В другом мире со свекровью: Миссия выжить

Глава 1

Сказать, что я не люблю свою свекровь, — это ничего не сказать. Моя свекровь — это оружие массового поражения, замаскированное под женщину пятидесяти восьми лет с аккуратным пучком на затылке и взглядом, которым она могла бы прожечь дыру в броне танка.

Мы оказались вместе на даче. Зачем? Хороший вопрос. Я сама до сих пор не понимаю, как дала себя уговорить. Наверное, потому что мой муж, Вадим, умеет смотреть так жалобно, будто он последний щенок из приюта, которого вот-вот отправят в лучший из миров. Он сказал: «Ну поехали, маме будет приятно, она же старается ради нас». И я, идиотка, согласилась.

Старается? Ах да. Свекровь старается ради нас так, что мне иногда хочется вызвать санитаров и вручить ей грамоту за выдающийся вклад в разрушение семейных отношений с последующей пожизненной изоляцией в психушке высшей категории.

Утро началось с того, что я пыталась пожарить яичницу. Ключевое слово — «пыталась». Потому что сзади, змеёй вилась свекровь.

— Масла ты налила, конечно, столько, что можно утопить в нём яйцо, — просипела она у меня за спиной таким тоном, будто я не подсолнечное масло на сковороду вылила, а святотатственно плеснула серной кислотой на фото её предков.

— Я люблю так, — сквозь стиснутые зубы выдавила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки ярости.

— А Вадим не любит. У него от такого количества масла изжога начинается, — парировала она, ловким движением выхватывая сковородку из моих рук так, что я чуть не упала на раскалённую плиту.

Я заскрипела зубами так сильно, что, кажется, эмаль потрескалась.

— Вадим взрослый, состоявшийся мужчина, Елена Сергеевна. Он, я уверена, в состоянии сам сказать, что ему нравится, а что нет.

— Вадечка просто никогда не жалуется, — тут же прогорланила она, с наслаждением швыряя мою несостоявшуюся яичницу в мусорное ведро. — Он у меня терпеливый, воспитанный. В отличие от некоторых.

Я посмотрела на мужа. Он сидел за столом, согнувшись в три погибели, и делал вид, что решает мировые проблемы через экран своего телефона. Трус. Предатель. Я его люблю, конечно, до одури, но в этот момент мне дико захотелось треснуть его этим телефоном по голове. Не сильно. Чисто символически, чтобы мозги встали на место.

— Мам, всё нормально, вроде, — пробормотал он, не отрываясь от экрана.

— Нормально? — Свекровь вскинула брови так высоко, что они почти скрылись в идеально уложенной чёлке. — Ты опять стесняешься сказать прямо, что тебе неприятно? Что ты мучаешься из вежливости?

И вот это была чистейшей воды, выверенная до миллиметров манипуляция. Она всегда подсовывала ему эти фразы-капканы, из которых не было выхода. Согласиться — значит предать меня и признать себя маменькиным сынком. Возразить — выглядеть неблагодарным хамом, плюющим на материнскую заботу. Вадим предпочёл первое. Он смущённо крякнул и уткнулся носом в тарелку.

— Ну… да… жирновата чуток яичница, — пробормотал он в стол.

У меня в глазах потемнело. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Всё. Кранты. Сейчас во мне проснётся халк.

— Замечательно, — прошипела я, и голос дрогнул от бессильной ярости. — Тогда уж готовьте ему вы. Специалист по диетическому питанию.

— Я и готовлю, милочка, — победно, сладко так улыбнулась свекровь, принимаясь ловко разбивать новые яйца. — Всегда готовила. И, видимо, до гробовой доски теперь придётся стоять у плиты, чтобы мой сын не отравился.

Вадим поёрзал на стуле, и глубже ушёл в свой телефон. Молча. Ни звука в мою защиту.

Весь день прошёл в том же сюрреалистичном аду. Я выдёргивала сорняки на грядке с огурцами, а свекровь ходила за мной по пятам, как надзиратель за опасной заключённой, и комментировала каждый мой чих.

— Корни не так выдёргиваешь, все корешки в земле останутся, они снова прорастут. Бездарность.

— Землю надо рыхлить, а не тыкать в неё палкой, как первобытный человек.

— А у тебя ногти… опять в земле. Ужас. Вадим не любит, когда у женщин руки… — она сделала паузу, с наслаждением подбирая слово, — …выглядят как у бомжихи.

К вечеру я была готова не просто убивать. Я была готова совершить нечто такое, что криминальные хроники будут потом рассказывать шепотом. Мысли были самыми что ни на есть кровожадными и детально проработанными.

Когда мы, измученные и наэлектризованные ненавистью, наконец уселись ужинать, свекровь с торжественным видом извлекла из старого серванта свою фирменную, вышитую вручную скатерть. Белая, с кружевами и розами. Она расстелила её на старом облезлом столе с таким благоговением, словно совершала священный ритуал на алтаре бога Чистоты.

— Мам, может, не стоит? — робко, почти шёпотом, заметил Вадим. — Это же дача. Мы тут всё пачкаем, мухи, комары…

— Умолкни, — отрезала она, не глядя на него. — У людей должно быть воспитание. Чистота — прежде всего. Даже на даче.

Я сидела, сжавшись в комок, и молча ковыряла вилкой картошку. Я знала: стоит мне только открыть рот — и сорвусь на крик, на истерику, на всё что угодно. Я молчала, как партизан на допросе. Но свекровь, чёрт бы её побрал, решила добить меня именно сейчас.

— А у тебя дома, наверное, всегда так, да? — начала она сладким, ядовитым голосом, от которого меня передёрнуло. — Всё как попало, лишь бы побыстрее? Тарелки в раковине неделями, пыль на полках? Я же вижу, ты не хозяйка. Ты — потребительница.

Я глубоко вдохнула, выдохнула, считая про себя до десяти. Не получилось. Досчитала до двадцати.

— Знаешь, дорогая, — продолжила она, не дожидаясь моего ответа, и её голос стал ещё слаще и ядовитее. — Я ведь сразу поняла, что ты Вадиму не пара. Совсем. Совершенно. Но я… я дала тебе шанс. Исправиться.

Вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Треснуло. Порвалось. Та самая соломинка, которая сломала спину верблюду.

— Шанс? — я рассмеялась резким, дребезжащим смехом, от которого Вадим вздрогнул. — Вы мне дали шанс? Я, значит, ещё и экзамен на профпригодность в жёны вашему сыну сдаю, да? Дипломную работу по ведению быта защищаю?

Свекровь язвительно усмехнулась, склонив голову набок.

— Разве не так? Мой сын достоин лучшего. А ты… ты не стараешься. Совсем.

Вадим, бледный, с расширенными от ужаса глазами, попытался вставить своё слово.

— Мам, ну хватит, ну чего вы опять начинаете… Даша, успокойся…

Но было уже поздно. Я резко вскочила со стула, который с грохотом упал на пол. В висках стучало, в глазах плавало малиновое пятно. Я с силой хлопнула ладонями по столу, так что тарелки прыгнули и зазвенели.

— Господи! — выкрикнула я, и голос сорвался на визг. — Да окажись я в аду, на дне Марианской впадины или в другом мире — вы меня и там достали бы своими советами! Чтоб вас вместе с этой дурацкой скатертью!

В кухне повисла гробовая тишина. Даже сверчки за окном смолкли. Свекровь смотрела на меня с таким ледяным презрением, что мне стало физически холодно. Вадим был белее потолка.

— Вот как, — тихо, но чётко произнесла свекровь. — Вот что ты на самом деле думаешь. Благодарность. Только и ждала момента, чтобы оскорбить.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и с гордым видом удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Я стояла, трясясь от ярости и обиды, и смотрела на Вадима. Он медленно поднялся, поднял стул и неуверенно потянулся ко мне.

— Даш… Ну что ты… Ну нельзя же так… Она же мама…

— А я кто? — прошипела я, отшатнувшись от него. — Я кто, Вадим? Твоя жена или назойливая муха, которой твоя мама «дала шанс»? Ты слышал, что она сказала? Ты вообще слышишь, что она говорит мне?

— Слышу, — он вздохнул и беспомощно провёл рукой по волосам. — Но она же не со зла. Она просто… так проявляет заботу. Она же привыкла всё контролировать. Не обращай внимания.

— Не обращай внимания? — я уже сама шипела как змея. — Легко тебе говорить! Она не «заботится», Вадим! Она меня унижает! Постоянно! А ты… ты просто сидишь и молчишь! Ты всегда молчишь! Ты между ней и мной выбираешь её, каждый раз, понимаешь? Каждый чёртов раз!

— Я никого не выбираю! — на его лице появились редкие капли искреннего страдания. — Я просто не хочу ссор! Вы обе мне дороги! Я хочу, чтобы вы ладили!

— Ну так это невозможно! — почти закричала я. — Ты должен что-то делать! Защищать меня! Сказать ей хоть раз: «Мама, остановись, она моя жена!» Но ты не говоришь. Ты просто прячешься в свой телефон и ждёшь, пока всё само рассосётся. Я так больше не могу, Вадим. Честно.

Я не стала дожидаться его ответа, развернулась и выбежала на крыльцо. Воздух был влажным и прохладным. Я села на ступеньки, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. От злости. От бессилия. От боли.

Через некоторое время он вышел. Сесть рядом не решился, стоял в дверном проёме.

— Прости, — сказал он глухо. — Я… я поговорю с ней. Обещаю. Завтра.

Я ничего не ответила. Просто сидела и смотрела на тёмный лес. Он постоял ещё минут пять, вздохнул и ушёл внутрь.

Мы легли спать молча, спиной друг к другу. Пропасть между нами казалась шириной с гранд каньон. Я ворочалась, переваривая обиду, снова и снова прокручивая в голове сегодняшний день. Сердце ныло. От мыслей, от злости, от слёз я в итоге вымоталась и провалилась в тяжёлый, нервный сон.

И мне приснилось…

Тепло. Яркий, но не слепящий свет. Я лежала на чём-то невероятно мягком и огромном. Я открыла глаза и ахнула. Надо мной был высокий потолок, расписанный фресками с ангелами и золотыми узорами. Я лежала не на старом продавленном диванчике на даче, а на огромной кровати с балдахином из бархата и шёлка. Воздух пах цветами и чем-то дорогим, сладким.

Я медленно села. На мне было не потрёпанная футболка, а ночная рубашка из тончайшего шёлка, расшитая жемчугом. Я провела рукой по одеялу — оно было невероятно мягким, шёлковым, тёмно-синим, усыпанным вышитыми серебряными звёздами.

— Ваше Величество, вы проснулись? — раздался тихий, почтительный голос у двери.

Я обернулась. Рядом с кроватью стоял молодой человек в ливрее и смотрел на меня почтительным, но не раболепным взглядом.

Я онемела. Что за бред? Ваше Величество?

Прежде чем я успела что-то сказать, дверь распахнулась. В комнату вошёл он. Вадим. Но не в потрёпанных спортивных штанах, а в тёмно-бордовом бархатном халате, расшитом причудливой золотой вышивкой. На его голове был небольшой, но явно золотой венец. Он улыбался своей самой обаятельной улыбкой, которую я так любила.

— Доброе утро, моя королева, — сказал он, и голос его прозвучал так же мягко и глубоко, но в нём появились новые, властные нотки. Он подошёл к кровати, взял мою руку и поцеловал её. — Ты так прекрасна сегодня. Сны были сладкими?

Я могла только молча смотреть на него, открыв рот. Я обвела взглядом комнату. Всё было из камня, дерева, дорогих тканей. В огромном камине потрескивали дрова. В окна, настоящие, огромные, с витражными вставками, лился солнечный свет. Я кажется была королевой. А он — королём.

— Я… — я попыталась что-то сказать, но голос сел.

— Всё в порядке, дорогая? — его брови поползли к макушке от беспокойства. Он сел на край кровати и обнял меня. — Ты как будто увидела привидение.

В этот момент дверь снова открылась — на этот раз без стука. В проёме возникла высокая, стройная, до боли знакомая фигура. На ней был не застиранный домашний халат, а роскошное платье из тёмно-зелёного бархата, а волосы были убраны в сложную причёску, украшенную жемчугом и серебром. Это была она. Моя свекровь. Елена Сергеевна. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, по Вадиму, по его руке, обнимающей моё плечо.

— Доброе утро, матушка, — Вадим обернулся и улыбнулся ей, но в его улыбке я заметила лёгкую напряжённость.

Она не улыбнулась в ответ. Её глаза, как буравчики, впились в меня.

— Доброе утро, сынок, — сказала она сладким, но ледяным голосом. И затем, переведя на меня этот пронзительный взгляд, добавила: — Ванесса ещё в постели? А солнце уже высоко. Во дворце столько дел. И скатерть для сегодняшнего пира нужно проверить. Я не уверена, что служанки достаточно хорошо её вычистили. Нужен личный, так сказать, контроль.

И её губы тронула та самая, знакомая до слёз, язвительная ухмылка. Даже здесь. Даже во сне. Даже будучи королевой, я не была от неё в безопасности.

И от этого осознания по моей спине пополз ледяной, абсолютно не королевский ужас.

Я застыла, впившись взглядом в ту, что стояла в дверном проёме, облачённая в бархат и презрение. Мой мозг отказывался воспринимать происходящее, цепляясь за память о старом продавленном диване и запахе дачной пыли. Но ледяной взгляд моей свекрови, который, казалось, мог заморозить пылающие угли в камине, был до боли знакомым и осязаемым. Это не был сон. По крайней мере, не такой сон, к которым я привыкла. Это было нечто иное, пугающее своей реальностью.

— Ванесса, милая, ты что, немая? — голос Елены Сергеевны прозвучал сладко, но с едва уловимой ядовитой ноткой, предназначенной исключительно для меня. — Или корона слишком тяжела для твоей головушки с утра?

Я почувствовала, как рука Вадима на моём плече непроизвольно сжалась. Здесь, в этом мире, он явно чувствовал себя королём, но его мать всё ещё оставалась его матерью.

— Матушка, пожалуйста, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость, оттенок застарелой привычки умиротворять. — Ванесса только что проснулась. Дайте ей прийти в себя.

— О, конечно, сынок, конечно, — она сделала несколько шагов вперёд, и её платье зашуршало тяжёлым, дорогим шорохом. Её глаза, холодные и всевидящие, скользнули по мне с ног до головы. — Мы же все хотим, чтобы наша королева выглядела… достойно. Особенно перед пиром в честь прибытия герцога Лотарингского. Кстати, о пире. Скатерть. Та самая, с золотом. Мне кажется, или на уголке осталось пятно от вчерашнего вина? Придётся перестирывать. Или заменить. Благо, у меня в сундуках есть пара запасных. Не столь роскошных, конечно, но хотя бы чистых.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, что-нибудь про то, что её запасные скатерти могут и подождать, но из горла вырвался лишь странный, хриплый звук. Я не могла говорить, мысли путались, перемешиваясь с обрывками воспоминаний о вчерашнем скандале на даче. «Чтоб вас вместе с этой дурацкой скатертью!» — кричала я тогда. И вот пожалуйста.

— Дорогая, ты в порядке? — беспокойство в голосе Вадима прозвучало искренне. Он прикоснулся ко лбу тыльной стороной ладони. — У тебя глаза странные. Ты не заболела?

— Она просто не выспалась, — тут же отрезала свекровь. — Вероятно, допоздна зачитывалась романами при свечах. Вредная привычка, кстати. Портит зрение. Тебе стоит приказать своим служанкам отбирать у неё книги по вечерам, Кристоф.

Я наконец смогла сделать глубокий вдох, посчитала до десяти. Это немного привело меня в чувство.

— Я… я в порядке, — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Просто… странный сон.

— Сны — это порождения тревожного ума и переедания, — философски изрекла Елена Сергеевна, подходя к окну и с лёгкой брезгливостью поправляя идеально ровную складку тяжёлой портьеры. — Тебе следует избегать тяжёлой пищи на ночь, милая. И беспокойных мыслей. Хотя со вторым, полагаю, сложнее.

Я не знала, что делать. Что говорить. Я была актрисой, заброшенной на сцену в середине спектакля без знания роли, реплик и даже названия пьесы. Ванесса? Почему Ванесса? Моё имя — Даша. А кто такая Ванесса? Королева? Жена Вадима? Я посмотрела на него. На его лицо, такое знакомое и любимое, но теперь обрамлённое непривычной бородкой и с золотым обручем на голове. Он смотрел на меня с таким искренним беспокойством, что сердце сжалось.

— Мне просто нужно… умыться, — сказала я, пытаясь выбраться из-под одеяла. Ноги были ватными.

— Разумеется, — свекровь обернулась ко мне, и на её лице расцвела сладкая, абсолютно фальшивая улыбка. — Я уже распорядилась, чтобы тебя ожидали в будуаре. Ирма сегодня немного приболела, так что её заменит Грета. Надеюсь, она справится с твоими… волосами. — Она ещё раз оценивающе посмотрела на мою растрёпанную гриву, и её взгляд выразил больше, чем она могла бы сказать.

Она кивнула нам с Вадимом, развернулась и вышла из спальни так же эффектно, как и появилась, оставив после себя шлейф дорогих духов и ощущение ледяного сквозняка.

— Прости её, — тихо сказал он. — Ты знаешь, как она бывает… настойчива. Особенно перед важными событиями. Герцог Лотарингский — наш ключевой союзник. Всё должно быть идеально.

Я отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вади… То есть, Кристоф, — произнесла я медленно, тщательно подбирая слова. — Ты ничего не чувствуешь? Странного?

Он нахмурился, его красивые, теперь такие царственные брови сдвинулись.

— Странного? В смысле? Ты уверена, что с тобой всё в порядке, Ванесса? Может, позвать лекаря?

Ванесса. Снова Ванесса. Похоже, для всех здесь я была Ванессой. А он… он явно не помнил ни дачи, ни яичницы, ни нашего вчерашнего разговора на крыльце. Он смотрел на меня с любовью и заботой, но не видел меня. Он видел её. Королеву Ванессу.

У меня закружилась голова. Это точно не сон. Это было что-то другое. И самое ужасное, что она была здесь. Со мной. А она, чёрт возьми, помнит всё? Или это лишь совпадение, что её язвительность достигла такого космического уровня, что просочилась даже в мой сон или не сон? Нет, это было нечто иное.

— Нет, не надо лекаря, — поспешно сказала я, опасаясь, что какой-нибудь местный шарлатан пропишет мне кровопускание или клизму из целебных трав. — Просто… сон. Правда, очень яркий.

Я решила пока играть по правилам этого абсурдного театра. Смотреть, слушать и пытаться понять, что здесь происходит.

— Хорошо, — он всё ещё выглядел озабоченным, но улыбнулся. — Тогда я позволю тебе привести себя в порядок. Герцог будет только к вечеру, так что у нас есть время. Я распоряжусь насчёт завтрака.

Он поцеловал меня в лоб и вышел, оставив меня наедине с нарастающей волной сюрреалистичного ужаса. Я была королевой. В замке. У меня муж-король, который не помнил, кто я такая на самом деле. И тут же была моя свекровь, которая, казалось, помнит всё.

Спустя несколько минут дверь приоткрылась, и в комнату робко вошла молоденькая девушка в простом, но опрятном платье и белом чепце.

— Ваше Величество? — тихо произнесла она. — Я… я Грета. Мне поручено помочь вам одеться. Если я, конечно, смогу… я знаю, что мадам Ирма…

Она выглядела напуганной до смерти. Я посмотрела на неё и вдруг почувствовала странное родство. Мы были в одной лодке — обе в ужасе от того, что творилось вокруг.

— Входи, Грета, — сказала я, и мой голос наконец приобрёл хоть какую-то твердость. — Всё в порядке.

Последующие час или два пролетели как в тумане. Меня отвели в смежную комнату — будуар, как его назвала свекровь, — где стояла мраморная раковина с кувшином тёплой воды и лежали полотенца. Грета, дрожащими руками, помогала мне снять ночную рубашку и надеть невероятно сложное сооружение из нижних юбок, корсета и платья. Платье было из тяжёлого тёмно-синего бархата, расшитого серебряными нитями. Оно было невероятно красивым и невероятно неудобным. Корсет туго стягивал рёбра, напоминая, что красота требует жертв, и жертв немалых.

— Вдовствующая королева распорядилась, чтобы вы надели именно это платье сегодня, — робко прошептала Грета. — Она сказала, что синий цвет… подчёркивает бледность вашей кожи, но что с этим уже ничего не поделать.

Я фыркнула. Да, это была точно она. Та же самая.

Пока Грета возилась с моими волосами, пытаясь уложить их в какую-то сложную причёску с помощью шпилек и сетки, усыпанной мелкими жемчужинами, я пыталась осторожно выведать у неё информацию.

— Скажи, Грета… а вдовствующая королева … она часто так… активна по утрам? — спросила я, глядя на наше отражение в огромном зеркале в золочёной раме.

Девушка вздрогнула, чуть не уронив шпильку.

— О, Ваше Величество… королева Елена… она всегда внимательна к деталям. Очень… очень внимательна, — уклончиво ответила она, её глаза испуганно забегали.

— А король? Он всегда такой… добрый? — продолжала я допрос.

— Его Величество? О да! — её лицо посветлело. — Он справедливый и добрый правитель. Все его любят. И… и он очень вас любит, Ваше Величество. Это все знают.

Это было хорошей новостью. По крайней мере, здесь он был хорошим парнем. Жаль только, что любил он не меня, а какую-то Ванессу.

Когда я была наконец одета, причёсана и напудрена, я с трудом узнала себя в зеркале. Смотрела на меня не Даша, измученная вечными разборками со свекровкой, а незнакомая, бледная особа в дорогом платье и с высокой причёской. Только глаза были мои — растерянные и напуганные.

Меня отвели в небольшую солнечную комнату с круглым столом, где уже был сервирован завтрак. Вадим ждал меня. Он встал и улыбнулся. Он был уже одет в камзол и бриджи, и выглядел настолько естественно в этой одежде, что у меня снова закружилась голова.

— Вот это да, — прошептал он. — Ты выглядишь потрясающе.

Мы сели завтракать. На столе были груши с мёдом, свежий хлеб, сыр и какой-то сладкий напиток, похожий на вино, но менее крепкий. Я ела автоматически, почти не чувствуя вкуса, и слушала, как Вадим рассказывает о предстоящем визите герцога, о каких-то договорах, об охоте. Я кивала, делая вид, что понимаю, о чём речь. Мои мысли были далеко. Они были в другом мире, на даче, где я оставила своего настоящего, не королевского мужа и свою старую, не бархатную жизнь.

Вдруг он замолчал и положил свою руку на мою.

— Ты правда в порядке, Ванесса? — спросил он снова. — Ты кажешься такой… рассеянной. Может, всё-таки вызвать лекаря?

— Нет, — я покачала головой и попыталась улыбнуться. — Просто… много мыслей.

— Не волнуйся из-за герцога, — он улыбнулся ободряюще. — Всё будет хорошо. Я буду рядом.

В этот момент в комнату снова вошла Елена, чтоб её, Сергеевна. Она была уже в другом платье — чуть менее парадном, но не менее дорогом. Её взгляд мгновенно оценил стол, мою тарелку, моё платье.

— Я вижу, ты всё же решила надеть синее, — произнесла она вместо приветствия. — Надеюсь, Грета хоршо справилась. Хотя, конечно, работа не уровень Ирмы. Видна дрожь в руках. — Она подошла к столу и взяла с моей тарелки половинку груши, осмотрела её и положила обратно. — Слишком спелая. Слугам нельзя доверять выбор фруктов. Они берут то, что подпорчено, надеясь, что мы не заметим.

— Матушка, всё прекрасно, — мягко, но твёрдо сказал Вадим. — Пожалуйста, не беспокойся.

— Я должна беспокоиться, сынок, — она посмотрела на него поверх очков, которые вдруг появились у неё в руке. — Кто, если не я? — Затем её взгляд снова упал на меня. — Кстати, о скатерти. Я проверила. Пятно действительно есть. Придётся брать запасную. Ту, что с синими птицами. Она, конечно, проще, но чиста. Надеюсь, герцог не сочтёт это знаком пренебрежения.

Синие птицы. Синее платье. Она делала это нарочно. Она играла со мной, как кошка с мышкой. Она знала. Я была в этом абсолютно уверена. Она помнила всё: и дачу, и яичницу, и наш скандал. И теперь она наслаждалась моментом, демонстрируя мне, что даже здесь, в королевстве, она держит всё под своим контролем. Она была королевой этого замка, а я — лишь неловкой временщицей на троне.

Я посмотрела на неё, на её самодовольное лицо, и почувствовала, как старая, добрая злость начинает медленно пробиваться сквозь налёт растерянности и страха. Она была права в одном. Герцог Лотарингский, кто бы он ни был, не должен был увидеть меня растерянной и побеждённой.

Я медленно выпрямила спину, чувствуя, как туго швы корсета впиваются в тело. Отпила глоток из кубка и посмотрела на неё прямо.

— Синие птицы будут прекрасны, матушка, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно и холодно. — Они отлично сочетаются с моим платьем. Создадут нужный… ансамбль. Не правда ли?

На её лице на мгновение мелькнуло удивление. Она явно ожидала, что я буду и дальше молчать и трястись. Затем её губы снова сложились в тонкую, ядовитую улыбку.

— О, конечно, милая, — прошипела она. — Ансамбль. Как раз то, что нужно. Раз уж мы заговорили о предстоящем приёме, — её голос стал сладким, как мёд, — не помешало бы повторить основы этикета. После того позорного инцидента на прошлом пиру, когда наша милая Ванесса… — она сделала театральную паузу, давая нам прочувствовать весь ужас предстоящего признания, — …двигалась по залу, словно упитанная гусыня, которую вот-вот отправят на фуа-гра, стоит освежить в памяти основные па. Мы не можем позволить себе очередной скандал. Герцог Лотарингский человек строгих правил.

У меня перехватило дыхание. Упитанная гусыня?! Я открыла рот, чтобы высказать ей всё, что я думаю о её манерах и гусынях, но Вадим опередил меня.

— Матушка, — его голос прозвучал твёрдо, с той самой властной ноткой, которая так поразила меня утром. Он отодвинул свой стул и встал, и его рост вдруг показался мне внушительным. — Это совершенно излишне. Ванесса прекрасно справляется. На том пиру было душно, и вино, если ты не забыла, оказалось крепче, чем обычно. Вины моей жены нет в том нет. Я не позволю, чтобы её унижали уроками там, где в них нет нужды.

Я смотрела на него, и во мне загорелась маленькая, тёплая искорка надежды. Вот он. Мой муж. Тот, который мог бы вот так вот вступиться за меня и на даче, а не прятаться за экраном телефона. Может, в этом мире он и правда был другим? Или просто роль короля обязывала его к твёрдости?

Лицо Елены Сергеевны стало похоже на маску. Лёгкая дрожь тронула её сжатые губы. Она явно не ожидала такого прямого отпора от сына.

— Унижают? Я пытаюсь предотвратить унижение нашего дома, Кристоф! Ты слишком мягок с ней! Любовь слепа, но придворные — нет! Они видят каждую её оплошность, каждый неверный шаг, и шепчутся за спиной! Ты хочешь, чтобы нас считали варварами?

— Я хочу, чтобы с моей женой обращались с уважением, — парировал он, и его глаза вспыхнули. — И я требую этого. От всех. Без исключений.

В воздухе запахло грозой. Они стояли друг напротив друга — король и вдовствующая королева. Я видела, как сжались его пальцы, и как её ноздри нервно расширились. Это была не просто ссора из-за меня. Это была борьба за власть. И я была всего лишь поводом.

Надо было что-то делать. Нужно было поддержать его, показать ей, что мы — команда. Я медленно поднялась с места, стараясь двигаться плавно, чтобы не подтвердить её теорию о гусыни. Корсет больно впивался в бока, но я выпрямилась во весь свой, как мне показалось, довольно-таки королевский рост.

— Милый, — обратилась я к мужу, вкладывая в голос всю нежность, на которую была способна в данный момент. — Твоя матушка, конечно, желает только добра. И если она считает, что мне нужна практика… — я повернулась к ней, и на моём лице расцвела самая сладкая, самая ядовитая улыбка, какую я только могла изобразить, — …то мы можем устроить небольшую репетицию прямо сейчас. Например, повторить танцы. Я слышала, на балах герцог обожает менуэт. Это ведь так, матушка?

Я видела, как её глаза сузились до щёлочек. Она поняла, что я не сдаюсь, а принимаю её вызов и поднимаю ставку. Она рассчитывала, что я расплачусь или затравленно замолкну. А я вместо этого предложила танцы.

— Менуэт? — она произнесла это слово так, будто это было название редкой и неприятной болезни. — Сомневаюсь, что ты помнишь хотя бы первые па, милая.

— О, я быстро учусь, — парировала я. — Особенно когда у меня такой… вдохновляющий наставник.

Вадим посмотрел на меня с лёгким недоумением, но затем его лицо озарила понимающая улыбка. Он уловил игру.

— Прекрасная идея! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Григорий! — На зов из-за двери тут же появился молодой человек в ливрее. — Распорядись, чтобы в Малом зале музыканты приготовились сыграть менуэт. Королева желает повторить танцы.

Лицо Елены Сергеевны стало совершенно непроницаемым. Она проиграла этот раунд, и она знала это. Отступать было некуда.

— Как пожелаешь, сынок, — произнесла она ледяным тоном. — Надеюсь, у нашей королевы действительно крепкие ноги. Менуэт требует выносливости. И грации, конечно же.

Малый зал оказался огромным помещением с высокими потолками, расписанными фресками, и зеркалами в позолоченных рамах. Музыканты — три скрипача и флейтист — уже ждали нас, смотря в пол с почтительными, но немного испуганными лицами. Видимо, новость о внезапной танцевальной репетиции уже успела обрасти слухами.

Елена Сергеевна уселась на небольшой стул, который подали ей слуги, исложила руки на коленях.

— Начинаем, — скомандовала она, не глядя на музыкантов. Те засуетились, и через мгновение зазвучали первые плавные, чёткие ноты менуэта.

Вадим галантно протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и уверенной. Он улыбнулся мне ободряюще.

— Не волнуйся, — прошептал он. — Просто следуй за мной.

Я кивнула, сглотнув комок нервного напряжения. Я танцевала последний раз на собственная свадьбе, и то это был простенький вальс. Менуэт же казался мне сложнейшей хирургической операцией, где каждый шаг, каждый взмах веером, каждый наклон головы имел значение.

Мы начали двигаться. Первые шаги я сделала неуверенно, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд свекрови. Я старалась повторять за Вадимом, копировать его плавные движения, но мои ноги путались, а юбка цеплялась за его шпоры.

— Спина прямее! — раздался скупой комментарий с места главного судьи. — Ты не крестьянка на поклоне у герцога!

Я выпрямилась, стиснув зубы.

— Па — короче! Ты скачешь, как коза! Это танец, а не соревнование по бегу с препятствиями!

В груди стало жарко. Ярость, знакомая ещё с дачных времён, начала подниматься, согревая меня изнутри и прогоняя остатки страха.

— Веер! Держи его выше! Не как сковородку!

Вот тут у меня ёкнуло. Сковородка. Это было уже слишком. Это был прямой намёк.

Музыка продолжала течь. Вадим пытался вести меня, его глаза говорили: «Не обращай внимания». Но я уже не могла не обращать.

На следующем повороте, когда мы снова прошли мимо её стула, она не выдержала:

— Рука! Куда ты девала руку? Она должна лежать на руке партнёра легко, как птичка, а не висеть мёртвым грузом, словно…

— Словно половник? — я закончила за неё фразу, не останавливая движения.

Музыка захлебнулась. Скрипки взвизгнули и умолкли. Вадим замер на месте, смотря на меня с изумлением. Музыканты застыли, боясь пошевелиться.

Елена Сергеевна медленно поднялась со своего стула. Её лицо было бледным.

— Что ты сказала? — прошипела она.

Я вышла из объятий Вадима и сделала шаг к ней. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я больше не боялась.

— Я сказала, что, возможно, мне стоит взять в руки не веер, а половник, — мой голос звучал на удивление ровно. — Я думаю, герцог скорее простит королеве неидеальный менуэт, чем вы, матушка, уймёте своё высокомерие. Я готова к приёму. А вы?