В мареве марейвы

Гутрун накрыла сырыми ветвями валежника догорающие угли костра. Она не замёрзла, хоть и сидела неподвижно уже полночи — яркий полумесяц висел прямо над головой. Что-то изменилось за мгновение до того, как она вернулась из марейвы. Это Хаук. Принёс на чёрных крыльях вести, и, раз потревожил её, — важные, срочные. 

Ворон приземлился с другой стороны задымившего кострища, разметав пепельные хлопья, и вышел из полумрака не торопясь, распираемый важностью собственной миссии. Гутрун спрятала улыбку: Хаук тот ещё лицедей. Но тревогу, исходящую от него, почувствовали даже Бернт и Рерик — подняли с лап головы и навострили уши. 

— Гер-р-хар-р умер! — баском проговорил Хаук и, повернув голову, посмотрел на Гутрун одним глазом. — Ульвар-р бродит. Гуд-да зовёт. Гор-ре. 

— Не медведь ли забрал жизнь Герхарда? — озвучила Гутрун внезапную догадку. 

Ворон подолбил клювом по земле в знак согласия. 

Утром ушедшего дня она слышала гнев большого зверя. На охоту ли вышел Герхард или случайно нарвался на властелина земель — теперь не важно. Его род, племище осталось без вождя, а наследник — Ульвар — не может его сменить, потому что и с ним произошло недоброе. «Бродит», — сказал ворон, значит, жив ещё. 

— Что ещё за Гуда? 

Женщину, что правила с Герхардом, звали Инга, она приходилась ему матерью. Властная, безжалостная старуха, которую боялся и сам Герхард, хотя перед ним склоняли головы вожди всех поселений на тысячи вёрст вокруг. 

— Дур-ра! Гуд-да! 

Хаук прав: кем бы эта Гуда ни была, а вызывать Гутрун в обход Инги — глупость, которая может оказаться и смертельной. 

До селища рукой подать. Если тронется сейчас, к утру будет на месте. Но Гутрун не спешила. Уже две луны минуло, как она решила не вмешиваться более в жизни людей, как бы не просили. Две луны как она идёт на Север, к скалистым берегам, где ждёт её последнее пристанище — обитель Матери Земли, владычицы всех, у кого бьётся сердце, и заступнице от бед. Матерь приходила к ней в марейве и звала. Посвятить остаток жизни служению самой мудрой и справедливой — это ли не завидная судьба? 

Хаук знал это, и всё ж принёс плохие вести. На протяжении двух лун молчал, уважая её решение, а теперь ставит перед выбором. Зачем? Или не ставит, а прямо говорит: мимо не пройти, Гутрун. Происходящее важней. Слишком многое зависит от твоего вмешательства. 

Так кого слушать: ворона или сердце? 

— Свар-ра! — громко каркнул Хаук в ответ на её мысли. 

Он прав. Будет свара — Герхард удерживал племена от междоусобиц где мечом, а где и взимаемой мздой вот уже две дюжины лет. Инга за его плечом питала богов кровью. Но без силы Герхарда и Ульвара её могущество иссякнет, и рано или поздно другие вожди заберут власть. Ну и что. Так всегда было: сильный побеждает. Для чего богам впутывать в это Гутрун? 

Костёр перестал дымить и разгорелся. Зима шало приплясывала ранней метелью, припорашивала снежной крупой, баловалась, пощипывая за щёки, готовилась усыпить мир морозным дыханием. 

У Инги времени лишь до весны . 

Гутрун взяла бубен, ударила. 

Дум-м-м-м… — разнёсся по тайге его голос, звонко и протяжно. И под это неумолкаемое «ум-м-м-м» Гутрун снова погрузилась в марейву. 

В марейве пространство и время едины. Это место, где нет прошлого и будущего, где настоящее — лишь миг. Да и не место это вовсе. Тут нет тела и разума, зрения и слуха, есть только ощущение мгновения бытия здесь и сейчас. Где смертному не место — не потому, что ему не рады, ведь пространство равнодушно, но потому, что здесь свои законы, и если их не знать и не соблюдать, можно заплутать и не вернуться ни в этот мир, ни в какой иной, перестать существовать, навсегда затеряться в нигде. 

Гутрун пребывала в марейве затаившись. Она лишь наблюдала, но и этого было довольно: марейва открывала многие тайны, или то, что люди считали тайнами: погода, урожаи, отёлы, войны, жизни и смерти. В этот раз марейва ответила, что место Гутрун в семье Ульвара. 

Как ни хотелось, но с волей богов не поспоришь. С последним звуком бубна Гутрун запрягла волков в нарты и тронулась в путь. 

Сквозь лес из вековых сосен и елей, по замерзшей земле несли ее верные волки. Хаук указывал путь. Зоркие глаза легко находили нужные тропы, не укрытые еще как следует снежным покровом. И ни одна живая душа, будь то соплеменники Бернта и Рерика, или хитрые лисы, не встали на их дороге.   

Гутрун давно так не лихачила, но сейчас, взволнованная предстоящим, залихватски посвистывала, подгоняя и так вихрем мчавшихся друзей. Торопилась. 

*** 

Селище встретило их молчанием, запахом крови и костров. Сонная заря лениво высветлила горизонт. Ворон, летевший в дозоре, сел на плечо Гутрун — любимое место. От Бернта и Рерика, разгорячённых бегом, за версту веяло опасностью, и ни одна шавка в посёлке не посмела подать голос. 

Гутрун остановила нарты на границе земли Герхарда. Не трудно было определить её — околица размахнулась на вёрсты, опоясала и пашни, и лес, по-зимнему чернеющий за лугом, припорошенным первым снегом. Инга обозначала границы где изгородью, а где и столбами, заставила уважать все племища на тысячу верст вокруг. 

Гутрун распрягла волков и гикнула, давая им свободу, а сама с вороном на плече прошла в длинную избу.