В моей любви прошу винить Кристину М.

Представление начинается задолго до официальной премьеры — театральное, не цирковое. Хотя в этом я уже совсем не уверена: череда нелепых совпадений накаляет закулисье до предела, и это не отпускает меня последние дни. Словно кто‑то — к сожалению, совершенно конкретный — методично заявляет о своих планах и блокирует последние пути отступления.

Дверь в директорский кабинет распахивается с грохотом, несвойственным этому оплоту тишины и порядка, и в помещение врывается Даниил Ярцев, звезда публики и моя головная боль, обещающая весь мир и совершенно ничего. От него до сих пор пахнет сценическим гримом и дорогим парфюмом — терпким, с нотками ветивера, который вмиг заполняет душное помещение и вынуждает дышать через раз, чтобы не утонуть в нём снова. Воспоминания ещё не остыли, как и моя кожа от его прикосновений, а вот сам виновник разгорается только больше.

Даже в гневе мужчина выглядит до неприличия эффектно: тёмно‑русые волосы в идеальном беспорядке, сценический пиджак чуть сдвинут на плече, из‑под лацкана выглядывает смятая атласная подкладка. Глаза горят тем самым праведным огнём, от которого у девушек подкашиваются ноги.

У меня — нет. Потому что этот самый огонь — лишь дешёвая подделка, прячущая далеко не любовь или страсть, а уязвлённое самолюбие, раздутое до планетарных масштабов.

Ярцев широко шагает к столу директора, швыряет на тщательно отполированную столешницу белые перчатки — те самые, от костюма, который для него едва ли не перешивали, — и всем своим недовольным видом вынуждает меня улыбнуться. Эта игра для двоих на его условиях: он провоцирует, мастерски испытывает на прочность, желая разорвать дистанцию, оказаться так близко, чтобы не осталось места для слов.

И сейчас я лишь тихо захожу следом и прикрываю дверь — этот акт трагикомедии подготовлен специально для меня, чтобы показать свою власть.

— С ней невозможно работать! Мельникова постоянно ошибается и явно хочет оставить меня лысым или психически неуравновешенным, — его голос громом прокатывается по кабинету и оседает тяжестью в звенящей тишине. — Уверен, вы в состоянии оценить риски и избавиться от проблемы.

Миронов Александр Ильич, скромный директор служителей Мельпомены, машинально проводит рукой по лысине, затем нервно поправляет очки — своё смятение даже не скрывает, да и явно нелестный комментарий о будущей причёске ведущей звезды задел его за живое. Я вижу, как он мечется между желанием угодить прославленному актёру и не обидеть добросовестного сотрудника в моём лице. На немое «Ну почему опять я?» в его взгляде я смотрю так же жалостливо, едва сдерживая смех.

Почему я? Какие ошибки совершила? Ответ слишком прост и неприятен, чтобы озвучивать его при начальнике. Потому что всё началось с того вечера, когда он переступил черту, которую сам же и обозначил.

Я скашиваю взгляд на разгневанного Ярцева в ожидании его честной претензии, но под тяжёлое молчание отвечаю буднично, идеально ровным тоном, будто обсуждаю планы на выходные:

— Ничего особенного, Александр Ильич. Перед выходом Даниил решил, что его не устраивает укладка, и попросил изменить. Видимо, опять не так, после чего принял это как личное оскорбление, за которое вы должны меня уволить сегодня же.

Ярцев резко вдыхает, сжимает кулаки. Не руки — ручищи в сравнении с моими: такой точно зашибёт с одного удара, если захочет. Или хуже — прижмёт к стене, не оставив и шанса на побег, и будет целовать до потери пульса, даже если вокруг всё будет рушиться к чертям, пляшущим в каждом его взгляде. Точно так же, как уже случалось.

Но не надейся, Ярцев. Я не из тех, кто падает в обморок от твоего внимания или суммы на банковском счёте. Мне нужно намного больше, чем ты можешь подумать.

— Думаешь, твои издёвки что‑то изменят? — он делает ещё шаг, его ладонь замирает в паре сантиметров от моего плеча — достаточно близко, чтобы тело ощутило его касание даже без лишнего напоминания, но слишком далеко, чтобы заставить меня потерять терпение.

Миронов озадаченно переводит взгляд на Ярцева, я отступаю подальше от источника угрозы, но атмосфера накаляется всё уверенней. Если бы мы были с ним наедине, то наверняка всё закончилось бы иначе — это подтверждает один только яростный взгляд, на секунду скользнувший по моим губам и всё ниже — к груди, где, скрытый лёгкой тканью, ещё виднеется след от его укуса.

— Я просто выполняю свою работу, а вы, Даниил, видимо, не умеете держать себя в руках.

Улыбаюсь вежливо, профессионально, так, что он едва ли не кипит от злости. А ведь бедный начальник даже не подозревает, насколько его дорогое дарование несдержанно — он только умоляюще смотрит на меня, явно пытаясь призвать к голосу разума и не спорить с тем, кто в этих стенах явно нужен больше, чем я.

— Мельникова, а ты не охренела?!

Александр Ильич думает громко — шепчет что‑то себе под нос, я даже, кажется, слышу, как со скрипом вращаются шестерёнки в его голове под тихий шелест бумаги. Миронов уже в который раз выравнивает стопку сценариев, машинально перебирая края листов, будто этим хоть как‑то может упорядочить хаос в голове.

А мне… мне даже смешно. Почти. Потому что за этим гневом скрывается что‑то ещё. Что‑то, от чего хочется шагнуть назад, но я не позволяю себе, зная последствия. Потому что этот самый звёздный — бессовестно зазвездившийся актёр, знаменитый мажор и любимец публики — бесится из‑за меня. Из‑за того, что я не спешу бежать за ним, не становлюсь в список опьянённых любовью дур, даже если видела самые тёмные его времена.

Директор прокашливается, пытаясь сгладить ситуацию, но его слова звучат жалкими поддавками и расшаркиваниями перед Ярцевым:

— Даниил, может, это просто случайность? Кристина — отличный специалист, у неё никогда не было нареканий… Сколько лет трудимся на благое дело, милая? — его взгляд, полный немой просьбы, скользит ко мне. — Четыре? Пять?

— Четыре. В этом году будет ровно.

— Случайность?! — Ярцев резко поворачивается к нему, забыв даже схватить меня. — Она делает это специально! Я знаю!

Правда проста: дело не в причёске, не в качестве моей работы и даже не в моём характере. Я прекрасно умею держать дистанцию с проблемными коллегами и мило улыбаться им в спину, а ещё — отказывать особо наглой породе мужчин, считающих себя центром вселенной. Даже если просят очень настойчиво, страстно и…

Нет, остальное точно сейчас неважно.

— Александр Ильич, — голос звучит мягко, как вообще возможно среди этого бреда, — если Даниил считает, что я не справляюсь, давайте проверим. Сегодня вечером у нас спектакль с ним в главной роли. Пусть он сам оценит мою работу ещё раз, может, даже при вас. Если найдёт хоть один недочёт — уйду по собственному.

Ярцев вот‑вот закипит: щурится в мою сторону, и в его взгляде так и плещется обещание наказания и жаркой расплаты, от которой у меня перехватывает дыхание. Длинные пальцы сжимаются на краю стола до хруста суставов, словно это может быть моя шея — и обязательно вслед за обжигающим «Ты сама этого хотела» прямо в кожу. Так и хочется позлить его ещё больше, заставить потерять контроль, увидеть, как его самообладание рассыпается в прах…

Но перед начальством надо быть скромной и тихой — той, кто за сущие копейки трудится во имя искусства и думает исключительно о добром и вечном.

— Хорошо, Мельникова, — цедит мужчина сквозь зубы, не дав Миронову вставить и слова. — Посмотрим, как ты выкрутишься.

— Не переживайте, Даниил. Я обещаю, что сделаю всё как надо. Даже для того, кто этого не ценит.

— Ну, раз так… — Александр Ильич снимает очки, потирая переносицу. — Коллеги, оставьте эмоции. Даниил Алексеевич должен вжиться в образ, а вы, Кристина, заняться эскизами. Игорь жаловался, что сроки подходят к концу.

Ярцев не отводит от меня взгляда. В глазах его вспыхивает что‑то новое — не просто злость. Нечто жгучее, готовое устроить пылающий ад прямо здесь и сейчас и напомнить обо всех моих грехах, в том числе и с ним. Он уже открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь стучат, крайне суетливо и своевременно.

— Александр Ильич, через пять минут начало… — сбивчиво мямлит помощник режиссёра, высунув голову в приоткрывшуюся дверь.

Даниил наконец отворачивается, но перед этим я успеваю заметить его уверенность, что на этот раз я так просто не отделаюсь. Его губы едва заметно кривятся в ухмылке — будто он уже представляет, что сделает со мной в опустевшей после спектакля гримёрке.

Это ещё не конец.

Только начало.

Я просыпаюсь от звона будильника — ровно в 6:30. Никаких исключений, потому что любое опоздание может испортить мою слишком идеальную репутацию и лишить работы при худшем раскладе. В комнате ещё темно, за окном лишь уныло сереет. На душе — ничуть не легче, и только что‑то горячее — увы, пока не горячительное — может привести меня в чувство.

Моя «двушка» недалеко от метро — сносно, чтобы жить, но слишком скромно, чтобы звать гостей. Кухня маленькая, тесная, с потёртыми обоями, которые впитывают в себя все утренние разочарования и похождения двоюродной сестры. Пустые бутылки из‑под лимонада на полу (я мысленно перекрещиваюсь: только бы правда лимонад), сковородка с чем‑то сгоревшим в угли на плите. Запах гари смешивается с приторным ароматом дешёвых духов — будто кто‑то попытался замаскировать вину.

Я даже боюсь предположить, где эту ночь провела Алина и что за шедевр кулинарии пыталась готовить. Она опять не ночевала дома. Пришла под утро? Или всего лишь несколько минут назад?

Из гостиной доносится стон бедной и несчастной жертвы индустрии развлечений — я даже не успеваю налить чай, чтобы побыть наедине с самой собой.

— Алина, — зову негромко, заглянув в гостиную. — Ты там жива?

Сестра ворочается, натягивая на голову плед. Теперь торчат только её ноги с ярко‑синим педикюром, но я замечаю всё: блестящий топ, слишком короткие шорты, взлохмаченные в мочалку волосы. Страшно представить, как она смогла это сотворить за несколько часов — и ещё хуже пытаться представить, в какой компании. Впрочем, о некоторых деталях её похождений знать действительно не хочется.

— Кри‑и‑ис, ты чего так рано? — голос хриплый, недовольный, будто это я поила её всю ночь. — Дай поспать! Башка раскалывается…

— Мне через полчаса на работу. А у тебя через месяц подготовительные курсы. Пора бы начать готовиться, пока твои родители не заявились с проверкой.

Алина что‑то бурчит в подушку, ворочается, но на меня смотрит с затаённой надеждой. Но нет, дорогая, я ничем не смогу тебе помочь: я и так сделала большое одолжение, пойдя на поводу родни и впустив тебя к себе. И ведь не хотела до последнего — сжалилась, когда её мать, тётя Марина, пообещала давать деньги на кормление и содержание дорогой кузины. Только заранее не уточнила, что не мне — ей, и они уйдут далеко не по назначению.

— Да ладно, не занудствуй! — Алина с бодростью зомби поднимается, болтая ногами. — Я всё успею. Ещё целый месяц впереди, и сегодня вечером как раз придёт репетитор. Ты же помнишь?

Я молча кладу заранее заготовленные три тысячи на тумбу, и сестра с ястребиной скоростью мнёт их, засунув в карман.

— Супер! Сегодня как раз у Лерки…

— Это на репетитора и пособие для подготовки, — говорю спокойно, словно эта повторяющаяся сцена абсурда мне ещё не опостылела окончательно. — Не забудь позвонить в колледж. Узнай, что нужно из документов.

Она морщится, потирая виски. Ну а что хотела? Тусоваться — тоже наука. Если не знаешь, как сделать это разумно, то будь добра — терпи последствия.

— Ну ма‑а‑ам…

— Я не мама. И не папа. Я твоя сестра, которая платит за эту квартиру и твою подготовку, пока ты пытаешься нагуляться.

Алина отмахивается, шустро перемещаясь в кухню, и уже хлопает дверцей холодильника.

— Ты слишком серьёзная, — констатирует она, отпивая молоко прямо из бутылки. — Систер, тебе бы расслабиться, отдохнуть. Давай со мной сегодня? Будет просто улётная вечеринка! У Лерки там парень работает, так что мы…

Я молчу — нет смысла отвечать. Она всё равно не поймёт, потому что не хочет: в восемнадцать на максимум только подростковый максимализм, а не суровые будни в реальном мире.

В ванной я смотрю на себя в зеркало и не замечаю ни единого следа переживаний: нет синяков под глазами, светлые волосы лежат идеально прямо. Даже взгляд не выдаёт накопившейся усталости — тлеет остатками надежды, что рано или поздно всё закончится, и я снова буду спокойно жить одна. Всё ровно так, чтобы окружающие думали: «У неё всё в порядке», — когда она уже готова выть от серости будней.

Алина провожает меня, скрестив руки на груди и воинственно насупившись. Смотрит на мою блузку, которую явно хочет позаимствовать — судя по хитрому взгляду, — и что‑то планирует.

— И куда ты в этом? На свидание?

— На работу. Где ты, кстати, тоже должна быть, если не хочешь учиться.

— Да‑да, ученье — свет, — фыркает сестра. — Мученье какое‑то…

Она уходит, хлопнув дверью в гостиную. До выхода всего пять минут, и я опираюсь плечом о металлическую входную дверь, делая глубокий вдох. Стены будто давят, напоминая, что решать свои проблемы буду сама — никто не поможет, не пожалеет… И надо ли оно вообще? Ещё месяц — и не смогу платить за квартиру. Родители будут думать, что Алина учится, а она…

В метро я листаю приложение с вакансиями, но не нахожу ничего подходящего: или требуется опыта больше, чем есть, или график не совпадает, или платят копейки. Ради такого театр оставить я не готова — это всё ещё отголосок моей давней мечты. Не быть звездой — творить то, что тронет людей или хотя бы запомнится на очередном фото с подписью «Нереальная атмосфера».

Выхожу у театра через пару станций. Моросит дождь, серые тучи сковывают небо плотными рядами, но впереди — оно. Величественное здание с высокими колоннами, фигурной лепниной и пафосными афишами. Совершенно другой мир, где я — одно из звеньев системы под гордым названием «искусство», которое хотя бы на несколько часов своими пёстрыми костюмами и лицами даёт чувство покоя.

В гримёрке уже суетятся: массовка, пара коллег по «оружию», помощник режиссёра, который крутит роман с той рыженькой со вторых ролей. Лида, черноволосый ураган в цветастой юбке, тут же летит ко мне на всей скорости и порывисто обнимает.

— Кристинка, ты вовремя! — девушка оживлённо листает в телефоне последние новости и тычет ногтем в одну из них. — Смотри, кто у нас будет играть! Вчера Ильич подписал приказ, и в главной роли — Даниил Ярцев.

Я замираю. Ярцев. Фамилия звучит как удар обухом по голове: где‑то я уже видела это лицо. В афише? В соцсетях? Не помню. Но фото — однозначно эффектное: тёмные волосы, взгляд исподлобья, костюм, в котором он выглядит так, будто родился на сцене. Всё буквально кричит о грядущих сложностях в работе с этим звёздным экземпляром.

— Говорят, он сложный, — продолжает тараторить Лида, подтверждая мои мысли. — Но талантливый. Ты же знаешь, такие всегда… особенные.

Я киваю, но внутри — странное чувство. Будто я стою на пороге чего‑то, что уже нельзя будет отменить. Будто этот Ярцев — не просто новый актёр, а ещё и ворох проблем, предназначенный мне. Не потому что я особенная — потому что блондинка. Такая же, как и те, кто мелькает на кадрах рядом с ним.

Сегодня премьера нового сезона, внепланово перенесённого с осени, и в воздухе витает напряжение: все знают — пришёл он. Тот самый, покоривший северную столицу и не одну сотню женских сердец. Люда, кажется, единственная, кому всё равно, потому что даже я, обычно равнодушная ко всему вокруг, чувствую себя не слишком уверенно: хватает проблем, чтобы изображать вежливость перед ещё одним ненормальным.

Нормальным выходец из звёздной семьи явно не будет, что подтвердила куча слухов и сплетен, щедро вылитая на меня девчонками ещё со вчерашнего дня.

— Всем доброе утро, коллеги! Вдвойне замечательное, потому что у меня для вас отличная новость! — бодрый голос режиссёра бьёт набатом по душной комнате. — Позвольте представить: Даниил Ярцев, наш новый ведущий актёр.

Игорь отступает, и герой дня тут же ступает на импровизированную сцену.

Он входит неспешно, будто уже хозяин этих стен и всех его обитателей. Тонкая чёрная водолазка обрисовывает рельеф плеч, брюки сидят идеально — ни намёка на складку — и подчёркивают длинные ноги. В руках всего лишь папка со сценарием, но держится Ярцев так, словно это как минимум «Золотая маска». Показательно хорош, уверен в себе и слишком необычен для простых смертных — интересно, сколько моих аренд можно закрыть на одни его часы?

Наши взгляды сталкиваются на долю секунды — и я тут же опускаю глаза к кистям. Машинально поправляю их, по мягкому ворсу скольжу кончиками пальцев, пытаясь не думать о том, что этот мужчина всё равно цепляет, как бы я ни хотела этого признавать. Вот только совсем не хочется, чтобы он меня заметил — знаю этот тип, пожалуй, слишком хорошо: уверенные, привыкшие к женскому вниманию, считающие, что мир должен вертеться вокруг их… таланта, если не прямо на нем.

— Даниил, это наши волшебницы, — Игорь обводит рукой гримёрку, добродушно улыбаясь. Вот кто действительно счастлив — переманил звезду к себе в труппу и ни о чём больше не думает. — Кристиночка отвечает за грим. Людочка наколдует с костюмом всё, что пожелаете. Всё, что касается образов — через них. А остальные… Девчонки, дорогие мои, вы опять раньше всех?

Люда тут же сдаёт своих опоздавших подельников, я — вежливо улыбаюсь, пока Ярцев не поворачивается ко мне. Глаза — пронзительно‑зелёные, с тёмной искоркой, будто он знает какую‑то тайну, но не спешит делиться. Улыбается, словно оценивает. Смотрит, словно уже построил план.

— Значит, мы будем часто видеться, — голос низкий, с наигранной ленцой под стать расслабленной позе и походке — ко мне, всё ближе, опаснее, пока я почему‑то не могу поднять взгляд. — Или уже? В том баре, пару дней назад.

Я выдерживаю паузу, чувствуя, как внутри всё напрягается от дурного предчувствия. Видеться мы могли разве что в его снах, вот только упоминание бара заставляет слегка вздрогнуть. Но не мог же он… Нет, конечно, не мог. К бару я стараюсь не подходить, чтобы лишний раз не светиться.

— Даниил, возможно, вам просто показалось, — миролюбиво смотрю на мужчину и даже почти не боюсь услышать продолжение его истории. — У меня вполне типичная внешность, так что вы точно перепутали. Но я буду рада поработать с вами. Сделаю всё, что в моих силах.

Он делает шаг ближе, подходит практически вплотную. Ещё одно сканирование, наклон головы — всё, чтобы заставить меня поддаться. Должна признать — весьма умело. Лидка бы точно не устояла, если бы оказалась на моём месте при своих обстоятельствах: один взгляд, непрошенная близость, и она растаяла бы, как мороженое под жарким июльским солнцем.

— А мне кажется, ты всё прекрасно помнишь. Могу напомнить всё, вплоть до мельчайших подробностей: коктейли, танцы, твои стоны в моей постели.

Игорек неловко переминается с ноги на ногу, вытирает потные от волнения ладони о безразмерный свитер. Наш режиссёр — тот ещё экземпляр. Не зря девчонки называют его своеобразным: он тут власть, и всё равно поддаётся на чужие провокации и не может даже возразить.

— Даниил, давайте без…

— Всё в порядке, — перебиваю я, желая поскорее избавить от настойчивого внимания. — Если у вас есть пожелания по гриму — обсудим их позже. Профессионально. Без намёков.

В зелёных омутах на секунду вспыхивает нечто похожее на одобрение, будто я только что прошла негласный тест. Даниил отступает, поднимает руки в шутливом жесте сдачи:

— Как скажешь, красавица. Только не обижайся потом, если я буду слишком требователен.

Люда уже заинтересованно смотрит на меня, Свиридов кивает звезде на дверь. Всё почти как всегда — ничего нового. И если бы здесь была не я — например, Ирка, моя коллега по цеху — он бы также решил самоутвердиться за её счёт. Не зря же большая часть новостей об этом человеке носит исключительно скандальный характер: расставания, громкие романы‑однодневки, измены.

— С характером ваши девчонки, Игорь Сергеевич, — раздаётся за стеной, и мы с костюмершей невольно смеёмся, переглянувшись.

Все у нас с характером — от актёров до тружеников театрального тыла. Другие не выживают.

Вечер наступает слишком быстро, и я почти забываю о новом знакомстве за привычной рутиной. Пара станций в метро, пересадка, попытка не затеряться в толпе людей, спешащих домой — дорога до клуба проста и понятна мне вот уже как полгода благодаря приезду Алины. Не меняются только правила: не раскрываться, держать дистанцию, не давать зацепок, где работаю. Не хватало, чтобы пошли слухи в театре, да и клуб — тот ещё гадюшник, чтобы распространяться о личном.

Здесь совершенно другая жизнь: громкая музыка, неоновая подсветка каждого угла, запах алкоголя и целый ворох блестящего подобия костюмов. В гримёрке меня встречают как свою: Таня, одна из танцовщиц, кивает на пустующее место у зеркала и нетерпеливо машет рукой:

— Крис, садись скорее! Опять ты вся уставшая. Что, опять мелкая шалит? Или парень появился, спать не даёт?

Я только фыркаю, открывая ящик стола. На автомате достаю то, что понадобится для вечернего макияжа, и едва слышно выдыхаю. Младшенькая не просто шалит — вытворяет, так что до парня дело не доходит: сбежит, едва узнает, что периодически я выручаю проблемную родственницу.

— Ага, сто раз. Едва отбилась от толпы поклонников, — киваю, на автомате улыбаюсь, но обиды на Таню не держу — устала настолько, что спасти может только очень крепкий кофе или внезапное наследство в несколько миллионов долларов. — Потому вы без меня не справитесь. Кто‑то же должен следить, чтобы ваши ресницы и перья не отвалились посреди танца.

Она смеётся, прикрывает глаза, послушно выжидая, когда я закончу. Не лезет в душу больше, чем положено, и за это Таньке я крайне благодарна: она и сама отчасти такая же, только её терроризирует родной брат, оставленный родителями на временное попечение, пока те счастливо жарятся под солнцем где‑то в Турции. Эта брюнетка вообще одна из самых дружелюбных здесь: не дерзит, не строит из себя звезду, как…

Чёрт.

Ярцев. Сразу вспоминаю его и невольно вздрагиваю, но сияющие тени ложатся ровно, стрелки — идеально симметрично. Он никогда не посмеет испортить мою работу: ни лично, ни каким‑то жалким воспоминанием.

— Зря ты прячешься здесь, Кристюш. Ты яркая, с такой фигурой вообще бы быстро перешла работать с випами. Там знаешь какие деньги?

На секунду мне кажется, что Таня завидует. Не мне, а тем, кто работает с самыми забористыми клиентами — всегда извращёнными прилипалами. Правда, с большими кошельками, которые всегда готовы опустошить ради приятного развлечения в женской компании. И это ещё одна грань мира, частью которого я могла бы стать, если бы откинула глупую гордость. Хотя, скорее, уже её жалкие остатки, всё ещё трепыхающиеся в агонии.

— У меня уже есть работа. И она не здесь.

Она хмыкает, но не настаивает. Позволяет закончить образ на сегодня, довольно рассматривает получившийся результат. Скоро Тане выходить на сцену, и она заговорщицки подмигивает мне, когда слышит тихий скрип двери и явно видит нарушителя в зеркале.

— Смотри, но не пялься! — она вдруг наклоняется к моему уху, таинственно понизив голос. — Это был тот, в сером пиджаке. Не сводил с тебя глаз. Он вроде у бара сидел, в дальнем углу, где Костик обычно стоит. Присмотрись, дорогая. Он не постоянник, но явно при деньгах.

Когда Таня уходит, я остаюсь одна и выхожу в зал, потому что интерес побеждает. Вижу того самого «при деньгах»: лет сорока, с массивным перстнем и явно дорогими часами — внутри тут же поднимается волна неприязни, заставляющая спрятаться в гримёрку обратно. Девушка отчасти права — показушно богат и успешен, вот только взгляд такой, что быть облитой грязью кажется чище и приятнее.

Нарочно достаю телефон, чтобы унять премерзкие мысли, но всё снова идёт не так: уведомления на экране — три сообщения от Алины с разницей в несколько минут:

«Крис, я дома!»
«Ну почти…»
«Приду через час, честное слово!»

Я закрываю глаза. Час. Или два. Или снова — завтра утром. Может, стоит наконец рассказать её родителям? Или хотя бы своим?

— Кристин, сегодня к полуночи — особый гость, — перекрикивает музыку администратор, подкравшийся незаметно. — Нужно Жанну превратить в королеву. Сможешь задержаться?

— Конечно, — киваю, хотя внутри всё сжимается. Ещё час в этом мире — и я окончательно потеряю грань между двумя жизнями, соглашусь на непристойное предложение того серого пиджака…

Не сегодня. Но, видимо, когда‑нибудь обязательно.

Домой я возвращаюсь во втором часу с тяжеленной ношей в виде усталости и желания мгновенно уснуть на несколько дней. Ключ в замке с трудом проворачивается, лампочка в прихожей тревожно мигает, и в темноте слышны голоса из гостиной — смех Алины и чей‑то мужской баритон.

— О, систер! — сестра появляется в проёме, раскрасневшаяся, со смазанной красной помадой на губах, и поправляет задранную футболку под мой красноречивый взгляд. — Мы тут…

За ней маячит парень в расстёгнутой рубашке. Он улыбается, но в глазах читается настороженность, будто сейчас должен быть масштабный скандал. Только я здесь не строгий родитель, чтобы метать бисер перед свиньями: все мои уговоры на родственницу перестали действовать ещё пару месяцев назад, и я честно решила сберечь остатки нервных клеток.

— Это Макс, — торопливо продолжает Алина, но во взгляде испуг плещется всё сильнее. — Он… ну, друг. Помнишь, я рассказывала? Нас Аська познакомила на прошлой неделе, и мы в кино собирались сегодня, но…

«Друг» кивает, хоть не решается подойти ближе — зато тут же прижимает сестру к себе. По‑дружески, конечно: упираясь ей в поясницу возбуждением. Та даже слегка краснеет, выжидая, когда я наконец сорвусь.

— Не шумите хотя бы сегодня, — говорю ровно, скидывая туфли, и всё же решаю взять сумку к себе в комнату, на всякий случай. — Уже поздно. И не забудьте убрать за собой, когда подружитесь.

— Да‑да, конечно. Мы почти закончили. Просто досмотрим кино…

Я закрываюсь в своей комнате, скидываю одежду на стул. В тишине слышно, как за стеной смеются, звякают бокалами и перешёптываются. Видимо, фильм настолько скучный, что содержимое трусов этого залётного гостя куда интереснее.

Долго ищу наушники, чтобы погасить эту какофонию звуков, сажусь на кровать, смотрю на мигающий свет из‑под двери, который вскоре окончательно гаснет — лампочка в коридоре перегорела.

И я сегодня почти тоже.

Назойливая вибрация телефона не даёт спокойно поспать хоть пару часов перед репетицией — в седьмой раз за утро.

Экран заливает поток сообщений от матери. «Даниил, не забудь: завтра в 18:00 ужин с партнёрами. Ты в смокинге», — первый удар, мимо. «Мы обсуждали это ещё на прошлой неделе», — вдогонку, через пару минут. «Ты же понимаешь, что это не просто роль, это репутация твоего отца», — финальный, под дых. Будто мне не хватило вчерашних нравоучений длиною почти в час.

Бросаю телефон на покрывало, поднимаюсь, оглядываясь, чтобы оценить ущерб. Одежда на полу, бутылка из‑под подаренного отцом виски — пустая. Ни следа вчерашней… Не помню даже имени, не говоря уже о лице. В обрывочных воспоминаниях только заискивающий взгляд и декольте чуть ли не до живота — классически безотказный вариант на одну ночь.

Рассвет за окном смазанный, неровный, будто рисовал его слепой и криворукий, не знающий, как должно выглядеть небо. Зато новая квартира — как разворот лучшего журнала: минимализм, серые тона, панорамные окна с видом на город, смазывающийся в серо‑зелёное пятно в преддверии очередного никчёмного лета. Всё идеально. Всё бесит.

Даже тот самый журнал, где целая статья с центральным разворотом ни о чём рассказывает обо мне так, как выгодно стервятнице‑журналистке.

В ванной разглядываю своё отражение. Да, красавчик. Да, наследник. Да, «лицо семьи Ярцевых». Только вот мне от этого ни жарко ни холодно: фамилия даёт пропуск в жизнь, недоступную другим, но не обещает ни радости, ни успеха от начинаний. Как рабское клеймо — «будь готов, всегда готов». И я, в общем‑то, ни хрена не готов.

Кофе варю сам — чёрный, горький, с лёгкой кислинкой и ненавистью ко всему вокруг. Глотаю горячую жидкость, листаю уведомления: три приглашения на вечеринки, два предложения о сотрудничестве, одно от режиссёра, знакомого отца, — «хочу обсудить твой потенциал». Смешно. Мой потенциал давно расписали за меня чуть ли не до рождения и теперь вынуждают соответствовать, несмотря на мой «крайне возмутительный», как говорит мать, образ жизни.

Театр встречает меня тишиной: я нарочно приезжаю заранее, выключив телефон, — всегда, чтобы успеть побыть наедине с этим пространством, где хотя бы на время могу притворяться кем‑то другим. Не наследником, вынужденным держать лицо, а просто человеком без лишних обязательств, который занимается тем, что делает ему имя и признание.

Вот только папаша подсуетился и сюда: выдали личную гримёрку, обещали личного мастера по костюмам и гриму — особые условия для «особого таланта», как выразился Миронов, заранее явно подкупленный сладкими речами.

Только дойти до неё не успеваю — в приоткрытой двери общей гримёрки замечаю знакомый силуэт. Замираю, пытаюсь вспомнить имя или хоть что‑то, кроме раздражающего спокойствия. Как её? Екатерина? Карина? Дерзила так невинно, будто не боялась совершенно ничего.

Даже сейчас девчонка спокойно сидит напротив зеркала, красит ресницы, иногда смотря в телефон и морщась. Движения точные, размеренные — ни суеты, ни нервозности, будто мир вокруг просто не существует. Она не поднимает глаз на шум, когда я нарочито громко хлопаю дверью, но на мгновение вздрагивает, пустым взглядом уставившись в отражение.

— Даниил! Доброе утро! Что ищете?

Из угла тут же высовывается рыжая макушка — её коллега, судя по парику в руках и бейджу «Ирина» с припиской «стажёр». Более лёгкая добыча: эта улыбается, слегка краснеет, стоит мне улыбнуться в ответ, входя в помещение. Милое, невинное создание, хлопающее ресницами так активно, что должно взлететь, подходит ближе, беспокойно оглядываясь по сторонам. Ждёт подвоха от человека с дурной репутацией? Устроим.

— Ваш директор обещал мне личную гримёрку, — для пущей убедительности позвякиваю ключами, не отрывая взгляда от рыжей.

Едкий запах лака для волос заставляет чуть ли не поморщиться, но я уже в образе — не просто новый актёр, не просто Даниил. Ярцев Даниил Алексеевич, сын Алексея Дмитриевича — известного актёра, а теперь и продюсера современного кино. Не устоит и стажёр, и та стерва с длинными ресницами.

— А номер кабинета? Двадцать седьмой, да? Тогда вам надо в конец коридора и направо… Или налево? — девчонка суетливо оглядывается по сторонам, пока блондинка не обращает внимания на происходящее — лишь приподнимает бровь, будто я просто шум. — Кристин, двадцать седьмой где у нас? Я бы Даниила проводила, но что‑то запуталась…

Подхожу к Ире ближе, понижаю голос до полушёпота, ровно так, чтобы Кристина услышала:

— Вы настолько хотите мне помочь? Прекрасная идея. А то я тут совсем потерялся… Вдвоем точно будет веселее искать.

Ира краснеет, неловко смеётся, заправляя за уши курчавые пряди. Обычный сценарий, заезженный до зубного скрипа. Только мне от него уже тошно — хочется послать к чёрту всех вокруг, но это не будет гарантировать, что отстанут.

Кристина тем временем откладывает тушь, поворачивается, не вставая с места. Её взгляд безразлично скользит по мне, как и по старым афишам на стенах, и по взлохмаченному парику в руках её коллеги. Издевается или думает, как нарочно запутать? Не удивлюсь, если она решит отыграться за мою недавнюю шутку.

Почти шутку, потому что такую для коллекции я бы не пропустил.

— Прямо до конца коридора, вторая дверь налево, — тон вежливый, улыбка буднично‑спокойная, но во взгляде — совершенно ничего, и мы с Ирой — просто фон для переживаний, известных только ей. — Ириш, проводишь тогда? Мне ещё нужно позвонить, пока все не прибежали. Сегодня много дел, прости.

До конца — разве что моего терпения. Репетиция проходит в тумане, потому что перед глазами так и стоит равнодушный взгляд и тонкие руки без единого украшения. Профессионально чистые, ловкие, отчего только больше хочется узнать ту самую грань профессионализма…

Да, именно его, и желательно с пристрастием.

— Даниил, соберитесь! — лысеющий режиссёр повышает голос, когда я нарочно не реагирую на его замечание. — Давайте ещё раз, у нас впереди ещё несколько сцен!

Я киваю, но не слышу. Сейчас совсем не до Свиридова с его глупыми придирками. В голове — её молчание, равнодушие, светлая кожа на шее без единой отметины. Почему она не реагирует? Страх? Презрение? Или счастливый брак с каким‑нибудь недалёким идиотом, не способным понять, что эта стерва очень даже привлекательна? Чего стоит один только взгляд, где тщательно скрывается что‑то томное, тёмное и совершенно обжигающее — остаётся только вытащить это и заставить её сломаться.

Последний раз, когда женщина не обратила на меня внимания, был в школе: я разбил губу мальчишке, который смеялся над её очками, а она даже спасибо не сказала и просто ушла. Сейчас — то же чувство. Будто я стучусь в закрытую дверь, и за ней — тишина. Но любая дверь имеет ключ. На худой конец — её можно просто сорвать с петель. Как и чужую маску безразличия.

Отпускает к вечеру. Пара бокалов «бармен, что‑то покрепче» делают своё дело, и я уже флиртую с двумя девушками, севшими рядом за стойку. Они смеются невпопад, пытаются коснуться: одна трогает мой рукав, другая наклоняется ближе, чтобы что‑то сказать, но я не слышу — раздражает гудящая в голове музыка, резкий запах духов и дешёвая подделка браслета на той, что справа. Металл царапает рубашку, пока длинные красные ногти ведут по плечу, и от этого только сильнее вспоминается та неприятная девчонка.

— Тебе нравится этот коктейль? — спрашивает одна из них, кривя губы в подобии соблазнительной улыбки, и трубочкой помешивает синюю жидкость в высоком бокале, где льда больше, чем напитка.

— Не знаю, — правда в обёртке от флирта. — Я его ещё не попробовал. Угостишь, малышка? С твоих губ это стоит того, чтобы рискнуть.

Смех, плохо сыгранное стеснение. Потому что я — это я. А если бы я был никем? Кто тогда остался бы? Явно не эти гиены, желающие пожить красиво за счёт того, кто такой жизни не переносит. Не денег — пафоса и предопределённости бытия.

Телефон в кармане вибрирует, но я уже знаю, что там будет, и даже не смотрю. Просьба матери не напиваться и не выключать телефон, потому что завтра — чёрт бы его побрал — ужин с партнёрами отца, от которых меня тошнит уже сейчас.

Сжимаю пустой бокал до хруста: стекло трещит в ладони, но не рассыпается. Даже треск, кажется, совсем по другой причине — сразу представляю, как в голубых глазах той блондинки что‑то ломается, бьётся, осколками собирая признания в собственной слабости.

— Не сегодня, девочки, — встаю, кинув пару купюр на стойку. — Мне пора.

Одна из них пытается взять меня за руку, пискляво возмущаясь:

— Но мы же только начали…

— Значит, закончите сами.

Свиридов зверствует последний час, а потому прогон последней на сегодня сцены начинаем ровно в тот момент, когда всем хочется его как минимум придушить. Мне — точно, потому что его замечания всё больше начинают походить на придирки. Даже не ко мне, к «Вере», которая уже раскраснелась от замечаний, но всё ещё отвлекается — лезет с вопросами о личном в коротких перерывах.

Зал тонет в приглушённом свете и навязчивом шёпоте: Люда, главный костюмер, о чём‑то шепчется с рыжей стажёркой, пока та не сводит с меня взгляда. Вообще глазеют многие — с разной степенью наглости, но некоторым хватает мозгов делать это не так открыто. Наверняка в прославленном театре, который я выбрал волей пьяного случая, были и другие мужчины, чтобы научиться это скрывать.

Кому‑то — не глазеть вовсе.

Блондинка садится к коллегам с бутылкой воды, улыбается, смотрит на сцену, как будто впереди прозрачное стекло или аквариум с мелкими рыбками. Уверен, ей не интересен ни «Гранатовый браслет», ни Василий Шеин в моём лице. Будто она, как и князь, уже давно смирилась. Он — с тем, что его жена живёт в мире чувств, ему недоступных.

А вот она? Проверим.

Не знаю, что цепляет больше — наигранная холодность или это чёртово спокойствие, но до безумия сильно хочется разрушить всё это напускное и показушное. Чтобы ресницы дрогнули, с соблазнительно‑пухлых губ сорвался тихий стон — первый, победный для меня. Даже если причиной всему послужит злость или ненависть. Что угодно, кроме этой морозной брони.

Сердце в груди согласно стучит громче, когда она снова не поднимает глаз. Это уже не просто вызов — это жажда добиться хоть какой‑то эмоции от неё. Хоть какой‑то, конечно же, для начала, потому что в планах на эту Кристину уже очень многое — и всё совершенно неприличное для такой идеальной девчонки, как она. Поэтому отступать некуда — позади нагромождение реквизита, а впереди — только победа. И это подстёгивает быть больше, чем просто «хорошим актёром».

— Знаешь, если этот телеграфист или кто‑то другой будет продолжать писать тебе такие письма, то я попрошу переменить квартиру… — произношу нарочито резко, приближаясь к актрисе. — Я не желаю, чтобы ты получала подобные послания!

Она слегка теряется, вздрагивает от тесной близости, но тут же заученно повторяет:

— Но ведь он не пишет ничего предосудительного…

— Предосудительного?! — холоднее голос, и я уже нависаю над несчастной, которая даже отчасти довольна своим положением. — Ты считаешь нормальным, когда посторонний человек вторгается в нашу семейную жизнь?!

Девчонка молчит, её щёки и шея уже в красных пятнах смущения. Сейчас она должна радоваться, что может работать со мной, но это ничего не меняет — эта добыча для более слабых. Если бы я хотел получить её, то это было бы просто: за этими плотными алыми кулисами нас никто не заметит в перерыве, но обязательно услышат.

Делаю ещё шаг к партнёрше, упираюсь рукой в стену рядом с её головой — чуть дольше, чем требует текст.

— Если ты не прекратишь это, я вынужден буду принять меры!

Режиссёр ерошит редкие волосы на макушке мышино‑серого цвета — в тон свитеру — и вовсю посмеивается:

— Даниил, вы так страстно играете ревность, что актриса вот‑вот влюбится по‑настоящему! Дашенька у нас натура увлекающаяся, а вы так прёте. Тараном, друг мой!

Зал смеётся — эффект явно превзошёл ожидания. Я точно уверен, что эта ледышка не пропустит такое. Рыжая рядом с ней так и вовсе завистливо сверкает глазами на брюнетку, прижимающуюся ко мне с надеждой и дешёвой похотью в глазах. Я тоже улыбаюсь, но взгляд — в зал. На ту, что должна как минимум увидеть и пропасть окончательно.

Краем глаза ловлю её и невольно усмехаюсь — конечно же, Кристина ничего не видела. Она сверлит взглядом экран телефона, совершенно не думая об окружающих. Это раздражает. Бесит. Невольно притягивает внимание, потому что девчонка просто не может не замечать ничего вокруг.

— Угомонитесь, гиены мои ненаглядные! У нас ещё впереди три сцены, — Игорь хлопает в ладони, привлекая внимание. — Ярцев, Аверина, ещё раз с самого начала. Раз уж вы так вдохновились, будьте добры оправдать ожидания.

Ожидания? К чёрту.

Только профессионализм, опыт и желание показать лучшее, на что способен. Слишком часто эти хвалёные «ожидания» тянут камнем на дно. Проверял не раз и теперь уже знаю наверняка, что действительно хоть как‑то помочь может лишь собственное упорство. Даже если его частью являются деньги или репутация семьи.

Обед подступает незаметно. Зал пустеет первым, мы выслушиваем последние наставления. Искренне хочу запихнуть их Свиридову в глотку подальше, но лишь усмехаюсь — таким людям только дай покомандовать, не оттянешь за… уши. Артём, коллега по сцене, тем временем уже тянет на выход из зала — нужно успеть хоть немного перекусить перед грядущим продолжением.

Чем — сносный выбор, от выпечки до относительно приличного кофе. С кем — пока не приходится жаловаться: Макс, Артём уже знакомые, третий, патлатый с громким смехом, визуально тоже. Явно кто‑то из второго плана, судя по бодрости. Остальные могут только позавидовать или пришибить по‑тихому за излишнюю жизнерадостность.

Разговор течёт легко — абсолютно мимо меня, — пока Макс, дожёвывая бутерброд, не вздыхает:

— Темыч, ну почему бабы такие? Анька вчера бросила. Заявила: «Не чувствую искры», прикинь? И всё, до свидания. Ни ответа, ни…

— Ага, привета. Пламенного и горлового.

— А что ты хотел? Сегодня ты звезда, завтра — просто парень с зарплатой с недостаточными нулями. Кроме Ярцева, конечно, да, Дань? Тебе явно не светит обанкротиться из‑за пары девчонок.

Поднимаю бровь, усмехаюсь, но на провокацию не поддаюсь. Упавшей звездой мне не грозит быть — семья постаралась, да и я сам последние десять лет вырывался из‑под чужого крыла. Пока отец не ушёл в кино. Обедневшей — тоже, даже если — а это именно так и есть — девчонок далеко не парочка.

— Главное — вовремя понять, чего она на самом деле хочет. Деньги? Связи? Или просто чтобы красиво ухаживали? Все эти цветы, рестораны… Какая банальщина! — патлатый вальяжно откидывается на спинку стула и показушно вздыхает.

— Тогда вам к Мельниковой, — смеётся Артём. — Ничего такая, хорошенькая. Холодная, как рыба, но точно не угрохаешь на неё последнюю заначку. Влюбится, оттает… А вы прикиньте, как такие взрываются в постели?

Влюбится? Бред. Но почему тогда я всё ещё думаю об этом? Ах да, потому что у неё нет шансов передо мной: обязательно оттает, взорвётся и согреет в постели.

— Влюбится? — усмехается Макс. — Да брось. Просто ждёт что‑то перспективное. Смотрите: если бы ей предложили перейти в Большой или замужество с топовым продюсером — она бы отказалась? Сомневаюсь. Все эти «я независимая», «мне не нужны твои подарки» — ровно до того момента, пока не появится тот, кто даст больше остальных.

— А вы, князь? — Артём шутливо склоняет голову, смотря на меня. Усмехаюсь, подхватив общий настрой. — За плечами орды поклонниц с пылающими сердцами, чреслами и щеками. Как считаете, неприступная крепость — это фасад или стиль жизни?

Я неторопливо отставляю чашку с тихим стуком, растягиваю улыбку, равнодушно пожав плечами:

— А зачем гадать? Всё просто: пока не найдётся выгодный вариант — будет неприступной. Как и любая другая. Хотите проверить?

За столом смеются. Артём хлопает меня по плечу, Макс хрюкает и закашливается, подавившись чаем.

— Вот это по‑нашему. Без иллюзий. Что, на кого ставим, парни? Или снизим ставки до Ирочки? — включается третий энтузиаст.

Внепланово освободившийся день мне приходится снова потратить на совершенно ненужную беготню: растолкать свою нахлебницу, дать заряд бодрости под угрозой разоблачения родителям и «конвоировать» её в колледж — узнать наконец информацию о поступлении. Нужную именно мне — сто раз как, конечно.

В небольшой кофейне напротив метро я кручу в пальцах чашку и кошусь на Алину, которая уже в пятый раз проверяет телефон. Вчера она ревела из‑за какого‑то… Кто он был? Скейтер или очередной показушник? Даже не пытаюсь помнить все её мимолетные увлечения, уже просто говорю наугад любое имя — всё равно попаду в точку, на «того самого козла».

— Опять Лёша? — спрашиваю без особого интереса и вилкой мстительно впиваюсь в вишнёвый штрудель. Варенье ярким месивом расползается по тарелке, а сестра возмущённо вскидывает брови.

— В смысле «опять», Крис? Он меня с самого утра игнорирует! Что ты от меня хочешь? Сидеть и спокойно ждать? Он обещал написать, как освободится, и до сих пор ни одного сообщения.

— С работы? — уточняю, хотя знаю ответ.

— Да нет, он сегодня в спортзал идёт, у него персоналка. Но потом…

Я с трудом подавляю вздох. Алина в свои восемнадцать — ураган эмоций и спонтанных решений, за которые пока что расплачиваются только другие. В том числе и я, к собственному сожалению и радости ничего не ведающей тётки. Радует одна только мысль, что после поступления она уедет обратно в Королёв, а после заселится уже в общежитие.

Раньше было намного проще — тогда, лет восемь назад, когда я мечтала быть художницей и просто рисовала целыми днями. Сейчас же всё сводится к простому желанию выспаться хотя бы раз в неделю, что удаётся далеко не всегда, и даже Танин совет побыстрее найти себе мужчину с финансами всё больше не кажется бредом. Но кидаться на первого встречного — слишком для моей же полудохлой совести.

— Систер, ты вообще слушаешь? Я вообще‑то сделала, что ты хотела! — Алина щёлкает пальцами перед моим лицом с самым недовольным видом из всего арсенала. — В колледже сказали, что приём документов до конца июня. Будет вступительный экзамен, но у меня есть время подготовиться. Так что у меня почти целых два месяца, и ты можешь взять отпуск — отдохнём, съездим…

— В отпуск? — я усмехаюсь, со стуком уронив вилку на стол. — Ты серьёзно?

— Мама переведёт денег, если ты переживаешь об этом. Надо же когда‑то отдыхать. Ты не робот!

Конечно, переведёт. Тётя Марина, сестра отца, попросит… Конечно, у своего брата, который даже собственной дочери не дал ни копейки за последние пять лет. А потом отдаст свои последние накопления на тусовки, о которых не узнает.

— Не робот, а сломанная груда железа. Без отпуска и гарантии.

Алина закатывает глаза, но тут же отвлекается на проходящего мимо парня в худи с символикой какой‑то группы. Я почти фыркаю: вот её мир — лёгкий, яркий, без оглядки на завтра, но однажды изменится и он. Лида, впрочем, ничем не лучше: такая же, но ей уже двадцать шесть, и мозги более‑менее стоят на месте, пока моя младшая лишь грозится их себе отбить басами в очередном сомнительном заведении.

— Кстати, — Алина, поулыбавшись незнакомцу, скоро вспоминает обо мне, — Лёша говорил, сегодня идёт в «Оникс». Там какое‑то классное шоу и новый диджей, давай с нами? Он достанет проходки с запасом.

Стараюсь не выдать своего беспокойства, но на миг рука под столом дрожит. «Оникс» — стрип‑клуб, где я работаю. Место дорогое, исключительно вульгарное для обычных людей и совершенно неподходящее для сестры.

— Здорово, — говорю нейтрально, изображаю подобие улыбки уголками губ и всеми силами скрываю лёгкое волнение. — Передай ему привет и хорошо повеселиться. Потому что ты туда точно не пойдёшь.

— Ой, да ладно! Ты просто… — Алина запинается, подбирая слово, — …закостеневшая! Неужели сама никогда не влюблялась?

— Закостенелая, — вздыхаю, смотря в окно на беззаботно гуляющих и нарочно игнорируя вопрос, ответ на который знаю слишком хорошо. — Тебе тоже пора стать серьёзнее, если не хочешь вернуться домой.

Выходной летит стремительно: сегодня не моя смена в театре, но в клуб всё равно приходится тащиться, отправив Алину домой. Потому что там платят столько, что я не могу отказаться, а деньги — не пахнут, чтобы упустить возможность их получить. Они дают шанс пожить нормальной жизнью с полноценной крышей над головой и хоть каким‑то провиантом.

— Кристюш, сделай мне что‑нибудь с глазами, я всю ночь не спала! Смоки, стрелки, блёстки… Что захочешь, — Лера заискивающе смотрит на меня, сложив ладони на груди, и постукивает шпильками по полу. — Хочу сегодня быть особенно опасной.

— Опасной или доступной? — уточняю, завязывая волосы в низкий хвост, чтобы не мешали.

— И то, и другое. Пусть мужики гадают!

Улыбаюсь, пытаясь понять разницу между опасностью и доступностью, но делаю всё ровно так, как всегда. Какое мне дело до местных мужиков? Главное — чтобы эта красотка понравилась. Двухцветные тени переливаются в холодном свете ламп, блеск подчёркивает пухлые Леркины губы. Даже стрелки выглядят вполне воинственно, и тогда я понимаю, что хищница готова к охоте.

— Кста‑а‑ати, Крис, — довольная девушка строит соблазнительное выражение лица самой себе в отражение — репетирует, кокетливо поводя плечом, — сегодня тут какая‑то крутая компания, видела? Кажется, Танька заметила, что Семеныч лично кого‑то провожал в випку.

— Значит, они оценят мои труды, — с щелчком закрываю пудру и просто пожимаю плечами. — Давай, покори их всех и вытряси все деньги. Потом угостишь коктейлем, идёт?

Лера кивает, счастливо щебечет о чём‑то своём, простом и обыденном, и поправляет грудь, едва ли не вываливающуюся из чёрного лифа с блёстками. Сегодня её вечер: вип‑зал, чаевые, мужчины и оглушительный успех.

Из гримёрной я выскальзываю спустя полчаса — Таня забалтывает меня сюжетом нового сериала, Нина недовольно корчится, когда я третий раз перекрашиваю ей губы. Конкуренция здесь такая острая, что, кажется, скоро ранит и меня саму, хотя я самый последний претендент на танцы у шеста и колени очередного клиента.

Костя по одному жалобному взгляду всё понимает и протягивает мне бутылку воды. Его тут же зовут на другую сторону бара, но я успеваю приветливо улыбнуться и бросить тихое за всем шумом «спасибо». Минутная передышка даёт вздохнуть, зевнуть от души и помечтать о мягкой кровати. Уже представляю, как после горячего душа заберусь под мягкий плед, включу что‑то глупое и…

Кто‑то подходит со спины: вжимается в меня, не оставляя пространства для манёвра. Не просто стоит — дышит в затылок, тягучим пьяным шёпотом заполняя всё вокруг:

— Знаешь, что я сейчас представляю? Как эти твои ловкие пальцы расстёгивают мне брюки, тянутся ниже…

Пытаюсь обернуться, но ладонь опускается на шею, сжимая её с явным намёком — попалась. Отчаянная мысль сбежать пульсирует вместе с участившимся сердцебиением — всё же я человек из плоти и крови, более того — женщина, телу которой совсем не чуждо желание. И эти сильные руки явно могут его удовлетворить, если я ненадолго отброшу привередливость.

— Нам нельзя… — вырывается само и совершенно ни к месту. Потому что можно, нужно — вопит всё существо.

Даниил замирает на секунду, и я чувствую, как его хватка ослабевает — едва заметно, но достаточно, чтобы я это отметила.

— Будь умницей, Мельникова, не вертись. Ты же хочешь, чтобы я всё рассмотрел?

Тело деревенеет, будто вот‑вот перестанет слушаться, и я скашиваю взгляд, испуганно замерев. Разворачивается самый что ни на есть ужасный сценарий из всех — мужчина явно в настроении: пьян, раскрепощён и настроен действовать решительно. Музыка разрядами тока бьёт по нервам, неоновые огни режут глаза, но я вижу только его — хищную полуулыбку, липкий, оценивающий взгляд, будто он уже раздел меня и сейчас набросится.

— Знаешь, что я сейчас вижу?

Ярцев наваливается на меня сильнее, сжимая пальцы на горле. Хватка несильная, но воздуха катастрофически не хватает — либо я и вовсе начинаю забывать, как дышать. Свободная рука уже медленно скользит от талии выше: пересчитывает рёбра, гладит с напором, пока что‑то пакостное, тщательно забытое, заставляет прогнуться и шумно выдохнуть.

— Что? — голос ровный, но внутри всё дрожит.

От — чёрт его возьми — предвкушения.

Клуб полон посетителей, но между нами — вакуум. Нет ничего, кроме жадного взгляда и напористых касаний. Только мимолётное желание поддаться, утолить свой собственный интерес. Только его рука на моей коже, под майкой, и голос, пробирающий до костей:

— Как ты голодно отзываешься. Как пытаешься это скрыть. Как хочешь большего, здесь, на глазах толпы. — Хриплый баритон с каждой секундой всё ниже, ладонь — выше, сжимает мою грудь, сквозь грубое кружево до сладкой боли растирает просяще сжавшийся сосок. — Я бы показал тебе, как это выглядит по‑настоящему. Так, что ты забудешь все свои правила. Проверим?

Он на секунду задерживает дыхание, когда я невольно прижимаюсь к нему ближе, почти откидывая голову на плечо. Чужое сердце стучит бешено и неровно, но это, как и лёгкая дрожь длинных пальцев, — просто реакция тела. Словно он уговаривает не только меня, но и себя, что всё это — именно то, за чем он охотился.

— Уберите руку.

Сипло, хрипло… Не моим голосом. Не моя мысль. Остаток того правильного образа, что я тщательно поддерживаю, пробивается сквозь пелену тумана — и тут же гаснет.

— Не хочу. Или не могу. Можешь выбрать сама, — губы почти касаются моего уха, изгибаются в победной усмешке — не вижу, чувствую вместе с прерывистым дыханием на виске. — Ты всё равно не закричишь. Точно не здесь и сейчас. Или ты хочешь именно так, Крис?

Сердце сбивается с ритма сильнее, когда большой палец скользит по моим губам, приоткрывая их и надавливая на язык. Уверенно, без шансов, пока широкая ладонь по‑хозяйски пробирается под юбку, задирая её, и прижимает оголённой кожей к чужому возбуждению — даже сквозь плотные джинсы кожей чувствую его жар и готовность воплотить эту грязную мысль. К ещё большему ужасу — понимаю, что совершенно не против, и послушно прикрываю глаза.

— Представь: музыка, свет, люди вокруг… — горячие касания всё опаснее — уже плавно тянут тесёмку белья вниз, — а ты стоишь, раздвинув ноги, пока я делаю с тобой всё, что захочу. И никто не остановит. Потому что им это понравится. А тебе, красавица… — Ярцев делает паузу, прикусив оголённое плечо. — …тебе понравится больше всех. Ты будешь молить не останавливаться, пока я не вытрахаю из тебя все мысли…

Стон срывается неотвратимо невовремя: я почти готова поддаться на эту грязную провокацию, раствориться в чужом желании и просто воспользоваться ситуацией, потому что уже так давно… Нет, это не повод бросаться на первого встречного. На Ярцева, который просто хочет пополнить список завоеванных, вписав туда и меня.

От омерзения я вздрагиваю, что он принимает за ответ и тут же сжимает ладонь на бедре, мешая свести ноги плотнее.

Хватка ослабевает на секунду, когда я пытаюсь расслабиться и подгадать момент, но этого достаточно, чтобы ударить мужчину локтем в бок и отойти подальше — в сторону комнаты для персонала, где не так много света и никто не заметит меня в полуобнажённом виде.

И всё из‑за этого…

— Вам нужно проспаться, Даниил, — голос звучит идеально холодно, хотя тело всё ещё дрожит от этой почти‑близости. — Вы пьяны и несёте чушь. Могу вызвать вам такси, чтобы вы не набросились на кого‑то ещё.

— Боишься не сдержаться, Мельникова?

Я медленно поправляю юбку, бельё, распускаю волосы, чтобы те хоть немного скрыли лихорадочный румянец на щеках. Ладонь накрывает ноющую кожу на плече — лёгкая боль отзывается резко, будто обожглась, но тут же гаснет. Это просто след, который скоро исчезнет.

Чёрт. Его след.

— А вы хотите напугать?

— Нет, — мужчина делает шаг в мою сторону, грубо хватая за подбородок и приподнимая моё лицо выше. — Это возбуждает. Тебя. Меня. Даже этот клуб сейчас дрожит от напряжения. Ты чувствуешь?

Впервые за вечер в его взгляде — не злость или желание. Сомнение. Стоит ли риск того? Стою ли того я?

Клуб бьёт басами в грудь ещё с порога — глухие удары проникают под рёбра, заставляя кровь пульсировать в такт. Местный администратор встречает на подходе с почти что благоговейным выражением лица — ровно так, чтобы все поняли: Тимур не поскупился и почтил заведение не только своим звёздным присутствием.

— Ну что, мужики, — Влад хлопает меня по плечу и просачивается вперёд, разминая плечи, — раз женишок всё оплатил, оторвёмся по полной! Никитоса бы ещё сюда, как в старые добрые, а? Без правил и…

И без полиции, куда теперь уже женатый Никитос не может попадать.

— Через полчаса ты сам заноешь про «моральные границы», — Лапин ухмыляется. — Забыл, как в прошлый раз тебя отшили, когда во время привата ты жаловался на разврат?

Усмехаюсь, уже чувствуя, как внутри разгорается знакомый азарт. Всё как всегда — никаких обязательств. Только обнажённые тела, шум и мгновенное удовольствие.

— Да‑да, а потом выебал ту кисулю, пока вы бухали, — ржёт Влад, заказывая первую порцию виски. — Так что, кто первый?

Тимур явно решил запомнить холостяцкую жизнь — на небольшой стене вокруг шеста крутится уже третья по счёту за последние полчаса, одним взглядом намекающая на продолжение. Все они одинаковые и всё больше сливаются в один сборный образ: улыбки, позы, взгляды — шаблонный набор для одного вечера.

— Берём? — Лапин в открытую ухмыляется, поймав прилетевший лифчик. Машет им, на что девчонка прогибается сильнее, призывно качнув бёдрами. — Не тупи, Дэн, как раз в твоём вкусе. Напоить её немного, делов‑то. Обслужит по высшему.

— Даст и так. Забыл, что ли?

Здесь работает один принцип: пока платишь, ты получишь всё. И девчонку, и суетливо‑обходительное обслуживание. Если ты знаменит — проще вдвойне. Тебе нужно просто быть и пользоваться всем, что предлагают, чтобы после предложили ещё больше.

Не выдерживаю первым. Последняя хороша: большая грудь, длинные волосы, но опять не то. И это знание зудит под кожей, как заноза среди пёстрого хаоса. Волосы темнее, кожа более загорелая, как у той, что не брезгует солярием или отпуском в солнечном раю с очередным папиком.

Ухожу к бару, планирую найти кого‑то на эту ночь, когда становится совсем скучно. Женский смех вокруг сливается с громким свистом у центральной сцены, но я уже не слышу, потому что внутри закипает что‑то горячее, едкое, вмиг растворяющее всё спокойствие — чёртова блондинка видением маячит у барной стойки. Она даже не смотрит в мою сторону: улыбается малохольному из бара, жадно пьёт, не обращая внимания на то, как капли воды текут по ключицам вниз, тонут в кромке ткани на груди.

Не замечает, как и в театре. Как будто я — пустое место.

Но в эту игру мы можем играть и вдвоём. Ещё посмотрим, кто первым потеряет лицо — Ярцев, за которым гонятся все современные театры, или ледяная королева, которой в набор не доложили корону.

Достаю телефон, незаметно снимаю её крупным планом: губы, влажные и распахнутые в тихом выдохе, пальцы, сжимающие бутылку воды до побелевших костяшек, взгляд, устремлённый куда‑то сквозь стены и весь сброд. Снимок идеален — чёткий, почти интимный, хотя фон заметно размыт из‑за рваного света от прожекторов. Идеальное доказательство, что даже эта девчонка продаётся — причём в таком грязном месте.

Подхожу сзади нарочно медленно, чтобы птичка не упорхнула. Чтобы она почувствовала моё присутствие до того, как я коснусь её. Запах её кожи — тонкий, тёплый, будто Мельникова только‑только вышла из душа и всё ещё пахнет той запретной чистотой. Кожа светлая, почти белая, в ярком неоне ловящая каждый блик и кажущаяся ещё более гладкой. Волосы завязаны, открывая лопатки и шею, беззащитно обнажённую.

Прекрасная. До ужаса яркая на фоне размалёванных девиц вокруг. И именно это делает её желанной.

Прижимаюсь вплотную, отрезая её от мира. Чувствую, как она замирает: не дёргается, не вскрикивает, даже не пытается соблазнить или отозваться — только напряжённо замирает, ожидая подвоха. До отвращения хорошая девочка не хочет показывать то, что прячет где‑то глубоко внутри, и тщательно прикидывается невинной до последнего. Интересно, танцевала уже? Или только готовится?

— Знаешь, что я сейчас представляю? — шепчу в затылок и слышу, как её дыхание сбивается. — Как эти твои ловкие пальцы расстёгивают мне брюки, тянутся ниже…

…беру её за волосы, накручиваю их на кулак и заставляю опуститься на колени. В голубых глазах треск всё сильнее с каждым вздохом, но остановиться никто не позволит — ни её страх, прячущий ответную страсть, ни попытки сбежать.

Она пытается обернуться, но я не даю, сжимая пальцы на тонкой шее. Рано. Слишком рано, потому что в плен попадаю и сам: возбуждение болезненно скручивает всё тело, смешиваясь с гулом крови в висках. Наконец девчонка моя: отзывчивая, вмиг разгорячившаяся всего лишь от простых касаний, словно только этого и ждала, разыгрывая отстранённость.

— Нам нельзя…

— Будь умницей, Мельникова, не вертись. Ты же хочешь, чтобы я всё рассмотрел?

Её спина прямая, напряжённая, но украдкой брошенный взгляд выдаёт всё: голод, желание, вспышку чего‑то жаркого, похожего на страсть. Чувствую, как под моей рукой бьётся жилка быстро и рвано. Именно так я бы и трахнул её прямо сейчас, но до полного её поражения пока далеко — она слишком одета и насторожена.

— Знаешь, что я сейчас вижу? — слова с трудом собираются во что‑то ясное.

Свободная рука скользит по талии, вверх, под тонкую ткань. Пальцы находят рёбра, пересчитывают их, будто могут найти что‑то новое. Кристина втягивает живот, но я продолжаю изучать, медленно, настойчиво.

— Что?

Чёрт, какая же она… Идеальная. Грудь упругая, налитая — даже сквозь ткань чувствую, как соски твердеют под моими пальцами. Зажимаю один, кручу, оттягивая и представляя, как буду кусать их, пока она будет всхлипывать от удовольствия. Раскрасневшаяся, податливая и совершенно небезразличная, если захочет получить намного больше.

— Как ты голодно отзываешься. Как пытаешься это скрыть. Как хочешь большего, здесь, на глазах толпы, — без стеснения вываливаю все желания, пока мозг плавится от её близости — со мной она будет именно такой. — Я бы показал тебе, как это выглядит по‑настоящему. Так, что ты забудешь все свои правила. Проверим?

Моя ладонь накрывает её грудь целиком. Сжимаю, растираю острую вершинку круговыми движениями, чувствуя, как сосок каменеет под кружевом. В голове уже готовая картинка: я срываю эту майку, вгрызаюсь губами в кожу, оставляя следы. Потом опускаюсь ниже, языком провожу по животу — на контраст нежнее, пока она умоляет, срываясь на стоны…

Её слова не слышу — знаю, что это отказ, но влечение сильнее. Нарочно сжимаю пальцы, сдавливая мягкую округлость. Второй рукой задираю юбку, провожу пальцами по бедру — всё выше, медленнее, пока гладкая кожа не сменяется тонкой тканью белья. Напряжение в воздухе не висит — пропитывает всё вокруг, подталкивая к неизбежному и совершенно приятному для обоих.

Остатками разума всё ещё пытаюсь привести себя в чувство, но Кристина уже обхватывает мой палец губами и скользит по подушечке языком. И это полное безумие наконец подчиняет.

Горячим шёпотом обещаю ей всё, что готов сделать, и тут же подтверждаю намерения: неспешно, давая ей насладиться последними нотами сопротивления, тяну край трусиков вниз, вдавливая девчонку в себя. Ткань белья задеваю случайно, но больше не могу забыть: она уже мокрая. Чёртова…

Ведьма. Стерва. Кто угодно, но я хочу её.

Хочу почувствовать её голую кожу. Хочу, чтобы она стояла здесь, обнажённая для меня, даже если вокруг толпа. Хочу войти в неё пальцами, почувствовать, насколько она влажная, узкая, зависимая от меня — кусает губы, умоляет продолжить и сводит бёдра, хотя эти жалкие попытки уже не остановят.

— А тебе, красавица… — впиваюсь зубами в доверчиво открытое плечо. — …тебе понравится больше всех. Ты будешь молить не останавливаться, пока я не вытрахаю из тебя все мысли…

Одним толчком всадить ей по самое основание, слушать, как она кричит, когда я буду вбиваться в неё — всё быстрее, жёстче, пока она не кончит, дрожа и забывая собственное имя.

Сдавленный стон едва слышен, но именно сейчас он меня почти что оглушает. Мельникова постепенно сдаётся, ломается. Уже почти полностью моя. Но эта ненормальная точно имеет в роду диких кошек — бьёт под рёбра, вырывается в самый неподходящий момент и несёт очередной бред, ничего не значащий для меня.

Её взгляд на секунду становится ледяным, а потом она резко отворачивается, будто я уже не стою перед ней. И это действительно заводит получше любой слащавой улыбки — даже когда она сбегает за чёрную дверь для персонала, всё ещё не могу понять, что именно произошло. Она хотела сама, уже почти сдалась — та самая нужная, как назло затмившая мысли в последние дни.

Исчезнет ли из них, если всё действительно случится?

В арендованное пристанище возвращаюсь почти что с её копией: нарочно громко подзываю очередную размалёванную блондинку, хватаю за бок и веду к остальным. Мальчишник всё равно продолжится, Лапин обеспечит любую из этого клуба — но только не Кристину, которая позже прибежит сама. И это лишний повод, чтобы не пропустить веселье — оригинал не забудет эту ночь.

— Ярцев! — Влад отрывается от груди уже полностью обнажённой танцовщицы, пьяным взглядом скользя по мне. — Так ты светленькую хотел? Хочешь вторую? Киса готова, — та, что сидит на его коленях, согласно кивает.

Киса.

Усмехаюсь, часто моргаю от яркого света, попавшего в глаза, но тут же вижу другую кошку — злую, неудовлетворённую и до отвращения гордую. Значит, нужно хорошенько напиться и утолить желания, чтобы выбить все лишние мысли — замена даже согласно извивается, подставляя круглую задницу под ладонь. Это работает. Всегда работает.

Только утром, проснувшись в компании вчерашней девицы, чувствую ещё большее отвращение. Она похожа на ту стерву: тонкие запястья, светлые волосы, длинные ноги. Но почему‑то эта кажется дешёвой подделкой, пустой и чуждой — даже дышит неправильно.

Я закрываю глаза и снова вижу Кристину: мягкие губы, юркое скольжение языка, светлая кожа, краснеющая от возбуждения. Вспоминаю её сбившееся дыхание, дрожь под моими пальцами, тихий стон…

Её фото на телефоне в избранном. Несмазанное, ровное, слишком нереальное, будто её поймали там, где её не должно быть, а потом оказалось, что это был её план.

В висках стучит отзвук вчерашней близости, кровь приливает к паху, делая эти воспоминания ещё более осязаемыми. Я почти чувствую её кожу под ладонями, слышу её прерывистый шёпот. Пальцами сжимаю телефон, будто пытаюсь ухватиться за реальность, которая ускользает в водоворот образов.

Я закрываю глаза, и вот она снова передо мной — тёплая, податливая, моя…

Мышцы напрягаются, дыхание учащается, нарушая идеальную тишину вокруг. В темноте комнаты её образ становится ярче, чем когда‑либо. На подушке — след от помады чужой женщины. Но в голове — Мельникова, с горящим желанием взглядом и искусанными губами.

Включаю лампу, проверяю свет, с лёгким разочарованием рассматривая бледную тень в зеркале, которая должна быть мной. Вчерашняя смена в клубе выжала все соки, оставив неприятные воспоминания — даже сейчас чувствую запах спиртного и Ярцева, будто он въелся в кожу с его касаниями. Такой же резкий и свежий в контраст приторным ароматам кальянов «Оникса». И неправильный настолько, что никак не выходит из головы.

Дверь хлопает привычно громко — здесь никто не церемонится, и я с этим сумела смириться за последние пару лет. Даже не оборачиваюсь, протирая и без того идеально чистое зеркало, потому что уже знаю, кто здесь — по лёгкой, нарочито развязной походке узнаю его сразу. Мужчина явно видит моё нежелание общаться, но всё равно подходит ближе.

— Знаешь, вчера видел кое‑что интересное… — вальяжно тянет слово за словом, словно пробует их на вкус и думает, как горше подать свои пьяные похождения. — Та темненькая, в ковбойской жилетке, в «Ониксе» так завораживающе двигалась у шеста. Познакомишь нас?

Значит, Таня. Вчера дольше всех провозилась с ней, но уж точно не ради этого высокомерного идиота. Наверняка он уверен, что любая готова раздвинуть ноги за деньги, а я — одна из них, раз была вчера в клубе и почти… Нет, не почти. Никак. Между нами ничего нет и не быть не может. Я вовремя одумалась, он вовремя разочаровался — так и должно быть.

— Вряд ли. Я не слежу за репертуаром стрип‑клубов. Лучше обратитесь к сотрудникам.

— А зря. Могла бы выучить пару движений, я бы точно оценил. Или уже, Крис? Скрываешь свой талант?

И столько искреннего любопытства в непривычно заинтересованном тоне, что это удивляет. Без сарказма, насмешек и каких‑то извращённых намёков, хотя любое его слово кажется таким. Этот человек ещё ни разу не был так честен со мной.

— Если вам так нравятся танцы у шеста, может, сами попробуете? — медленно оборачиваюсь, спокойно улыбаюсь и не показываю ни капли накатывающей злости — не дождётся. — Я могу договориться с владельцем клуба, он не сможет отказать такому известному человеку.

— Предпочитаю смотреть, как другие стараются. Особенно если это ты.

Ярцев смеётся, с азартом наблюдая, как дёргается уголок губ от его слов, и садится на стул, впиваясь пальцами в широкие подлокотники. Тут же вспоминаю, как вчера эти самые пальцы… Ни за что в жизни больше не подумаю о нём. И даже вселенная благоволит этому решению — телефон на столе вибрирует, грозя упасть, но Даниил тут же подхватывает его, читая вслух:

— Кристина, всё в силе? Завтра в 19:00 у «Риволи»? Очень жду, — нарочно томный голос сменяется наглой ухмылкой. — И что, продашься за ужин?

Я замираю. Артур… Добрый, надёжный, влюблённый в меня с институтских времён. Он пишет раз в пару месяцев, а я каждый раз нарочно медлю с ответом, потому что не хочу давать ложную надежду. Но он вполне приличный вариант, чтобы отвлечься от одного невыносимого человека — второго по вредности в моей жизни, после сестры.

— Мой друг, который, в отличие от вас, умеет уважать границы.

— Друг, который пишет «очень жду»? — взгляд вмиг становится жалостливым, едва не заставляя дёрнуться. — Ты слишком наивна. Мужчины так пишут, только если очень хотят затащить тебя в постель, красавица. Спорим, я знаю, чем закончится ваше свидание?

— Не все ограничиваются быстрым сексом и дурацкими намёками, — вырываю телефон, кидая на стол, и сразу же оглядываю масштаб работы — сегодня Игорек просил сделать хотя бы пробную причёску новой звезде. — Начнём? Или есть ещё пара советов, как общаться с мужчинами?

Уворачиваюсь от ладони, которая вот‑вот должна сжать талию, и облегчённо вздыхаю под тяжёлым взглядом Ярцева. Колдовская зелень кажется сейчас отравой: неотрывно маячит перед глазами, будто следить за мной — самое важное занятие.

Его волосы — густые, тёмные, с лёгким завитком на концах. Мягкие на ощупь, и эта неожиданная деталь буквально сбивает с толку. Осторожно скольжу кончиками пальцев по прядям, разбирая их, представляя, как сделать лучше… Ловлю себя на мысли, что, если позволить себе чуть больше? Вот только Даниил подозрительно расслабляется, прикрывая глаза, и даже едва заметно улыбается.

Мимолётное наваждение тут же спадает, словно его и не было.

— Так сосредоточенно… В клубе ты была менее сдержанной. Наверняка сама набросилась бы, если бы не…

— У вас слишком живое воображение, — провожу расчёской по затылку, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы шеи. — Или думаете, что все женщины обязаны соответствовать этим фантазиям?

Он смеётся, но смех звучит натянуто. Я же почти успокаиваюсь: аккуратно укладываю заметно отросшие прядки, почти забываю обо всём, потому что свою работу люблю и отчаянно борюсь с желанием что‑то намеренно испортить. Только в очередной раз напоминаю себе, что я — не он. И не опущусь до его уровня.

— А если да? Что, если в том отвратительном красном свете я хочу увидеть тебя? Без одежды и дурацкого спокойствия.

Замираю на секунду, поднимаю взгляд на наше отражение. Его глаза в зеркале — тёмные, жадные. Мои — холодные, но где‑то глубоко внутри — пылающие, как вчера. Отворачиваюсь до того, как Ярцев это видит, но в груди что‑то колко сжимается.

Да, он интересен мне как мужчина. Да, он в моём вкусе, и, судя по тому, что было, продолжение меня не разочарует. Но этот человек совершенно из другого мира, где использованные вещи выкидывают. А я не хочу стать героиней пошловатой истории о его сексуальных похождениях.

— Тогда желаю вам удачи, Даниил Алексеевич, — говорю, закрепляя последний локон и довольно оглядываю результат. — У вас есть минут двадцать на помечтать до репетиции. Советую не опаздывать, чтобы не выслушивать нудную лекцию Свиридова. Он как раз сегодня не в духе.

Тёплая ладонь ловит мою, подрагивающую, в последний момент, мешая отойти. Ярцев смотрит слишком пристально, вмиг растеряв весь азарт и оставив в себе только что‑то тёмное. Что‑то, от чего становится вмиг жарко, а пальцы сами тянутся к его щеке.

— Однажды ты сама захочешь оказаться в этом красном свете. И я буду там, чтобы это увидеть.

Не отвечаю. Просто не могу ничего сделать: как загипнотизированная смотрю мужчине в глаза, глупо моргаю, пока он картинным жестом подносит запястье к губам. Нет, не целует. Горячо выдыхает, в считанных миллиметрах от кожи… Всё тяжелее чужой взгляд — раздевает медленно, нарочно неспешно, представляя всё до мельчайших деталей. Всё сильнее собственное сердце беснуется в груди.

Воспоминания, с ночи не дающие покоя, вновь просыпаются: слегка ноет плечо, от нетерпения сбивается дыхание. Ярцев хорош, опасен, и эти обстоятельства сейчас распаляют только сильнее: с ним должно быть так же остро и горячо, как я себе представляла. И ведь он мне даже почти не противен…

— Крис! Ты не поверишь!

Лида ураганом врывается в гримёрную, совершенно не замечая напряжения, повисшего на грани. Она плюхается на стул рядом, лихорадочно сверкая глазами, и улыбается Ярцеву.

— Дань, вы же закончили? У меня очень срочные новости! — весело бросает, почти умоляюще смотря на мужчину.

— Я как раз уходил. Секретничайте.

После горячих касаний их отсутствие январским морозом прокатывается по коже. Лида уже весело щебечет о чём‑то, пока я, как полная дура, провожаю мужчину взглядом — он оборачивается только на выходе, смотря на меня с непрошибаемой уверенностью. Что‑то заметил? Почувствовал слабину?

— Ты не представляешь! — подруга кокетливо поправляет чёлку, пока я облегчённо вздыхаю, оставшись с ней наедине. — Артём сегодня утром предложил мне выпить кофе!

— Утром в постели?

— Не смейся, — Лида вздыхает, мечтательно закатывая глаза. — Обедали в кондитерской напротив сегодня. Ну, той, где готовят те офигенные чизкейки! Теперь надо как‑то подстроить, чтобы мы встретились ещё раз. Он поймёт, что это судьба сталкивает нас вместе, ну а дальше… Ты знаешь: притяжение, любовь и море страсти…

Улыбаюсь, сажусь напротив, но уже знаю, что подруга придумала новое приключение. Собираю я таких, активных и любознательных, вокруг себя. Лида, к примеру, всегда видит мир в светлых тонах: ей легко влюбляться, расставаться и искать себя, пока я старательно избегаю этого светлого чувства, заменяя его на попытки выжить. И лишь иногда мы меняемся ролями.

— И что ты хочешь от меня?

— Помоги мне устроить встречу! — она хватает меня за руку. — Запри нас тут случайно, позови его с нами пообедать или попроси Даню… Мельникова, будто сама не понимаешь! Это должно быть сов‑па‑де‑ни‑е. Не той же курице размалёванной его оставлять.

Если только не Ярцева. Я фыркаю, поведя плечами, и невольное наваждение спадает окончательно.

— Лид, он меня ненавидит. Какие просьбы?

— Ну пожалуйста! Ты что, не видишь, как он смотрит на тебя? А Артём вроде с ним хорошо общается. Вы помиритесь, а мы…

Вздыхаю, смеюсь вслед за девушкой, но чувствую себя не в своей тарелке. Как он смотрит? Понимаю ли? Хочу ли понять? Вообще бы не виделась с ним, если бы могла. Но пока что выбора нет: хорошим людям надо помогать, и Лида как раз одна из таких. Заодно отвлекусь от мыслей о лишнем.

— План с тебя.

На следующий день Лида решает сыграть ва‑банк и действительно придумывает нечто до банальности странное: долго крутится перед зеркалом, прихорашиваясь, и в первый же перерыв находит своего ненаглядного, не забыв загадочно посмотреть на меня. Артём, посмеиваясь, общается с режиссёром, и она тянет меня вслед за ними в столовую.

Правда, останавливаемся мы за широкой колонной, так и не дойдя до цели — Семёнова мандражирует до последнего, хотя я сделала всё, чтобы выглядела она действительно эффектно.

— Ну что, готова? — спрашиваю, поправляя ей выбившуюся прядь и мстительно дёргаю за хвост. — Свиридов никогда не ест здесь, так что у тебя есть все шансы пообщаться наедине.

— А если он подумает, что я навязчивая?

— Он подумает, что ты красивая. Иди уже, пока он не ушёл.

Лида фыркает, улыбается, но не спорит — идёт навстречу судьбе, пока я остаюсь молчаливым зрителем позади. Нужно подождать немного, чтобы подыграть ей, поэтому по‑честному выжидаю пару минут, чтобы судьбоносная встреча состоялась, и наигранно случайно толкаю подругу в плечо, когда прохожу мимо. Всё предельно просто и избито: она падает ему в объятия, он влюбляется с первого взгляда…

Логично, что придумывала всё это самая настоящая актриса, мечтающая о красивой любви не только на сцене.

— Осторожнее! — обиженно дуется она, следуя плану, и налетает на Ершова, который ещё не предвещает масштабы женской хитрости.

— Крис, ты что, сегодня не в духе? — следом возмущается Артём, но смотрит явно не на меня. Лидка уже томно косится на него из‑под опущенных ресниц и что‑то шепчет.

Искра, буря, первые быстрые взгляды друг на друга… Идеальная картина для начала любви. Даже я невольно улыбаюсь и, примирительно подняв руки, спешу подальше от влюблённых.

Морс кажется особенно кислым на фоне парочки, мирно флиртующей у окна через пару минут. Точнее, флиртует только Лида, пока Артём деловито поправляет очки и всячески старается поддерживать образ холодного красавчика. Семёнова не дура — понимает, к чему этот персональный спектакль: покрасоваться, зацепить симпатичную девчонку. Не только Ершов этим пользуется, но хотя бы он моей черноволосой занозе улыбается искренне.

Последняя сцена этого небольшого представления вполне прекрасна: Лида наклоняется через стол, что‑то горячо говорит — и Артём, не выдержав, смеётся громко и открыто. Так, как я никогда не слышала.

Сердце в груди ненадолго замирает, но я быстро прихожу в себя — впереди ещё много работы, где любые чувства только будут мешать. Нужно всего лишь продержаться до вечера, чтобы к ночи, укрывшись одеялом по самую макушку, дать им волю. Или хотя бы не сорваться на сестрице, явно планирующей очередной загул.

В полумраке зала Люда зевает третий раз за полчаса, вызывая цепную реакцию. Дождливый день, видимо, влияет на всех одинаково, даже Ира не сидит в телефоне, как обычно, — уныло смотрит на сцену, где Ярцев с Дашей уже второй раз повторяют один и тот же момент.

Его герой — человек, привыкший брать своё, и мужчина играет это с пугающей достоверностью. Никаких высоких чувств, только уверенность, расчёт и желание получить всё, что только можно и нельзя.

— Аверина, ты хочешь сожрать его глазами? Забыла, что тебе положено быть нежнее? — Свиридов возмущённо подскакивает и влетает на сцену, помахивая распечатанным сценарием. — Дашенька, вам нужно прочувствовать героиню, проникнуться её переживаниями, а что делаете вы?

Ира фыркает, и я сама невольно улыбаюсь: сегодня режиссёр явно в ударе. Магнитные бури? Или прилив смелости от покупки нового кардигана прянично‑коричневого цвета?

— Вы пялитесь, дорогая моя, а нужно смотреть, — театрально вздыхает мужчина, отодвигая актёров друг от друга. — Ещё раз, всё заново!

— Василию нужны более мягкие линии. Ярцев и так яркий, поэтому есть риск перегрузить… — говорит Нина, листая эскизы, и сует один мне, на что я только одобрительно киваю. — А Вере — резкость, но без агрессии.

— Да. И побольше румян, — задумчиво отвечаю, ногтем скользя по пластиковому чехлу телефона. — Дашка что‑то совсем осунулась со своей новой диетой, даже краснеет блёкло.

Знаю, что осунулась не только Дашка — после репетиции за кулисами нет ни одного весёлого лица. Игорек хоть и не вампир, но уже который раз в ноль выкачивает всю имеющуюся энергию из всех подряд. Увы, кроме Даниила. Потому что тот в открытую флиртует с «Верочкой» и нагло косится на меня.

— Мельникова, задержись.

Голос низкий, тон приказной, но я не подаю вида, что меня это тревожит. Меня вообще не тревожит этот… Никто, в общем‑то. Просто очередной проблемный мужчина, которого нужно просто игнорировать.

— Как думаешь, Миронову будет интересно узнать, где ты работаешь по ночам? — его шаг ближе, мой — назад, к стене. Аромат одеколона уже пропитывает всё вокруг, но бежать, кажется, некуда. — Не думаю, что он будет рад услышать, что такая правильная девочка предпочитает грязные деньги.

Сжимаю в руках папку с эскизами, которые забрала у Нины, помощницы костюмера, будто та может защитить. Так себе щит, но хоть что‑то — стопка большая, тяжёлая.

— Это не ваше дело, Даниил.

Мужчина усмехается и склоняется ниже, опаляя дыханием мой висок. Опасная близость сейчас кажется менее давящей — либо я начинаю привыкать, либо Ярцев теряет интерес. Очень надеюсь, что всё сразу, потому что такое его состояние меня более чем устраивает.

— Ещё как моё, Крис, — стук собственного сердца частично заглушает даже его голос. — Ты боишься, что кто‑то увидит тебя настоящую, и прячешься за этим бесполезным безразличием. Хочешь, помогу? Ильич узнает твою маленькую тайну, и ты наконец будешь свободна.

Он листает фото в галерее, пока не находит нужное — моё. Со стороны, но предательски умело: без труда можно узнать меня на снимке, даже не особо приглядываясь. И, к огромному сожалению, я не могу не признать, что вышло вполне… красиво, наверное. Будто действительно удалось поймать момент, когда я не притворяюсь кем‑то.

— Тебе что, никто не даёт? Зачем ты всё время цепляешься ко мне? — бросаю резко, но голос дрожит — приходится ненадолго замолкнуть, шумно сглотнув.

Нет. Остатки злости смешиваются со странной смелостью: больше нет ни формальностей, ни наваждений от близости Ярцева — есть только желание больше никогда его не видеть и не слышать тем более.

— Как же меня задолбали твои шутки, — половина правды, но честная настолько, что даже звучит противно — слабо, опустошённо, чего я никогда не показываю. — Знаешь, что самое смешное? Именно ты прячешься за этими дешёвыми играми.

Из театра вылетаю сама не своя: ещё помню нотку удивления в зелёных глазах, но уже не переживаю об этом. Подумаешь, сорвалась — за такое меня просто могут уволить, если Даниил воспользуется своими привилегиями. Но всё лучше, чем работать с ним и терпеть эти сальные шутки и домогательства почти при каждой встрече.

Также уныло и монотонно барабанит дождь по зонту, всё более грозно темнеет небо. Видимо, оно немного солидарно со мной хоть в одном — день не из лучших, и я поступила правильно, не поддавшись на глупую провокацию. Наверное.

Сомнения накатывают позже, в мёртвой тишине квартиры.

Алина, к счастью, ещё не вернулась — сегодня её вечер с подружками, и у меня наконец есть несколько часов покоя от любого присутствия. Удивительно легко моё беспокойство за неё превратилось в последние недели в лёгкий интерес: что она выкинет дальше, пойдёт ли всё же учиться, позвоню ли я её родителям сегодня или сделаю это завтра.

Пар от горячей воды плотным облаком поднимается над водой — любой адский котёл позавидовал бы этому безобразию с кучей пушистой пены и запахом лаванды, и я охотно тону в этом мимолетном ощущении тепла и покоя. Наконец‑то можно просто поставить всё на паузу и забыть о насущных проблемах.

Кроме одной — Артура, приславшего очередное сообщение. Он напоминает о себе уже второй раз подряд за короткое время, приглашая вместе поужинать.

«Да, давай встретимся», — вымученный ответ спустя несколько минут размышлений.

«Один вечер. Ты и я. Без условий», — следом, с незнакомого номера. И той самой фотографией.

Чтобы не поддаться сожалению, с головой опускаюсь в воду — здесь нет ничего, кроме тепла и лёгкой тяжести в груди от долгой для неподготовленной меня задержки дыхания. Ни голосов, ни взглядов, ни вопросов — почти идеально, чтобы расслабиться.

Шум прокрадывается неожиданно резко и тут же рушит хрупкую идиллию. Алина резко хлопает дверью, раздражённо ругается на кого‑то по телефону, не боясь перебудить давно спящих соседей.

— Сколько можно мне названивать?! Я же сказала — не сейчас!

Не успеваю окончательно прийти в себя, как падает последняя преграда — дверь в ванную — открывается без стука и тем же размашистым движением.

— Крис? Ты здесь? — злость сменяется удивлением, голос сестры буквально звенит от бури эмоций, постигших её в очередной раз. — Представляешь, этот… этот…

Она замолкает, пока я медленно стираю с лица пену и убираю прилипшие к щекам волосы. Слушаю, но не слышу; смотрю, но не вижу — мир всё ещё чужой, неприветливый и серый от шальных мыслей, не способных прийти к единственно верному решению.

И Алина это замечает.

— Ой… — понятливо осекается, покусывая губы с остатками блеска. — Прости. Ты только с работы? Хочешь отдохнуть?

Я просто молча киваю, не сумев найти нужных слов, и погружаюсь обратно в тишину. Хочется то ли рассмеяться, то ли заплакать от абсурдности. Даже не знаю, что страшнее.