В ночь на Ивана Купалу

Старожилы нашего села, помнившие ещё дедовские рассказы, шептались, будто у Лешего в владениях не всегда одиноко. Водились у него прислужники — нечисть помельче, да такая же своенравная. Когда-то, в давние времена, случилась у них с хозяином леса крупная ссора, духи-недотёпы разбежались кто куда. Осели в окрестных деревнях, обжились, научились человеческие маски носить. И тихо, исподтишка, ткали свою паутину, подводя самоуверенных да горделивых прямиком в лапы к бывшему хозяину…

Бабуля не унималась, снова и снова пересказывая эту сказку. Я лишь вздохнула. Вечно у неё одно и то же.

— Ба, ну кто вам такие небылицы вбил?

— Эх, Светок, алый цветок... Это не придумки. Это наше прошлое. Сестра моя так из лесу-то и не вернулася.

— Ба, а я постоянно возвращаюсь.

Мы с подругами сидели на полу и плели венки для праздника. Шестое июля же. Ночь на Ивана Купала ждала нас. Ночь, когда можно было отыскать папоротниковый цветок и обрести своё счастье.

Каждый год бабуля вышивала на моём белом сарафане красный орнамент — защиту от злых духов и лешего.

Ой, сколько про него страшилок ходило: не успеешь до рассвета пустить венок по озеру — утащит в свои владения. Нравилось мне, как дед рассказывал, что Леший не любил дерзких да вредных, сразу в берёзу их превращал…

Но всё это были просто сказки. Наслушалась я их за свои двадцать лет, и ни одна пока не сбывалась. Видно, старшие жути нагоняли, чтобы молодёжь в лес по ночам не ходила. Хотя девушки из нашего села и правда пропадали. А берёз становилось всё больше.

Венок становился всё гуще; обожала я собирать его из разных цветков: васильки, колоски, розовая смолёвка, синий колокольчик. Ведь ночью я найду свою папараць-кветку. Обещала же когда-то маме. Жаль, она так и не дождалась. А я ведь верила, что смогу её вылечить, загадав желание. Но, увы, не все сказки заканчиваются хэппи-эндом.

— Светик, сбегай в сенцы, сахарку возьми, — перебила мои раздумья бабушка, наливая чай в свою любимую кружку, разрисованную васильками.

Я отложила венок на табурет и вышла в сенцы. Дед что-то снова мастерил. Вечный их ритуал: он — в сарае чинил что-то бессмысленное, а бабка, стоя на пороге дома, в конце концов кричала ему одно и то же: «А хозяйство кормить кому?!»

Так мы и жили. Давно уже привыкла к их вечной ругани. А когда уезжала на учебу в колледж, ловила себя на мысли, что скучаю по их перепалкам. Училась на продавца. Дед уже договорился о месте работы. Буду в селе, в нашем райповском магазине, работать. Можно и в городе найти место, но бабушку с дедушкой пока не могу бросить.

Мамы не стало, когда одиннадцатый класс заканчивала. Из-за этого с университетами пролетела. Год просто приходила в себя.

Отца не знаю. Сбежал ещё до моего рождения. Бабушка называет его «шпингелетом». Дед смеётся, иногда зовёт Светик-Шпингалетовна. Но я — Артёмовна. Не знаю, папино ли это отчество или чьё ещё, но так в свидетельстве мама записала.

В селе про него легенды ходят. Будто за подлость духи леса в дуб превратили. Мол, мама заключила с лешим договор: он накажет негодяя, а она... а она взамен отдаст что-то своё. Здоровье, что ли. Бред, конечно. Оттого некоторые особо суеверные бабули меня Духовницей зовут. Побаиваются. А мне смешно.

И всё же мама своё здоровье отдала. Только точно не лешему. Не берегла себя. Работала в колхозе без устали, без выходных. Вот сердце и отказало. До операции так и не дожила…

— Дед, подвинься. Бабуле сахарок нужен.

— Опять чаёвничае? Кажи, хай свиней кормить. Бульба стынет. Я потолочил её.

Кивнула, зачерпнула сахару из мешка в чашку и отнесла бабушке. Наташка с Лидой уже доплели свои венки. Мы переоделись, и двинули на площадь. Ну, как на площадь... Здание клуба, библиотека, возле них — лавочки. Парни уже соорудили огнище. Будем прыгать через костёр, а потом — в лес.

Всегда была самой смелой, прыгала первой. Поддерживала, так сказать, репутацию бабкиных сплетен.

Гармошка Санькина заиграла на всю улицу, и общий смех залил площадь. Витёк облокотился на свой белый «Запорожец» и не сводил с нас глаз. Бегал за мной уже второй год. А я тот его поцелуй с Люськой простить не могла. Она его отшила и укатила в город, а он — ко мне. Вот же наивный. Поцелуй он меня первой, глядишь, и замуж бы за него вышла. Но нет. Прямо как в сказке про лягушку-царевну: жабу поцеловал, а она принцессой не стала. А я второсортных принцев выбирать не хотела. И не буду.

— Хватит с меня одного такого, — шептала я, глядя, как Витькина мамка, завидев меня, заводит свою шарманку на всё село. Кричит, будто это я приворожила её сыночка, будто чахнет бедняжка без меня... А девок вокруг — тьма! Я-то тут при чём?

Мне никогда не нужен был парень из села. Я ведь вела активный поиск, прямо как в любовных романах! Вот приедет мой кавалер на белом лимузине, и все злые бабки от удивления новые слухи придумают. А я схвачу его под руку — и умчусь в столицу…

Лидка взяла меня под руку.

— Снова витаешь в облаках? Давай любимую споём.

Я подхватила под руку Наташку, и мы запели:

«Купалiнка-купалiнка, цёмная ночка,

(Купалинка, купалинка, тёмная ночка,)

Цёмная ночка, а дзе ж твая дочка...»

(Тёмная ночка, а где же твоя дочка...)

Все подхватили, и старинная песня понеслась над селом:

«Мая дочка у садочку ружу, ружу полiць,

(Моя дочка в садочке розу, розу полет,)

Ружу, ружу полiць, белы ручкi колiць...»

(Розу, розу полет, белые ручки колет...)

Наши голоса сливались с тёплым летним ветерком, и казалось, не мы пели, а сама ночь звучала нашими устами. Звук уносился в темноту между деревьями и возвращался оттуда многоголосым эхом. Мы, взявшись за руки, водили хоровод. И ждали чуда.

Витёк, стоящий слева, крепко сжал мою ладонь. Его низкий бас загудел у самого уха.

— Держись.

Едва мы перепрыгнули через костёр, заливаясь смехом, как он вспыхнул с новой силой. Казалось, само наше веселье стало для него топливом. Костёр, в который мы все бросили по сухой ветке, разгорался всё яростнее. Пламя било в небо, от его жара воздух струился, искажая очертания танцующих. А наши танцы под дикие, идущие от самого сердца песни сплетались воедино, растворяясь в общем смехе и старинных напевах.

— Светок, пошли погуляем, — Витёк стряхнул с моего плеча пепел.

— А вот не пойду. Не целовал бы жаб…

— Ну, это же так давно было. Считай, исправился. Больше не целовался.

— Не врёшь? — взяла его под руку.

Сзади Лидка залилась сдержанным хохотом. Она-то знала, что снова вожу его за нос. Люблю немного поиздеваться, что поделаешь. В такую ночь всё кажется несерьёзной игрой.

Наташка тут же подхватила своего Санька под руку, и наша маленькая процессия потянулась вглубь леса по узкой тропе. Мы смеялись, пели обрывки песен, но по мере удаления от огня голоса стихали сами собой. Сумерки окутывали небо синевой, а в лесу наступала та особая тишина, что бывает перед чудом. От неё становилось жутко и невероятно прекрасно. Лишь приглушённый шёпот да оглушительно громкий хруст веток под ногами нарушали этот покой.

— Я сегодня точно найду кветку. И лешему нос утру… Первой венок по озеру пущу, и этот вредитель меня не съест, — с вызовом заявила я, высвободила руку и сделала несколько шагов вперёд, в почти непроглядную темень между сосен.

— Ой, Светик, следи за языком! Леший всё слышит! — Наташка испуганно прижалась к Саньку.

— А вы меньше в сказки верьте, — лишь усмехнулась я в ответ.

Как вдруг впереди, в кромешной тьме, раздался оглушительный грохот — будто огромное дерево с треском ломалось пополам. Мы застыли на месте. Я боялась пошевелить даже бровью. Витёк нервно озирался по сторонам.

И тут я услышала. Чётко, ясно, прямо у самого уха.

— Сюды… Иди сюды…

Голос его мамки. Ну не могла я его спутать — этот сиплый, чуть ворчливый тембр. Он звучал так близко, словно она стояла прямо за спиной. Снова послышался навязчивый шорох и оглушительный хруст веток. Я сглотнула комок в горле и фальшиво рассмеялась.

— Вить, твоя мамка, похоже, за тобой пришла…

И в тот же миг лес взревел.

— Санёк, бежим!.. — пронзительно, до визга, крикнула Наташка, и они, вцепившись друг в друга, бросились прочь, не оглядываясь.

Я так и осталась стоять на месте. Ну, подумаешь, лось прокричал. Тоже мне, храбрецы нашлись...

Но в тот миг я повернула голову и увидела. Прямо перед собой, в двух шагах. Высокое, до самых нижних ветвей, заросшее колючим мхом и живыми, шевелящимися корягами, зелёное нечто. Я попыталась крикнуть, но горло сдавила петля страха.

— Витёк... — выдохнула я едва слышно. — Витёк...

Рванула голову в сторону — а мой «защитник» уже вовсю удирал по тропинке, догоняя Наташку с Саньком. Тоже мне, рыцарь. Хорошо ещё, что эти два года над ним измывалась. Такой муж и впрямь не нужен.

Медленно, не дыша, я сделала шаг назад. Чудовище не двигалось. Ещё шаг. Оно по-прежнему стояло, словно вросшее в землю. Этого было достаточно. Я резко развернулась и бросилась бежать без оглядки.

Не знаю, как получилось, но ближайший тополь показался единственным спасением. Впилась в шершавую кору, взлетела наверх будто на крыльях. Держалась изо всех сил, вжавшись в ветку, глаза закрыты. Попыталась унять дыхание, заставить себя дышать тише. Постепенно до сознания стало доходить: вокруг стояла гробовая тишина. Может, всё показалось? Привиделось? Спутала в панике старое корявое дерево с чудовищем?

Я медленно открыла глаза...

...И встретилась взглядом с двумя огромными зелёными углями, пылающими в полутьме прямо передо мной. Не успела издать ни звука — только почувствовала, как от страха лечу вниз. Всё...

Голова гудела, словно в неё забрался Витькин «Запорожец». Кое-как открыла глаза. Вокруг — полумрак, пропахший сыростью и едким запахом тухлого мяса. Попыталась встать, но тело ныло и не слушалось, будто его и впрямь переехал трактор. Вдох-выдох. Пошевелила ногами — вроде целы. Руки проверила — тоже на месте. И тут память накрыла волной леденящего ужаса. Чудовище! Лес!

Страх высек искру адреналина. Рванулась с земли, осыпая себя комьями грязи и листьев, и метнула взгляд по сторонам: то ли землянка, то ли пещера. Гнилые балки, седая паутина, в углу — груда каких-то костей и веток. Сделала шаг к скудному просвету в стене — и за спиной раздался басистый голос:

— И куда?

Обернулась. Передо мной — Оно. То самое, мохнатое, сплетённое из мха и коры. А в глубине глазниц, словно в тёмных пещерах, горят те самые зелёные угли.

Испуг вывернулся наизнанку, и вместо того чтобы закричать от ужаса, закричала от ярости.

— Да не ори… Всё равно не услышат. Садись. Ужин готов.

Но я не умолкала, рыдая и захлёбываясь собственным визгом. Чудо-юдо медленно поднялось, подошло вплотную и грубо, как птенцу, затолкало в рот сухую и горькую шишку.

— Ужин твой… А орать перестанешь — мясо дам.

С силой выплюнула эту дрянь, уже набрала воздуха, чтобы орать с новой силой, но он начал первый. Его рёв был не просто громким. Он был физическим, оглушил и прижал к стене. Я замолкла, уставившись на него в ступоре.

— Кто ты? И я не хочу есть! — просипела, едва переводя дух.

Он уселся на корявый пенёк и принялся жевать кусок, смахивающий на сырое мясо. Комок тошноты тут же подкатил к горлу.

— Я, — чавкая и смачно облизываясь, проговорил он, — Хранитель леса.

— Леший, что ли? И зачем в лесу ночью шляешься? — выпалила я.

— Пожаловались на тебя мои люди. Сказали, слишком уж вредная.

— Пф-ф-ф! Бабки сказок наговорили?

— Нет. Я и сам за тобой приглядывал!

— Есть меня собрался? — спросила я, глядя на его «ужин».

— Боишься? — он снова откусил кусок мяса.

— Нет. Давай, ешь. Быстрее умру. Хоть нюхать эту вонь не буду. Ты убираешься вообще?

— Костлявых не ем. Так что садись ужинать. Яблок тебе собрал. Грибов.

— Сырые грибы? Отравить решил?

— На костре пожарил! — усмехнулся он, и кора на его лице затрещала.

— Домой хочу, — сделала шаг вперёд.

На огромном пне лежали румяные яблоки и пара боровиков, аккуратно обугленных с одного бока. Я принюхалась. Запах от них был ещё тот — словно от немытого после уборки картошки Витька.

— Домой не отпущу. Будешь служить мне! — Леший встал, и его тень накрыла меня целиком. Он рассмеялся во весь голос, видимо, решив поставить этим точку в нашем диалоге.

— Тогда кто нажаловался-то?

— Дух-недотёпа!

И я вспомнила. Голос мамки Витька. Вот же старая ведьма! А она меня сегодня киселём угощала с утра. Чёт наколдовала. Вернусь — устрою ей...

— Мысли твои я читать умею. Злая ты. А лес таких не любит.

И тут страх накрыл меня по-настоящему, впервые за этот вечер. Ущипнула себя за щёку до боли. Болит. Значит, не сон. Может, у меня сотрясение? Галлюцинации? А что, если...

Леший встал и приблизился. Мох на его руках шевелился, будто живой. Листочки вздрагивали. А по лицу ярко-зелёная полоска то вспыхивала, то угасала, словно светлячок, попавший под кору. Глаза его тоже менялись — то горели зелёным углём, то становились небесно-голубыми, прозрачными и пустыми.

— Вот и будешь лес оберегать. От людишек.

— Ха! Я сама человек! — выдохнула я, отступая. — И уйду от тебя, как только отвернёшься!

Леший не стал спорить. Схватил меня древесной рукой и потащил вперёд. Я не шла, а скользила по земле, пытаясь вырваться. У огромной, чёрной лужи, отсвечивающей лунным серпом, он резко толкнул меня вперёд.

— Гляди!

Я не хотела. Но не смогла не посмотреть. В тёмной воде увидела своё отражение.

Древесное лицо. Вместо волос — спутанные ветки с мелкими белыми цветками. Глаза — огромные, бело-зелёные, без зрачков, как у ночного зверя. Вскрикнула и подняла руки. Пальцы тонкие, как прутики, кожа отливает бледной берёзовой корой, а с запястий свисают серёжки.

Значит, легенда... не ложь?

Я потрогала лицо. Кончики пальцев, уже похожие на сухие прутики, скользнули по шершавой, ребристой коре. Губы, которые должны были дрожать от ужаса, задеревенели. Снова попыталась закричать, но Леший, не оборачиваясь, лишь махнул рукой — и губы слиплись, будто их смолой приклеили.

И всё. Вместо ярости и проклятий — лишь унизительное мычание.

— Заговоришь, когда научишься уважать лес, — рявкнул он. — Ночь. Звери спать ложатся. Пока не отслужишь службу, будешь так ходить. Голос верну, когда пойму, что исправилась.

Он развернулся и скрылся в чаще, направляясь к старому дубу-великану. Теперь — нашему с ним дому. Хотела крикнуть ему вдогонку всё, что о нём думаю, но губы не слушались, издавая лишь бессильное мычание, которое терялось в шелесте листьев.

Снова посмотрела на своё отражение в чёрной воде. Бело-зелёные, чужие глаза, ветки вместо волос... Вспомнилась детская сказка про козлёнка, который пил из лужицы. Но я-то ничего не пила! Кроме того проклятого киселя. Карга старая... Она у меня будет до конца жизни кисель свой хлебать и в козла превращаться вместе со своим Витьком…

Обняла себя и заплакала. Смотрела вдаль на мерцающий огонёк в дупле.

Спать в одной норе с ним? В этом тёмном, пропахшем гнилью дупле? Нет уж. Сделала несколько неуверенных, скрипучих шагов, цепляясь ветвями-ногами за кочки, и тут же рухнула, ударившись деревянным боком о землю. Привыкнуть к этому телу оказалось невыносимо сложно. Каждое движение было пыткой, каждое касание — напоминанием, что я больше не человек.

Но я обязана это сделать. Мне нужно вернуть своё тело, и я сделаю это. Возьму не силой — так хитростью и упрямством. Тем самым упрямством, за которое меня, видимо, и наказали.

План созревал мгновенно.

Пункт первый: найти новое жильё. Не его дуплище, а своё.

Пункт второй: вернуть голос. Без голоса я не человек. И уж точно не смогу как следует поставить на место этого древовато-грубоватого великана.

Мой план провалился сразу и по всем пунктам. Сломав в отчаянии пару еловых веток, тут же получила нагоняй. Леший возник будто из самой тени, его ярость ощущалась кожей — вернее, корой.

— Приказал же спать! — рявкнул он, и от его голоса содрогнулся ствол ближайшей сосны.

Я скрестила руки-ветки на груди и промычала всё, что думаю об его приказах. Глаза, тлевшие до этого углями, вспыхнули ослепительно-зелёным пожаром. Он не стал спорить. Он просто схватил меня за «ногу» и с силой швырнул на землю. С грохотом покатилась и снова оказалась у чёрной лужи.

— Смотри! — прорычал он.

Красивых белых цветков в прутьях-волосах я лишилась в первом же порыве отчаяния. Теперь вместо причёски на голове болтались жуткие клочья паутины, в которых копошились десятки мелких пауков. А кричать нельзя. Голоса-то нет. Только беззвучный, давящий ужас.

— Потом будут змеи.

А вот их я боялась до жути. С отвращением принялась сдирать с себя эту шевелящуюся массу. И снова получила нагоняй. Леший, не говоря ни слова, бережно поднял испуганных пауков и положил их обратно на мою голову. Развернулся и поплёл в своё логово.

И я, смирившись, поплелась следом. Хитрить нужно только на его территории, играя по его же правилам. Иначе своё человеческое обличие не вернуть никогда.

Первую неделю я училась слушать. Не звуки, а сам лес — его шорохи, вздохи, скрытые тревоги. И если кто-то из людей, забредших в чащу, начинал ломать ветви или разорять гнёзда, нагоняла на них страх: направляла змей, насылала вой волков, лис, даже медведя.

Так я и увидела Витька. Он с Саньком сидели под берёзой, пили самогон, кидали вокруг себя мусор и ругались на всех сельчан. Я слушала их брань, и внутри всё закипало. Уже собралась подойти и напугать их до полусмерти, но Леший строго-настрого запрещал показываться на глаза. «Правило духов леса». Сам же его и нарушил, когда впервые меня напугал. Ну, он же у нас главный, ему можно.

Уже хотела раствориться среди деревьев, как Леший вдруг схватил меня за деревянную руку и прижал к сосне. Я чувствовала, как та дышит, как в стволе переплетаются холод и тепло. А потом он дунул — и с оглушительным треском рядом с Витьком и Саньком рухнула огромная сухая коряга. Те так перепугались, что вмиг исчезли в чаще.

— Можно и лучше, — буркнул Леший, глядя на их спины. — Убери за ними.

Он развернулся и ушёл. А я мычала ему вслед.

— Я всё слышу! — донёсся его голос из чащи. — Лес не любит мусор! И твоё ворчание!

Так и проходили мои «наказания». Я косячила — и получала за это. То грибы по незнанию растопчу, то птенцов в чужое гнездо подброшу. А однажды, вместо того чтобы помочь заблудившейся старушке, так её напугала, наведя морок, что она чуть сердечный приступ не получила. За это Леший наколдовал мне в волосы червей. Когда я наконец убрала в его логове (и выбросила этих противных выползков), он вроде бы простил. Но пауков оставил — «для компании», мол. Так, понемногу, я и свыклась с ролью лесной карательницы.

Вторую неделю лили бесконечные дожди. Он заставлял меня бродить по промокшим дебрям, помогая зверям, кто заплутал или не смог найти норку. Уходила рано, возвращалась поздно, вся разбитая. Плюхалась на настил из травы и мха и плакала. За что тоже получала. Но не нотацией. Получала легенды — длинные, как корни старых дубов, истории, которые Леший любил рассказывать. Про лес, про его душу.

К третьей неделе начало казаться, что это просто работа. Я уже не бунтовала. Рассматривала лес, находя на деревьях странные, будто бы выжженные отметины.

— Духи-недотёпы, — сказал как-то Леший, следуя за моим взглядом. — Так вредных людей заманивают.

Из его рассказов я поняла: эти духи — не злые. Они мудрые. Сначала просто наблюдают. Дают человеку шанс одуматься. А уж если не получается... тогда начинают нашёптывать. Под любым предлогом заманивают в чащу, ставят на дереве свою метку — и начинают Лешего шепотом звать, да в уши человеку страх нагонять.

Я же слышала этот шёпот и голос мамки Витька...

Вот так они меня и заманили… Превратили жизнь в сплошное наказание.

Но даже в нём можно было отыскать крупицы странной, суровой доброты. Он учил меня замечать то, на что я раньше никогда бы не обратила внимания. Учил дышать вместе с лесом. Сначала у меня не получалось. Но после каждого промаха Леший клал на моё плечо свою древесную руку, и я снова чувствовала это дыхание — медленное, величественное. А потом я и сама, без его указки, стала замечать, как паутинки на рассвете переливаются росой, как звери переговариваются между собой на своём тайном языке. Я научилась чувствовать, как лес живёт своей собственной, сложной жизнью. И всё это — каждое дерево, каждый зверёк, каждая травинка — понемногу становилось частью меня.

Даже эти паучки, мои вечные «наказанные» спутники, оказались терпеливыми слушателями. А заодно и развлечением: я любила играть с ними. Они ползали по моим ветвям, а я мычала им свои, ещё неумелые легенды. Казалось, они понимают. И мне было этого достаточно…

— Иди сюда! — Леший ворвался в нору. Его глаза, обычно угли или бездонная синева, были пустыми и... испуганными. Что, этого дровосека напугали?

Бережно положила паучка на мох и встала, не торопясь шагая мимо него.

Выйдя на опушку, к подножию большой сосны, увидела лежащего оленёнка. Его задняя лапка была странно вывернута.

— Нашёл на обочине. Видимо, кто-то сбил, — голос Лешего дрогнул.

— Мыыы? — мой немой вопрос означал: «И что?»

— Я не могу лечить животных. Или болезни... — произнёс он, и впервые за всё время я не услышала в его голосе всезнающей уверенности. — У меня не такая сила. А ты... ты человек. Может, знаешь, как?

Действительно... В школе же были уроки, курс первой помощи. Мелькнуло воспоминание: наш пёс Черныш, как он тогда лапу подвернул, гоняясь за свиньями. Дед сделал ему шину из палок. Вроде бы срослось. Сработает ли это здесь? Но, как говорила бабуля: «И на ровном месте оступиться можно, коли ноги кривые. А у нас-то ноги — есть». А у этого бедняги лапка и вовсе сломана. Надо пробовать.

Осмотрелась в поисках ровных палок. Но Леший уже стоял рядом с ними. Всё забываю, что он читает мои мысли.

Оторвав прочные паутиновые волосы, мы аккуратно приложили две палки к сломанной лапке и туго завязали. Оленёнок дрожал. Взяла его на руки и прижала к своей твёрдой, деревянной груди. Он положил мордочку на плечо и начал лизать. По коре разлилось тепло. Бросила взгляд на Лешего и увидела, как с его правой руки с сухим треском отпал целый кусок коры, обнажив светящуюся прожилку. Он резко, почти испуганно, развернулся и, громко треща, скрылся за деревьями.

Растрогался так? Или... и он тоже может болеть?

Уложила оленёнка на настил. Леший сидел ко мне спиной, ковырял что-то в своей коре.

Подошла к нему.

— Мууу? — что означало «Покажи!»

Леший обернулся, и я увидела дыру в его руке. Из неё сочилась зелёная, густая жижа.

— Зацепился, когда пробирался через ели, — буркнул он, отводя взгляд.

Он явно думал, что я дура. Дед мой охотником был. Я видела, как выглядят пулевые отверстия на дичи. Края раны были рваные, обугленные — тут явно стреляли.

Я принялась мысленно ругать его за эту ложь. Вот действительно, учит меня правилам, а сам же их нарушает!

— Ладно… Задели охотники, — не выдержал он под моим яростным взглядом. — Я спасал его. — Леший бросил взгляд на спящего оленёнка.

— МУ! МУ! — замычала я, тыча веткой-пальцем в его рану. Это означало: «Болван!»

Леший усмехнулся, и кора на его лице затрещала.

— Принеси мха. Нужно затолкать в дыру. И вот тех грибов, да зверобоя.

Странное лечение. Ну, я не доктор. Всё принесла и помогла ему, забивая мох в рану. Леший держался молодцом, не издав ни звука. Но мне казалось, боли этот мохнатый чудик и правда не чувствует. Всё убрала и легла рядом с оленёнком, устроившись на подстилке из папоротника.

— Спасибо, — бросил Леший. И, помолчав, добавил: — Спокойной ночи.

Мои губы, деревянные и непослушные, растянулись в полуулыбке — на всё, на что были способны. Третья неделя оказалась уже не такой невыносимой...

Четвёртую неделю мы выхаживали оленёнка, а когда он уже сам начал ходить, Леший подхватил его и унёс.

И мне стало скучно. Но мой наставник прав — у оленёнка есть своя семья, своя стая. И ему пора домой. Может, когда-нибудь и меня он так же отпустит... Но раз голоса нет — значит, не скоро...

Я накрыла на стол и ждала своего Хранителя. Без него я есть не могла. Только во время трапезы он расколдовывал мой рот, и я могла хоть что-то проглотить, но всё также без своего голоса.

— Мыыы… Мууууу… Меееее… — снова замычала я, когда Леший подтолкнул ко мне миску с варёными кореньями. Я устала от этой пищи. Его протухшее мясо я не ела, а от вечных яблок уже тошнило.

Внезапно его деревянный палец коснулся моих губ.

— Можешь говорить, — бросил он коротко.

— Ааааа! Уууу! Неужели! Ура! Мой голос! Вот ты, недотёпа деревянный! Нельзя же так над человеком издеваться! Я же внутри ещё человек, а ты меня в это чудовище превратил! — меня попросту прорвало, слова хлестали, как ливень.

Он снова коснулся моего рта, и я оглохла в привычном мычании.

— Наверное, рано тебе говорить.

— Мыыыыыыыы! — взмолила я, хватая его за руку.

— Это твоё «спасибо»?

Кивнула.

Леший вернул голос и, подойдя к пеньку, достал кувшин с молоком. Быстро налил в чашку и протянул.

— Откуда молоко? — спросила я, сделав глоток. Оно было парным и сладким.

— Люди в благодарность лесу принесли.

— Взятка? — не удержалась я.

— Нет! — он фыркнул, и кора на его лбу сморщилась.

Леший присел рядом и в один укус проглотил яблоко, даже не глядя на него.

— А ты чего не пьёшь? Или яд подсыпал?

— Опять дерзишь?

— Интересуюсь. От тебя чего угодно можно ждать. И... верни мне цветы. Пауки уже достали.

— Верну, когда исправишься.

— Значит, никогда. Но... спасибо за молоко.

Леший улыбнулся — угрюмо, но искренне. А я вздохнула. И вдруг его тяжёлая, шершавая рука коснулась моей головы. Стало так тепло, будто греюсь у печки. Непроизвольно зажмурилась. А открыв глаза, увидела... свои волосы! Пусть руки всё ещё были деревянными, но хотя бы без этих пауков. Мои белокурые волосы.

— Спа-си-бо, — медленно проговорила я, всё ещё не веря. Несколько раз провела рукой по знакомым прядям. И только потом допила молоко и пошла к опушке. Присела на корточки и уставилась на закат. Солнце, ярко-жёлтое с рыжинкой, сушило мои «прутики». Волосы качал ветерок, и на секунду я представила себя обычным человеком. Вот я бегу по полю, собираю колоски и васильки... А вернусь — так и буду бегать днями напролёт, чтобы ноги гудели от усталости, а не вот эти... — я бросила взгляд на свои деревяшки-ноги с корнями. Но, к своему удивлению, поняла, что даже к ним уже привыкла...

Леший снова возник ниоткуда. Пристроился рядом.

— Ты хорошо лес оберегаешь. И звери благодарны тебе.

— Хочешь меня навсегда в этот ствол запереть? — усмехнулась я.

— Боюсь, двоих нас лес не выдержит.

— На пенсию собрался?

— Ну, вот. Не умеешь ты вести разговоры.

— Прости. Ну, такая я.

— Как и твоя мама... Дерзкая. И ворчливая.

Я опешила. Ветки на руках задеревенели ещё сильнее, а по коре лица покатились горячие слёзы.

— Маму?.. Ты знал её?.. Так... так значит, бабкины слухи — правда? Так это ты виноват в её смерти?! Ты её убил?

Резко поднялась, с хрустом ломая сухие веточки, и начала лупить его, вымещая всю злость.

— Ты моего отца в дуб превратил, а у мамы здоровье отнял? — голос сорвался на крик. — Ты — зло! Лучше уж преврати меня в дуб! Съешь! Я не хочу тебя больше видеть!

Леший встал, и его тень накрыла меня. Он схватил за руки, и его кора впилась в мою.

— Не убивал я никого! — прорычал он. — Твою мать я знал. Она любила лес. А отец твой... он бросил её здесь, в чаще. Кричал, оскорблял. Мы его тогда напугали. Он сбежал. Я не забирал её здоровье. Не я!

— Не верю! — выкрикнула я, пытаясь вырваться. — Всё придумал, лишь бы обелить себя! Ты — чудовище! Я устала от твоих правил! Можешь снова лишить меня голоса, но у меня есть то, чего у тебя нет, — душа! А ты…

И вдруг он прижал меня к своей мохнатой груди. Его руки сплелись с моими ветками, и в голове пронеслись чужие воспоминания, наполненные болью и одиночеством...

Маленький мальчик с льняными волосами и злыми глазами. Он дразнил беззащитных, ломал ветви просто так, от скуки, смеялся над раненым зверьком. Лес для него был игрушкой. Пока однажды в его жизни не появилась старушка, похожая на сплетённый из корней пенёк.

Она молча поднесла к его губам деревянную чашу с водой из лесного родника. Он с жадностью глотнул — и мир перевернулся. Боль. Страшная, разрывающая. Я чувствовала её. Слышала хруст, и сама хрустела. Видела, как его тело ломало и вытягивало, как кожа грубела и обрастала мхом. Он кричал, но из глотки вырывался лишь рёв. Так он и стал тем, кого больше всего презирал и боялся, — частью леса, его вечным пленником и стражем.

Леший отпустил меня. Я молча смотрела на него, пытаясь осмыслить увиденное. Вся злость куда-то ушла.

— Так... ты... ты тоже был наказан?

— Да, — его голос прозвучал устало и глухо. — Наказан.

Он отошёл, и его высокая фигура на фоне заходящего солнца вдруг показалась невероятно одинокой.

— А как... снять? — тихо спросила я. — Как в сказках? Полюбить нужно? Поцеловать? Дай я тебя поцелую, давай... — сделала шаг вперёд, и деревянные пальцы дрогнули. Мне до слёз стало жалко того мальчика. Но кого я видела перед собой сейчас? Его самого, застывшего в гневе? Или древнего духа, прожившего сотни лет в этом обличье?

— Никак, — он покачал головой. — Я навсегда прикован к этому телу.

— Но должен же быть выход! Ты же волшебник! Преврати себя обратно!

— Не всё так просто, — в его голосе прозвучала безнадёжность. — Нужен постоянный хранитель леса. А я... я не нашёл себе замену.

И тут до меня дошло. Ледяной ужас сковал тело.

— Подожди... Ты... ты меня на замену делаешь? — прошептала я. Вот же он, хитрый и вредный! А я, дура, готова была чуть ли не плакать над его судьбой!

— Нет, — он обернулся, и в его зелёных глазах не было лжи. — Тебя я просто учу. Уважать лес. И прощать.

Он снова обнял меня. И вдруг я поняла: он показывает мне это не для оправдания. Он даёт мне то, чего был сам лишён. Шанс понять…

В сознании поплыли картины.

Отец. Я так похожа на него. Мама… Её слёзы. Их разговор. И как отец смеялся над ней, кричал, что плод внутри гнилой. Что меня убить нужно. А потом — Леший. Как он резко, словно ураганный ветер, схватил отца и отшвырнул в глубь леса. Тот закричал и скрылся в чаще.

Резкая смена кадра.

Снова этот мужчина. Грязная улица райцентра. Он — в красивом костюме, рядом — машина. С ним женщина, они кажутся счастливыми. Он смеялся, и в его глазах не было ни капли памяти о маме. Я попыталась оттолкнуть Лешего, но он крепче сжал меня, и я увидела новую картину.

Пустая квартира. Бутылки. Он — постаревший, обрюзгший. Ворчал на ту самую женщину. А в глазах — та самая гниль. Я видела её так ясно. Он сгнил заживо, изнутри. Вот откуда легенды. Не в дуб его превратили. Он сам превратился в трухлявый пень.

Снова резкая смена.

Мама… Она смотрела на убегающего в чаще отца и плакала. И тут перед ней вырос Леший. Он коснулся её виска, успокоил. Забрал всю её боль, каждое обидное слово. Аккуратно поднял её на руки, отнёс и усадил на берег озера. Она улыбалась и гладила живот. Разговаривала со мной...

Я заплакала. Сильно. Горько. Вот в кого я такая черствая и злая порой…

Леший медленно провёл шершавой ладонью по моим плечам, и я почувствовала, как по телу разливается тепло. Его заклятье ослабло. Я рухнула на землю. Сил не было от слова совсем. Ноги не слушались, всё тело ныло и гудело, но я вцепилась пальцами в траву. В свои, настоящие, живые пальцы! Я чувствовала каждую травинку. Чувствовала своё тело. Ноги. Всё…

Леший бережно подхватил меня на руки. Я обвила его мохнатую шею, прижалась к прохладной коре.

Перед тем как сознание окончательно покинуло меня, я прошептала единственное, что приходило в голову:

— Ты меня... съешь?

— Отпущу...

— Не хочу…

Утром я проснулась в своей комнате. В своей! Резко села на кровати, судорожно ощупывая лицо, руки, волосы. Кожа! Мягкая! Почти зарыдала от облегчения. Сон. Это был всего лишь кошмарный, невероятно яркий сон!

Взгляд упал на стену: календарь показывал шестое июля. Купала. Значит, всё главное ещё впереди. Надо меньше слушать бабушкины страшилки на ночь. Стала гладить свои волосы, и вдруг пальцы наткнулись на что-то чужеродное. Я вытащила из пряди маленькую, прилипшую еловую иголку и... кусочек коры. Поднесла его к носу. От него пахло сыростью и... логовом Лешего.

Стоп. Но это же был сон. Откуда я знаю, как пахнет его логово? Ледяная дрожь разлилась по телу. Нет, нет. Наверное, вчера плохо расчесалась после леса...

Запах тыквенной каши пробудил голод. Бабушка уже хлопотала у печи. Я сорвалась с кровати — и тут же рухнула на пол. Ноги гудели и не слушались, будто отвыкли ходить за одну ночь. Страх снова накатил. Поднявшись, медленно, как старуха, подошла к зеркалу. Отражение было моим. Уставшим, бледным, но — моим. Просто устала, глупая.

Я дошла до кухни. Бабушка напевала песни.

— Бабуля, доброе утро! Мне такой сон приснился!

— Доброе, — она оглядела меня с ног до головы. — Давай, воды принеси, а то убежишь с подругами цветы на венки собирать, да через костры прыгать. А деду тяжковато ужо.

— Хорошо, — обняла я её, прижавшись к пахнущему дымком и тестом халату.

— Захворала, что ли?

— Нет-нет, всё хорошо.

— Чёт ты бледная сегодня…

И на меня вдруг накатила волна тоски. Необъяснимой, глубокой, как лесная чаща. Леший. Его одинокая фигура на фоне заката. Но это же был сон.

Или нет?

Быстро принесла воды, проглотила завтрак и, медленно шагая, вышла из дома — прямиком в лес. На то самое место, где впервые увидела Его. Но ничего не нашла. Ни дуба-великана, ни заросшей мхом пещеры. Да и как найти то, чего, возможно, не существует? Я, видимо, и правда сошла с ума. Приснился дух, а я ношусь по лесу в его поисках. Глупо.

Но ещё глупее было ожидать чуда в самую ночь на Ивана Купалу. Она прошла на удивление скучно. Мы с девчонками спустили венки на воду, попрыгали через костёр, и всё. Я даже рассвет не пошла встречать. Витька так донимал со своими приставаниями, что я решила с ним покончить. Ещё в обед попросила бабушку наварить киселя — знала, что он наверняка провожать пойдет. Попросила его подождать у калитки, сославшись, что нужно кофту взять. А сама зашла в сенцы, схватила кувшин с тем самым киселём, вышла и вылила ему на голову весь литр. Он что-то забурчал, но я уже замахнулась пустым кувшином и прокричала:

— И мамке своей передай, что у меня на кисель аллергия! Ещё подкатишь — вместо киселя дедовой солярой оболью!

Больше он не подходил ко мне...

Так и пролетело лето. Я вернулась в город, в колледж. Снились кошмары, и во сне я постоянно звала Лешего. Во мне что-то переключилось. Городской гул стал невыносимым. Я по ночам просыпалась и искала на руках шершавые следы коры. Их не было. Но память... Я не могла забыть этот сон. И того мальчика из видений Лешего…

И вот я снова приехала к бабуле, уже в октябре. На праздник урожая. Все хвастались своими тыквами-великанами. А я, собрав в корзину маленькие, крепкие плоды, не раздумывая, пошла в лес. Мне нужно было туда, к тишине.

Я шла по знакомой, но совсем иной тропе. Лес стоял оголённый, прозрачный и тихий. Только шелест жёлтых листьев под ногами нарушал безмолвие. Впереди, на опушке, виднелась старая кормушка, что лесники поставили на опушке для лосей.

— Купалiнка-купалiнка, цёмная ночка... — тихонько напевала я себе под нос, вырезая кусочки тыквы и раскладывая их в деревянную миску. Положила последний кусочек и замерла, вслушиваясь в тишину. Не в ожидании чуда. А просто... потому что не могла иначе.

И вдруг я увидела в кустах медведя. Он смотрел на меня с опаской. Его низкий рык пробудил во мне желание бежать, хотя все вокруг твердят — нельзя. Но я побежала, перепрыгивая через кочки. Нога подвернулась о скользкий корень, и я с размаху шлёпнулась в огромную, ледяную лужу. Лежала лицом в грязь, не в силах пошевелиться. Рёва медведя уже не слышала. Подняла голову. Тело дрожало от холода и шока. Вся в грязи, с разбитой коленкой и ушибленной гордостью, я просто сидела и пыталась понять, как вообще можно быть такой трусихой. А вдруг снова мне всё показалось?

— Эй, вы живы? — раздался над ухом спокойный мужской голос.

Я подняла голову. Передо мной стоял мужчина с корзиной, полной рыжиков и опят. Белокурые волосы, зелёные глаза и улыбка, от которой становилось тепло, даже несмотря на промокшую до нитки спину.

— Да-а-а… — только и смогла я выдавить на стучащих зубах.

Незнакомец быстро снял свою зелёную куртку, и я успела рассмотреть на рукаве нашивку «лесхоз».

— Снимай мокрую одежду.

Я послушалась, кое-как стянула куртку. И застыла. Он понял и быстро отвернулся. Снял с себя кофту, а затем и майку. Протянул её мне. Я быстро натянула на себя сухую ткань. Он повернулся, и я увидела на его правом предплечье шрам. Как от пулевого. Внутри у меня всё завизжало. Его взгляд, его черты... они напомнили мне того мальчика. Может, это он? Леший? Или я снова стукнулась головой?

— Че застыла? Куртку одевай. — Незнакомец накинул свитер на себя.

Я не могла отвести от него взгляд.

— Эй… Всё хорошо?

— Да… Как тебя зовут? — спросила я, отряхивая мокрые штаны.

— Леша… Ваш новый лесник. А тебя?

Я расплылась в улыбке ещё шире. Наверное, подумает, что я ненормальная.

— Светка…

— Пойдём, Светка, проведу. А то снова упадёшь, — он сказал это без насмешки, а с такой лёгкой, твёрдой заботой, что я даже не стала спорить.

— Грибов много, — констатировала я, просто чтобы сказать что-то.

— Ну, — он покосился на корзину. — Агафье Петровне несу.

— Моей бабушке?

— Обещал же ей за молоко, — он улыбнулся ещё шире, и я вспомнила тот самый кувшин из своего сна про Лешего. — Она меня балует. А ты что тут искала?

Я посмотрела на него — на зелёные глаза, на его крепкие руки, на эту спокойную улыбку, от которой веяло теплом и защитой.

— А я, кажется, уже нашла…

И мы пошли по грязной осенней тропе, под оголёнными ветками. Он рассказывал, как старый лось чуть не отобрал у него корзину, а я — как в детстве пыталась доить корову, и та за мной полсела бегала.

И иногда, когда он брал меня под локоть, помогая переступить через упавшее дерево, я чувствовала странное тепло, которое шло от его руки. То самое, что согревало меня в логове Лешего.

Так и началась моя история любви. Я нашла своего мужа, упав лицом в грязь. А бабушка моя, бывало, качает головой, смотрит на нас с ним и загадочно так улыбается. И теперь новые байки рассказывает — уже не страшные, а мудрые. Про лесного духа, что искал себе пару среди людей. И про девицу вредную, которую он в ученицы взял, чтобы сердце её от злости исцелить. И я ей теперь верю. Безусловно верю.

С тех пор и живём в лесу, на опушке, в большом доме. Он охраняет лес от браконьеров. А я лечу животных — отучилась на ветеринара. Живём уже много лет. Детей растим и любовь свою храним.

Но иногда, просыпаясь ночью, я кладу свою руку на его ладонь. Да, она обычная, человеческая. Но в полусне мне кажется, что кожа на ней чуть шершавее, чем должна быть. И я чувствую то самое, знакомое до слёз, древесное тепло. Я глажу его шрам и вспоминаю сон, который так и не смогла забыть…

Я прижалась к нему крепче. И пусть я не нашла цветок папоротника. Я нашла свою сказку. И у неё — наш, не всегда понятный с первого взгляда, хэппи-энд.

Дорогие друзья!

Хэллоуин стучится в окно… Не запирайте дверь. Впустите магию этих сумерек.
Потушите свет, зажгите свечу и продолжите путешествие.
Все истории «Мистического октября» ждут, когда вы откроете их страницы.
Смелее — темнота вас не тронет… пока вы читаете.

Лариса Ясень - Самайн:назови желание -
Ана Кох  - Она сказала "Берегись" -

Рия Косма - Как я стала ведьмой (для читателей 18+) 
Наталия Климова - Сказки старого Вильно -