В Даль

Они давно должны были дойти. 

Мужчина, сидящий у костра, моргнул. В свете звезд крупные хлопья снега, словно потерявшиеся светлячки, беспорядочно летали над поляной, где он приказал остановиться на ночлег. Огонь давно затух, и тепло тлеющих углей, непривычно отдающих голубоватым свечением, теперь почти не касалось людей, сидящих плечом к плечу. 

Сил хватало только на то, чтобы потирать онемевшие ладони друг о друга. Но руки шевелились с таким трудом, что со стороны это походило на неловкие похлопывания. Еды оставалось слишком мало, как и воды, которую они хранили у тела, чтобы та не превратилась в лед. Если бы не внезапная метель накануне, они могли бы протянуть и дольше. В своих теплых домах им не нужно было бы так часто подкрепляться едой, но не сейчас. Не в Синем лесу. Где следующей жертвой холода могла стать совсем не вода.

Их одежды едва ли подходили для ночи в зимнем лесу, но выбирать не приходилось. Тёплый, забрызганный кровью кафтан мужчины сейчас укрывал малышей, спящих рядом с матерью. Жаль, что второпях он не подумал взять еще какой одежды. Хотя… И её бы отдал. 

Слезы текли по сухой от холода щеке и скрывались в жесткой бороде, покрытой инеем. Он не вытирал их. Зачем, если все решат, что глаза слезятся от мороза. Ведь не мог великий Злюд, чудом собравший в кровавом месиве столько мужчин, женщин и детей, плакать от бессилия. 

— Назад дороги нет, — объявил Злюд, когда они стояли у входа в Синий Лес. — Идем в Даль. 

Никто не прекословил. Они верили. Может быть, в него, а может быть, в мифический город. Даже старики не помнили, когда последний раз получали хоть какую-то весточку из тех краев. 

— Верно, задубели они, — тихо шепнула Рума. Его милая Рума, которая всегда могла что-то подсказать, но никогда прилюдно не перечила мужу. — И нам жизни не сыскать. 

— Тамо гражнины жили. А мы дюжим хлад, да и без еств дольше обойдёмся.

Оставалось только найти Даль, самый северный великоград. Но Злюд не зря проводил столько времени в архивах, перебирая ветхие карты. В месте, где уже построены какие-никакие дома, пусть и посреди холмов, покрытых снегом почти круглый год, у них было больше шансов выжить, чем в Синем лесу, полном нечисти. Но что, если он все-таки ошибся и Даль совсем не там, где он думает?

Сражаясь с тяжёлыми веками, которые так и норовили закрыться, Злюд осматривал всех, для кого он стал последним шансом и кого, возможно, завёл в западню. Потерянные, они все еще плутали среди бесчисленных синеватых сосен. В толпе мелькали отрешенные лица гражнинов и гражнинок, чьи супруги охраняли их в Забвении. Женщины, мужчины… а у их ног, свернувшись калачиком, лежали дети. Ради них Злюд и пошёл в неизвестность. 

Где-то очень далеко заскрипел снег. Так, как могла поскрипывать верёвка под весом только обмякшего висельника. Неужели нечисть в этих суровых краях настолько отчаялась, что была готова напасть и на них?

Мужчина задержал дыхание и прислушался. Легкая улыбка коснулась губ впервые за несколько бесконечных дней, смягчая напряженное выражение лица. Шаги звучали все чётче, ровнее. Нет, это не поступь лешего или покойника. Так идут только измождённые люди, которым есть, что рассказать. 

—  Злюд! — раздалось откуда-то с севера. 

— Мы здесь, — крикнул он в ответ, возбужденно вставая с места. Колени еле разогнулись, а ноги словно забыли о том, для чего они. Сражаясь с собственным телом, пытаясь напомнить ему и самому себе, что они еще живы, Злюд пошел на звук и уже спустя пару минут увидел впереди брата, одного из следопытов, которых они отправляли вперед. 

— Даль совсем рядом! Поднимай всех, версты четыре осталось, не больше. — На измождённом лице сверкали надеждой серо-голубые, как у самого Злюда, глаза, когда он сказал: — Мы будем жить!

Сгинули они там. И поделом сгинули. Да только не им бремя нести за свою выходку. 

Нахмурившись, Обережница отложила берестяную грамоту в сторону. Всего дней пять без сна, а глаза уже слипались от столь древнего текста. Черные, аккуратно выведенные буквы расплывались в свете лучины.

«Засим двое из люда решиша уподобиша нечисти, от кой свой дар великий имаша. И провод они темный обряд, мощный обряд. Тот, кой должен бысти даровали вечную жизнь, да только превратиша он их в истинную жаждущую нечисть. За деяния свои бысть изгнан всея люд, кроме тех, кто на верность гражнинам присягнуша. Нарекаша их обережниками, да повязаша им волосы лентой червлёной, чтобы впредь все видеша да знамиша, кто меж них идях. Да покляшася обережники в гильдии своей никоим образом бессмертие не постигаша, да…»

Девушка зажмурилась и протерла глаза. Было бы лучше, конечно, провести оборот-другой в постели, но выбирать не приходилось. Служки в Сезаграде ничем не отличались от тех, что жили в других великоградах. Никаких вежливых улыбок и предложений подождать в удобных комнатах, пока посол, которого ей предстояло сопровождать через Синий Лес, прощается с близкими. Страх сильнее вышколенности. 

В тихом и немного пыльном книгохранилище едва ли можно было встретить нескольких гражнинов за раз. Здесь Обережница переводила дух перед новым Переходом. Обычно она коротала время за записями о механизмах, но в прошлый раз заприметила на дальних полках едва липкие от воска грамотки, которые за ее долгое отсутствие никуда не делись. 

Обережница перекинула через плечо толстую косу, повязанную красной лентой и с заметной поспешностью потянулась за следующей берестянкой. Замысловатые буквы складывались в еще более древнюю историю о том, как в один миг разделился мир на гражнинов и люд. И хоть в этих письменах не было откровенного вымысла, якобы люд от псов начало брал, проку от них — не более, чем от предыдущих.

Она швырнула бы их в сердцах, да уж больно ветхие… Обережница  вздохнула и откинулась на спинку жесткого стула. Снова мимо. Сколько россказней она слышала про люд, да хоть бы в одной намек бы получить о том, что она так давно ищет! 

Девушка положила руку на живот и погладила. Может, в этот раз все получилось? Крови нет, как и аппетита, который хоть и редко, но появлялся. А аппетит — первое, что меняется. Так в книгах пишут, да молва среди дев гуляет. Еще упоминают про тошноты утренние, которых нет у нее, но, может, тут у люда все иначе?

Спросить бы кого, да только от новости про Обережницу с лунной кровью одни за сердце схватятся, а другие — за вилы. Конечно, она будет под защитой громкого имени супруга, но лучше, если правда вскроется, когда Обережница уж точно окажется непраздной. Тогда-то и супружненские родственники не смогут не вступиться за растущее внутри нее дитя.

Деревянная дверь с глухим стуком распахнулась. В проеме показался раскрасневшийся юнец. Из глубины библиотеки Обережница видела маленькие капельки пота у него на лбу. 

— Достоштимая Обережница, — громко начал он, пялясь на ее отливавшую металлом руку-автоматон и не замечая строгий взгляд, коим его одарил следящий за тишиной хранитель знаний. — Вас ошидают для сопровошдення его достоштимости Годаря Послава в великоград Среда. Прошу шледовать за мной.

Она едва могла разобрать хоть слово из его речи. Благо, ее могли искать только с одной целью. Пора возвращаться в Лес.

***

 Он давно шел за ними. Еще несколько дней тому назад на одном из коротких привалов Обережница впервые ощутила безжизненный взгляд, следящий из-за древних деревьев. Тогда же она почувствовала запах. Смрад мертвеца, пролежавшего под летним, как сегодня, солнцем с утра до самого заката. Его не спутать ни с чем. 

Колеса крытой повозки еле слышно скрипели, плача о не первой сотне дней работы. Вздыхали, жалуясь на тяжелые переходы через Лес и незнакомцев, которых приходилось перевозить. Хорошо, что хоть сейчас внутри сидел всего один гражнин.

Впереди повозки невысокая Обережница вела под уздцы Старушку, для которой это был первый переход. Излишне испугавшись, лошадь, чего доброго, могла сделать его последним.

Позади путников шумел Синий лес: для гражнина он звучал бы тихими шорохами тысяч веток и шелестом листвы, но для Обережницы это были иные звуки. Едва различимо перешептывалась нечисть, словно обсуждала между собой путников, следуя по пятам и прячась меж деревьев. Мягкая поступь была знакома Обережнице. Нечисть жаждала. Подойти, схватить и погасить едва тлеющую в путниках жизнь. Но не решалась, пока чувствовала рядом силу.

С тех пор, как у неказистого сезаградского дворца Обережнице представили ее спутника, Годарь Пославов почти не говорил, а как только они пересекли Частокол, и вовсе утратил всякую возможность высказаться. Сложно даже связно мыслить, когда завис где-то посередине между жизнью и смертью, решая: вернуться ли назад или оставить этот мир навсегда. Теперь Годарь заговорит, лишь когда они перейдут Частокол вокруг Среды. И то не сразу. А пока Обережница в очередной раз наслаждалась тишиной и отсутствием пустой болтовни.

В Лесу она снова с тоской рассматривала кроны деревьев, ища среди них хотя бы напоминание о ласковых лучах солнца. Значительную часть своей жизни она провела, довольствуясь лишь голубым свечением Синего леса. У всякого гражнина точно пробежал бы холодок по спине от того, сколько раз за весь переход можно услышать трель юркого соловья, доносившуюся с верхушек сосен или пихт. А потом чувствовать холодные мурашки, потому что на самом деле Лес безмолвен. Здесь нет никого живого. 

С каждым шагом внутри нарастал гул, очень похожий на волнение в день посвящения, когда в её светлую косу вплели красную ленту и нарекли Обережницей. Ту, самую первую, ленту она не сберегла. Как и вторую, и третью, и ещё много других, что прохудились в сражениях с Духами. Благо, что косу она не теряла каждый раз.  

Когда лесная чаща резко закончилась, уступив место редеющему подлеску, девушка легко улыбнулась, прикрыв на секунду глаза. Даже прибавила шагу.

Впереди, сразу за подлеском, высились острые брусья деревянного Частокола, словно бы пытаясь дотянуться до голубой необъятности неба. Его возвели сразу после Чистой ночи, но вбитые в землю столбы выглядели так, будто появились вчера. Вид Частокола всегда вызывал особый трепет у Обережницы, словно в нем было нечто большее, чем защита от нечисти. Хотя куда больше?

Она заглянула в повозку. Годарь, уставившийся невидящим взглядом прямо перед собой, выглядел скорее как умалишенный в лечебнице. Совсем не тот, кого девушке описывали в Гильдии, когда она отправлялась за ним в Путь. Расчетливый, безжалостный.

— Говаривают, половина дворцовых отпрысков его семени будет, — шепотом добавил обережник Горей, когда вводил ее в курс дела.           

Ничего удивительного, что вместе с этим рука об руку шли богатство, статус и влияние. Иначе его не пригласили бы в Среду, самый крупный великоград, на запуск первого дирижабля.

Обережница вздохнула и тоскливо посмотрела перед собой. Неужели за такого человека великокнязь Среды отдает дочь, ее единственную родственную душу? Успеют ли собрать новый урожай пшеницы, прежде чем Любона забудет каково это — пить травяной отвар с Обережницей, и кроме визга удивительно похожих на Годаря отпрысков, не захочет ничего слышать?

  Воздух вокруг нее завибрировал. Хотя в паре десятков саженей уже виднелись ворота, за повозкой следовала нечисть, которая шла на столь манящий запах гражнина, и даже малейшая ошибка сейчас не только могла стоить им жизни, но и угрожала всей Среде. Обережница уже потратила лишний день, пытаясь сбить ее со следа, дольше тянуть она не могла. Для посла запланировали множество дел, прежде чем он с невестой отправится обратно в Сезаград. 

Оставалось уповать, что им попадется заступник, который откроет ворота не слишком поздно и не заставит путников ждать — а значит, не подвергнет риску столкнуться с нежитью, но и не слишком рано, чтобы не испытывать судьбу.

Прорвись нечисть через защиту, потребуются силы дюжины обережников гильдии. Даже чума распространялась среди гражнинов не так быстро, как нечисть превращала их в себе подобных или оставляла после себя иссушенных мертвяков. В год, когда девушка получила первую ленту, нечисть проникла сквозь Частокол и подчинила себе несколько селений. Немало обережников полегло, прежде чем гильдия залатала дыру в ограждении, а девушку отправили очищать загубленные места. Сейчас же она могла носить в себе дитя, ей никак нельзя было рисковать.

Обережница подняла вверх левую руку, и блестящая металлическая поверхность, заменяющая кожу, отразила легкое голубоватое свечение, все еще исходившее от Леса. Она выставила мизинец и выстрелила, оповещая заступника за воротами о том, что они близко.

Девушка прислушалась, еле заметно повернув голову, а затем принюхалась. В очередной раз ни поступь, ни запах не дали возможности понять, с какой именно нечистью она имеет дело. Слишком древняя, раз умеет скрываться. А значит, не бросится опрометчиво в бой, как молодняк, кому жажда крови затуманивает разум первые пару десятков вёсен. Но и не черт — те особо не таятся. 

Слабая надежда проскользнуть за ворота и избежать боя подгоняла девушку вперед.     

Створки еле заметно двинулись, и из-за них показался парень, поправлявший зеленую фуражку.

   — Да чтоб тебя черти… Не сейчас! — прокричала Обережница и побежала вперед, потянув поводья фыркающей Старушки. 

Пусть бы хоть отсчитал верно от сигнала — нет!.. Не успел обучение закончить, а уже позабыл, что не сразу после выстрела надо выходить. И когда гражнины начнут серьезно относиться к Нечисти и перестанут отправлять на заставу юнцов, у которых молоко на губах не обсохло?.. Сесть бы на Старушку и уехать с послом, бросив нечисть на заставу.

Девушка втянула носом воздух, и мертвячья вонь наполнила грудь. Неужто нежить решила показаться? 

Обережница не успела.

Юноша едва окинул её любопытным взглядом и замер, рассмотрев что-то позади. По подлеску разнесся пронзительный вопль. Старушка заржала, вырывая поводья из рук Обережницы. 

Девушка обернулась. Едва различимый за древними деревьями, высокий худой дед не спускал с живых взгляд. Под рваной накидкой на голове виднелись только впалые морщинистые щеки и излишне квадратный подбородок, черные глаза горели из мрака одеяний, словно тлеющие угли. То, как шатко он стоял на пне, вцепившись в хилую корягу, совсем не вязалось с ужасом, что обещал его взгляд.

С Боли Бошкой Обережница уже встречалась, но даже несмотря на это, каждая мышца в ее теле напряглась. У него достаточно сил, чтобы подчинить рассудок заступника. И достаточно прыти, чтобы проскочить мимо них, если Обережница отвлечется на лишившегося разума гражнина.

Старик боязливо сжался, тихо вздохнул и кротко произнёс, глядя на юнца:

— Помизи ми добре. Суму погубил свою.

Не предоставив юноше и шанса поддаться нечисти, Обережница выставила вперед левую руку-автоматон на манер пистолета. Через секунду, вылетев с громким щелчком, указательный палец пробил кадык старцу. Дым от выстрела рассеялся в воздухе, а из дыры в горле Боли Бошки хлынула темная дегтеобразная жидкость и потекла по узловатым пальцам, когда нечисть зажала рану. 

Юноша схватился дрожащими руками за винтовку, будто та могла хоть чем-то помочь, и Обережница кинулась к духу во весь опор, пока испуганный неуч не наделал еще больших бед. 

Времени было мало. 

Девушка дернула рукой-автоматоном, превращая средний палец в тонкое лезвие, резанула по правой ладони, окропляя кровью траву. Затем выхватила щепотку соли из мешочка на поясе.

Боли Бошка покрепче вцепился в шею, все еще пытаясь остановить поток, и захрипел, пятясь в лес. Девушка в пару шагов настигла его, схватила за руку и словно тряпичную куклу развернула спиной, прижимая к себе. Старик глубоко вдохнул сладкий аромат Обережниной крови и, отняв руки от горла, нетерпеливо потянулся к ране. В том месте, где его склизкий черный язык коснулся руки, легкий холодок покрыл кожу. Девушка поморщилась. Тошнотворный запах тухлого мяса забил нос.     

— Крове мое лечеба буде, — прошептала она, а затем отняла руку ото рта. — Соле мое свобода буде.

Едва шевеля губами, она повторяла древние слова обряда. Теплые пальцы растирали по морщинистой шее все еще вытекающую густую кровь вперемешку с солью. Тонкая, словно лучшая бумага Среды, морщинистая кожа духа тянулась за каждым движением. С каждым новым кругом она становилась все толще, темнее, а спустя несколько мгновений, когда девушка уже водила пальцами по гладкой, натянувшейся на плоть коже, Боли Бошка испустил последний вздох. Морщины разгладились, тело почернело и одеревенело в руках Обережницы. Теперь он больше походил не на страшную нечисть, а на деревянное изваяние, какие плотники до сих пор изготавливают в великоградах. 

Она снова повернула его к себе лицом, тыльной стороной ладони вытерла следы своей крови с горла, и, аккуратно придерживая, поставила почившую нечисть на тот самый пень, где он их и встретил. 

Девушка усмехнулась. Обычно оставшиеся следы духов обережники привязывали к деревьям, чтобы со временем они срастались между собой — а именно это и происходило каждый раз, не успевал родиться новый месяц, — а сейчас стоило ей только поставить его, как маленькие веточки, на глазах вырастающие из пня, обвили покрепче ноги. Через год-другой уже не получится на глазок определить, где покоилась нечисть, а где дерево росло само. Только обережники еще долго будут ощущать еле заметный смрад.

Тихо щелкнул затвор. Девушка могла бы не услышать этого, будь она обычной гражнинкой, а Лес за ее спиной — полным птиц, животных и других существ, которые умирали без обрядов.      

Обережница медленно перевела взгляд с Нечисти на дуло винтовки, направленное прямо на нее, и лишь закатила глаза. Вот бы забвение сразу накрывало гражнинов, как только те выходили за Частокол. Тогда бы их излишние истерики, обмороки и попытки убить не мешали девушке просто выполнять то, ради чего ей повязали красную ленту.     

Ствол винтовки отчаянно гулял в дрожащих руках юноши. Сдерживаясь, чтобы снова не закатить глаза, Обережница только поджала губы и медленно выдохнула, мысленно считая от одного до четырех, как учили в гильдии. Она не успела дойти до трех, как парень медленно опустил ствол. Повезло. В прошлый раз гражнин попался не такой смышленый. 

Старушка заржала со своего места, юноша дернулся от неожиданности и повесил винтовку за спину. Он спешно повернулся лицом к девушке и встал по стойке смирно. Она только покачала головой и вытерла руки о кусок ткани, который для таких случаев всегда брала в лес.

Когда под скрип колес телеги Обережница проходила мимо, от ее взгляда не скрылось легкое дрожание его рук.

— Никогда не суйся к нечисти. Силенок для обряда нет, а винтовка только на мгновение отсрочит твою смерть. Если повезет умереть. — Обережница провела Старушку за Частокол. — И выучи, когда нужно ворота открывать.