никто к нему не приходит, и никто не ждёт его там, на свободе. Вся родня убита его собственными руками. Ошалев от запаха крови, он перестал узнавать их.  

Когда-то сильный и уверенный в себе наёмник превратился в жалкого убийцу, жаждущего крови.

По черепичным крышам яростно барабанит ливень, чьи ледяные капли проникают в самые низы каменной тюрьмы. Одиноко стоит она на скалистом берегу; об её неприступные стены бьются разгневанные валы.  

Во тьме одиночной подземной камеры сидит узник, вот уже десять лет ждущий казни. И только на рассвете этого дня ему отрубят голову.  

Страшись любви: она пройдёт,  

Она мечтой твой ум встревожит,  

Тоска по ней тебя убьёт,  

Ничто воскреснуть не поможет...  

Но он не страшился любви. Он лишь сожалел, что не смог найти ту, которая полюбила бы его таким. «Пусть ты и убийца, – твердил ему внутренний голос, – но тоже имеешь право на любовь». Но так говорил демон, а совесть молчала.  

Собранье зол его стихия.  

Носясь меж дымных облаков,  

Он любит бури роковые,  

И пену рек, и шум дубров.  

Меж листьев жёлтых, облетевших  

Стоит его недвижный трон;  

На нём, средь ветров онемевших,  

Сидит уныл и мрачен он.  

Он недоверчивость вселяет,  

Он презрел чистую любовь,  

Он все моленья отвергает,  

Он равнодушно видит кровь,  

И звук высоких ощущений  

Он давит голосом страстей,  

И муза кротких вдохновений  

Страшится неземных очей.  

Мне кажется, что его совесть страшится демона. И лишь поэтому она молчит, причём давно. А случилось это тогда, когда наш герой, будучи ребёнком, заигрался и ударил друга по лицу. Когда из носа у мальчика потекла кровь, он лишь улыбнулся и громко рассмеялся. Он веселился, когда другим было больно. На тот момент ему было всего 10 лет. Вот тогда-то его совесть и замолчала, но проснулся внутренний демон, ожидавший пробуждения с самого его рождения. «И гордый демон не отстанет,  

Пока живу я, от меня,  

И ум мой озарять он станет  

Лучом чудесного огня;  

Покажет образ совершенства  

И вдруг отнимет навсегда  

И, дав предчувствия блаженства  

Не даст мне счастья никогда», – так думал узник, сидя на холодном каменном полу своей камеры и ждущий казни, что должна избавить его от мучений. Но это была лишь маска, которую он вскоре надеялся снять.

Ливень продолжает бить по крышам, напоминая удары тысяч молотков. Сырость давила на виски, причиняя боль. Но наш узник думал лишь о том, как выбраться на свободу: «Одинок я — нет отрады:  

Стены голые кругом,  

Тускло светит луч лампады  

Умирающим огнём;  

Только слышно: за дверями  

Звучно-мерными шагами  

Ходит в тишине ночной  

Безответный часовой. »  

Часовой никогда не отвечал на вопросы и не разговаривал ни с одним из пленников; лишь раз в несколько недель он кидал каждому кусок заплесневелого чёрного хлеба. Но узнику не всегда перепадало и это. Раз в месяц, и то, если повезёт, получал он жалкую хлебную корку, которую успевали подхватить крысы. Они сверкали из темноты своими красными глазками и пронзительно пищали.  

Узник и не пытался прогнать их. Он предпочитал голодать, но не умереть от неизвестной болезни. Хотя многие острожники от сильного голода ели крысиное мясо, но их губила чума. Многие находили смерть в пытках; истошные крики раздавались по всей тюрьме. Многие просто молили о смерти от голода или жажды, лишь бы не подвергаться этим ужасам.  

Не обвиняй меня, всесильный,  

И не карай меня, молю,  

За то, что мрак земли могильный  

С её страстями я люблю...  

У узника создалось ощущение, будто он заживо погребён в могиле, и только сегодня его откопают, чтобы казнить. «Как странно, – подумал он, глядя на копошащихся во тьме крыс, – почему же меня собрались казнить спустя много лет? Наверное хотели, чтобы я помучился перед смертью и сознался во всех смертных грехах. Но виновен я лишь в том, что убивал, и ничего более. Как горько осознавать, что ты прожил жизнь ради того, чтобы быть казнённым после стольких лет, проведённых в тюрьме. »  

Когда в камеру войдёт часовой, то будет лишь один единственный шанс выбраться — нужно только убить часового и стражников, которые встретятся на пути.

Где-то в отдалении прогудели часы на городской башне, прозвучал охотничий рог.  

Лиловое небо озарилось тусклым светом солнца. Исчезли последние звёзды. На мгновение всё замерло, а потом...  

Узник сидел на каменной скамье, поджав под себя ноги; на щиколотках и запястьях видны застарелые следы от железных браслетов; на спине — полосы от «кошачьей лапы».  

Как страшно жизни сей оковы  

Нам в одиночестве влачить.  

Делить веселье — все готовы
Никто не хочет грусть делить...  

Ему было ужасно одиноко. Десять долгих лет проведя в одиночестве, он жаждал общения. Оно было сейчас необходимо ему, как глоток свежего воздуха. Но он боялся говорить вслух — его пугал звук собственного голоса в тишине. А мерзкие крысы были плохими собеседниками.
…  

Эти отвратительные твари то и дело норовили выгрызть кусок мяса из гноящейся раны. Узник перебрался на скамью, когда они стали подбираться ближе. Так он мог находиться на одном месте много времени, сидя, поджав под себя ноги, или лёжа на спине, уставясь глазами в потолок. Лишь сильный голод временами пересиливал, и узник вынужден был спускаться, чтобы перехватить кусок хлеба у крыс. Они противно пищали, но отступали.  

В свои 32 года узник имел худощавое телосложение. Роста он был высокого, а вот излишне густая борода делала его более похожим на старика. Он казался старше чуть ли не на 30 лет! Стражники называли его стариком. Но он не обращал внимания на их издёвки.
…  

Раздался, наконец, скрип отпирающейся двери. В камеру вошёл грузный часовой:  

– Выходи, – гулко прогудел он. От него так дурно пахло, что трудно было удержать тошноту.  

Узник продолжал сидеть, не шелохнувшись. Он ждал подходящего момента для нападения; другого такого шанса не представится никогда.  

– Эй, я кажется к тебе обращаюсь. – Толстяк подошёл ближе и поднял узника за запястье левой руки. Тот повис в воздухе, не сопротивляясь. Часовой встряхнул его — ни единого признака жизни. Узник настолько ловко научился скрывать биение сердца, что можно было поверить, будто он действительно умер.  

Часовой встряхнул его ещё раз, и тогда...  

Глаза узника открылись и засверкали красным.  

– Что?!- воскликнул часовой, смотря ему в лицо. – Что за чертовщина?!  

– Сейчас ты узнаешь! – прошелестел демонический голос, показывая зубы в хищной улыбке. Рост его увеличился и, соответственно, сила тоже. Второй рукой он перехватил железную перчатку, сжимавшую его запястье. Он сжал её с такой силой, что она как будто окаменела. Язык часового одеревенел.  

Груда железа рухнула на пол. Узник потёр отёкшее запястье и, нагнувшись, вытянул из стальных ножен меч.  

– Тебе он всё равно больше не понадобится, – просто сказал узник и покончил с ним.  

– Буль, буль, буль, – забурлила кровь во рту часового. Узник брезгливо отёр меч об одежду своей жертвы и нарисовал у него на лбу лезвием букву «С». Потом кровью сделал на стене надпись: «Так будет с каждым, кто встанет у меня на пути».  

И только после этого спокойно вышел из камеры. Поднявшись на верхний уровень, где находился выход наружу, он встретил стражников, вооружённых пиками. У одного из них был красный плащ поверх доспехов — видимо, начальник стражи. Он, едва завидев узника, сбежавшего из темницы, приказал своим людям убить его, но просчитался...  

– Тебе меня так просто не одолеть, человек, – прошелестел тот же потусторонний голос, ехидно ухмыляясь.  

– Стража, убить его! – Раздался приказ, что очень развеселило демона.

Узник хищно улыбнулся и, вытянув перед собой руку с зажатым в ней мечом, побежал навстречу несущимся на него стражникам. С немыслимым гортанным криком бежал он на них, сверкая красными глазами. Одна голова отлетела в сторону, другая, отлетев, ударилась о стену и обрызгала её кровью.  

Начальник стражи, взревев от злости, переполнявшей всё его существо, кинул в его сторону метательный нож. Узник склонил голову назад, и холодное лезвие едва соприкоснулось с кончиком его носа.  

У начальника стражи вырвалось лишь проклятие, на что узник, приветственно взмахнув мечом, улыбнулся, поклонился и с лёгкостью, присущей лишь умелым и опытным ворам, выскользнул наружу.  

Стражник в красном плаще послал за ним, лично возглавив погоню.  

Узник, едва заслышав шум погони, вынужден был очень быстро бежать и временами прятаться, чтобы сбить преследователей со следа...  

Запыхавшись после двух часов петляния, он побежал к решётке, которая уже начала опускаться. Посильнее разогнавшись, проскользнул по грязи на спине и едва не лишился головы. Немного отдышавшись, вскочил на ноги и рванул со всех сил в лес.

– Он где-то здесь и не мог уйти далеко! Его нужно немедленно схватить! За мной! – Звенел голос начальника стражи. Его подчинённые изрядно выдохлись, бегая по лесу в полных доспехах. Хоть они и устали, но не решились сказать об этом командиру, только уточнили.  

– Сэр, а может мы зря его ищем? Он уже, наверное, на полпути к городу.  

Нахмуренный и злой, начальник стражи едва сдерживал гнев. Он махнул, чтоб они возвращались назад.  

– А как же вы? – Спросил второй.  

– Я позже приду. А коменданту передайте, что я ушёл вглубь леса для поисков преступника. – С этими словами он действительно ушёл вглубь леса, но спрятался за деревом. Стражники немного постояли, но развернулись и всё-таки ушли.  

Дождавшись, когда они уйдут, узник с облегчением перевёл дух. Ему довольно долго пришлось сидеть на ветке. Всё тело затекло от постоянного напряжения. Он даже меч выронил.

Услышав шум, стражник вышел из-за дерева и обнаружил у себя под ногами меч часового. Он рассмотрел его получше — на лезвии ещё остались следы крови. «Чёрт! – Подумал узник. – Он же сейчас обнаружит меня. »  

Но стражник ушёл, прихватив меч с собой. Узник ещё раз чертыхнулся и поспешно слез с дерева. Тут-то он и промахнулся...  

– Отпусти меня! – Шипел он, пытаясь освободиться от захвата.  

– Я отпущу тебя лишь тогда, когда ты окажешься на плахе! – Ответствовал ему страж, ещё сильнее сжимая его в стальных «объятиях».  

Узник застонал, когда ему надавили на рёбра. Он начал терять сознание.  

– Ладно, я сдаюсь, – еле слышно проговорил он, склоняясь вперёд, – ты можешь даже сейчас казнить меня, чтоб я не мучился.  

Страж отпустил его, и тот рухнул на колени. Открылась куча возможностей: ведь, если он трубит ему голову прямо сейчас, то она будет торчать на колу в назидание другим узникам, к тому же — это явное продвижение по службе ( недалёк тот день, когда он сам станет комендантом ); во-вторых, ослабленного узника можно оставить в лесу, где его пожрут тёмные твари; третьего варианта не дано.  

Карьерный рост больше привлёк стража, и он, не раздумывая, занёс окровавленный меч над головой узника. Он высоко поднял его, но... опустить не смог. Его душа противилась убийству. Однако, тёмная его сторона шептала ему о всяческих привилегиях, о возможном повышении...  

– Нет! – В конце концов произнёс страж, отодвигая оружие в сторону. – Я не смогу больше жить, уподобившись тебе. Я не хочу осквернять свою душу кровью, и так уже много плохих вещей совершено мной.  

Узник поднял голову:  

– Спасибо тебе, – прошептал он, поднимаясь на ноги. – Я могу что-то сделать для тебя?  

– Исчезни с глаз моих долой, – хмуро пробубнил тот, поворачиваясь, чтобы уйти. – Мой тебе совет: уйди как можно дальше, и чтоб я тебя больше не видел и не слышал. С убийствами завязывай, иначе казни тебе не избежать.  

На том они и расстались. Пожалеет ли кто-нибудь из них об этом неизвестно...