В плену Отражения

- И ты не боишься оставлять с ней Мэгги? – вполголоса спросила Люси, глядя на Свету, которая сидела у окна в качалке с дочкой на руках.

За два с лишним года в Англии она привыкла к этому имени. Люси, графиня Скайворт. Странное существо Lyudmila Dunner из российского загранпаспорта – это словно совсем другой человек. Люська – так звала ее только Светка. Звала… Будет ли еще когда-нибудь звать?

Больше двух месяцев, с того самого дня, когда родилась Мэгги, Света не разговаривала ни с кем. Вообще ни с кем. Да что там не разговаривала – не реагировала ни на кого, кроме Мэгги. Что с ней случилось, не мог сказать ни один врач. Она словно укрылась в неприступной крепости, подняла мосты и заперла ворота.

Люси вспомнила, как Света пришла навестить ее в клинику на следующий день после рождения Юджина. Веселая, красивая, с огромным животом. Поставила в воду цветы, привязала к детской кроватке яркий воздушный шар. Взяла ребенка на руки, но тут же охнула и отдала обратно: «Ладно, виконт, кажется, пора идти за твоей невестой».

Рожала Света долго и тяжело, почти сутки. А потом пришел измученный Тони и сказал им с Питером, что у них здоровенькая девочка, а вот со Светой… что-то не так.

Все было хорошо, Мэгги родилась, ему дали перерезать пуповину, положили девочку Свете на живот. Она была такая счастливая, до слез. А потом потеряла сознание. И когда пришла в себя… В общем, не пришла. Так и осталась где-то – кто знает где?

Ее тщательно обследовали, исключили какую-либо органику. Реактивный психоз, послеродовое психическое расстройство – все это было под большим вопросом, потому что происходящее со Светой не вписывалось ни в одну клиническую картину.

- Мне сказали, что это может пройти в любой момент, а может не пройти никогда, - вздохнул Тони, поставив чашку на стол. – Насчет Мэгги… Нет, Люси, не боюсь. Мне кажется, Мэгги – единственное, что ее связывает с этим миром.

Они пили чай в гостиной в доме Каттнеров. Питер и Тони на диване перед маленьким столиком, Люси у камина с Юджином на руках. Света сидела к ним спиной, поодаль. Кресло слегка покачивалось, но сама она была неподвижна. Казалось, в качалке сидит манекен.

- Интересно, она нас слышит? – спросил Питер.

- Не знаю, - пожал плечами Тони. – Но даже если и слышит… думаю, ей все равно. Что я только не делал, когда привез их домой. И разговаривал с ней, и обнимал-целовал, и кричал. Однажды чуть не ударил от отчаяния, но сдержался. Ноль. Она даже на меня не посмотрела ни разу. Все куда-то мимо.

- А может, попробовать?.. – неловко предложила Люси. – Ну, это самое… Все-таки два месяца прошло, уже можно.

- Спасибо, я понял, - горько усмехнулся Тони. – Я целовал резиновую куклу. Она даже не шевельнулась. Почему ты думаешь, что в постели будет по-другому? Ну да, сопротивляться не станет. Но кем я потом буду себя чувствовать?

- М-да… - пробормотала Люси. – Извини. Ты прав.

Она посмотрела на Тони, испытывая такую острую жалость, что защипало в носу. Он всегда выглядел моложе своего возраста, но за эти два месяца постарел лет на пять. В уголках глаз и у рта прорезались морщины, на висках поблескивала седина, пальцы нервно подрагивали.

- Она ничем не навредит Мэгги, - Тони взял со стола чашку, но пить не стал. – Все делает, как идеальная мать. Кормит, переодевает, купает. В общем, все. Ты знаешь. Держит на руках, гладит, целует, смотрит на нее. Они с ней смотрят друг на друга – как будто разговаривают. Мне даже жутко становится. Чувствую себя лишним. Хотя Мэгги меня узнает, улыбается, - его лицо немного посветлело, наверно, первый раз с тех пор, как Питер и Люси вошли в дом.

- А сама она что? Выглядит неплохо, вроде, - Питер посмотрел на аккуратно причесанные волосы Светы, красивое домашнее платье.

- Сама… - вздохнул Тони. – Сама она только в туалет ходит. Чтобы приняла душ, надо отвести в ванную и включить воду. Чтобы оделась, надо положить перед ней одежду. Чтобы поела – усадить за стол и поставить тарелку. Чтобы легла спать – разобрать постель. Но если Мэгги плачет, вскочит и побежит. Сначала я с ней сидел дома, но мне же работать надо. Мод приходит только убирать и готовить. Ну, по магазинам пробежится, а чаще заказывает. Пришлось найти женщину, чтобы присматривала.

- А что Света днем делает, когда Мэгги спит?

- Иногда тоже спит. Но чаще сидит совершенно неподвижно и смотрит в одну точку.

- Кошмар! – Люси шмыгнула носом. – И как ты только терпишь?

- Не знаю, Люси, не знаю… Иногда кажется, что больше уже не могу. Но что делать? Отправить ее в какую-нибудь клинику? Так врачи не представляют, от чего лечить. Выходит, просто избавиться от нее? Или самому сбежать на край света?

- Послушай, мы с Питером как раз хотели тебе предложить…

- У меня в парламенте скоро каникулы начнутся, - Питер забрал у Люси сына, который начал хныкать. – Мы на следующей неделе поедем в Скайхилл до конца лета. Можем взять с собой Свету и Мэгги. А ты будешь приезжать на выходные.

- Ну и кому там за ней смотреть? – покачал головой Тони. – Энни и Салли?

- Ну почему сразу Энни? – поморщилась Люси. – Во-первых, я буду рядом. Во-вторых, можем взять эту вашу сиделку, если согласится. А нет – так я найду кого-нибудь.

- Спасибо, конечно, но нет. Лучше пусть будет рядом со мной.

- Тони, ты так сам свихнешься, - Питер положил руку ему на плечо. – Ты на себя не похож, тебе отдохнуть надо. Не хочешь на все лето – пусть побудет месяц, две недели. Ты хоть немного в себя придешь.

- Все-таки… нет.

- Ну, как знаешь. – Питер встал. – Нам пора уже.

Тони проводил их до ворот, постоял, глядя, как они идут по улице в сторону своего дома. Питер катил коляску, Люси держала его под руку. Зависть словно ножом полоснула – у них со Светой никогда такого не было. И, наверно, не будет.

Сначала он надеялся – каждый день надеялся, что все пройдет, что завтра утром Света непременно проснется прежней: веселой, нежной, любящей. Но время шло, и ничего не происходило. Тони возил ее по врачам, те разводили руками: очень сложный случай. Выписывали какие-то лекарства, но он даже не покупал их, потому что знал: никакого толку не будет.

Тони вернулся в дом, собрал чашки, отнес на кухню. Света все так же сидела в кресле, Мэгги спала у нее на руках. Он подошел, чтобы забрать дочь и отнести в кроватку. Света покорно разжала руки, но ее неподвижный взгляд по-прежнему был нацелен на что-то за окном.

Вечером, покормив Свету ужином и уложив ее спать, Тони сидел в своем кабинете с документами. Разговор с Питером и Люси окончательно выбил его из колеи, на работе было не сосредоточиться. Заплакала Мэгги. Через открытую дверь он видел, как Света встала, быстро прошла в детскую, взяла ее на руки.

Тони стоял на пороге и смотрел, как она кормит дочь. В комнате было темно, только свет крошечного ночника падал на ее лицо снизу, делая его невообразимо прекрасным. Мадонна с младенцем… Он снова почувствовал, как подступают слезы. С детства внушенное «мальчики не плачут» - он давно уже махнул на это рукой. Когда мальчикам очень плохо и когда их никто не видит – еще как плачут. Только сейчас изнутри рвались уже не слезы – рев самца, у которого отобрали самку.

Мэгги наелась и, сыто вздохнув, отпустила грудь. Света встала с кресла, походила по комнате, поглаживая Мэгги по спинке, положила ее в кроватку. Тони взял Свету за руку, отвел в спальню, подождал, пока она ляжет. Встал рядом на колени, уткнувшись лбом в ее плечо.

- Я так скучаю по тебе, - сказал он. – Больше, чем тогда, осенью. Тогда я знал, что скоро ты приедешь, что мы будем вместе. А сейчас… Я не знаю, слышишь ты меня или нет… Но если слышишь… Пожалуйста, вернись… если можешь. Мне очень плохо.

Тони поднял голову, посмотрел ей в лицо, едва различимое в темноте. Света лежала на спине, ее глаза были широко открыты и все так же неподвижны. Вдруг ему показалось, будто в них что-то дрогнуло, но это был лишь отблеск уличных огней: мимо дома по улице проехала машина.

Он поцеловал ее и вернулся к себе. Собрал бумаги на столе – все равно ничего не сделал. Разложил диван, разделся, лег.

Все эти два месяца он спал в кабинете. Люси невольно задела незаживающую рану. Невозможно было лежать рядом со Светой, когда от желания выкручивало так, что темнело в глазах. Вот она, только руку протяни. Но… не она. Пустая оболочка. Кокон. Когда на последних месяцах беременности врачи категорически запретили интим, всегда находилась альтернатива. Даже просто лежать рядом, обнявшись, прижиматься к ней и чувствовать, как малыш возится в ее животе, - уже это было счастьем. Сейчас он не видел альтернативы. Никакой.

Сон не шел. Тони смотрел в потолок и думал, что еще можно сделать. Вернее, можно ли хоть что-нибудь сделать. Странно, но далеко не сразу до него дошло, что во всей этой истории может быть замешана – и наверняка замешана! – магия. Да, Маргарет упокоилась с миром, кольцо Анахиты уничтожено, но кто знает, какую еще дрянь оно притащило с собой в наш мир и в наше время. И не скажешь ведь врачам: таблетки тут совершенно не в тему.

Все началось с Рождества, которое они провели в Скайхилле. До этого Света вспоминала свою средневековую жизнь в теле Маргарет мельком: это уже отошло в прошлое и казалось то ли сказкой, то ли сном. Тем более их настоящее было намного интереснее. Но в Сочельник произошло нечто странное.

Они сидели вчетвером в холле рядом с елкой, смотрели на огонь в камине, пили рождественский эгг-ногг, болтали. Света положила голову ему на плечо, пристроила ноги на дремлющую рядом с диваном собаку. И вдруг что-то случилось.

Она вздрогнула и замерла. Ее тело не было ни расслабленным, как за секунду до этого, ни напряженным. Скорее, неживым. Словно кукла или плюшевая игрушка. Он осторожно повернул голову – Света смотрела широко открытыми глазами в одну точку, лицо ее было таким же застывшим, неподвижным, как и тело. В общем, в тот момент она впервые стала такой, какой теперь он видел ее изо дня в день.

Тогда все закончилось через несколько секунд. Он спросил, что с ней произошло, она прошептала: «потом». Когда они остались одни в своей комнате, той самой, где Света жила в первый приезд, она рассказала, что внезапно вспомнила Рождество в Хэмптон-корте, при дворе короля Генриха. Точнее, не вспомнила, а погрузилась в тот момент так же, как и тогда, когда Маргарет показывала ей свою жизнь. Правда, с одним отличием: теперь в теле Маргарет не было ее сознания. Только одна она – Света.

Потом он не раз замечал нечто подобное. Света замирала и исчезала. Уходила куда-то в другой мир. В прошлое. Иногда на секунды, иногда на минуты. Тони пытался расспрашивать, но она старательно уклонялась от этих разговоров.

Порой он замечал на ее лице смесь раздражения, стыда, смущения, и тогда из глубины поднималось бешенство и тупая, иррациональная ревность. Тони знал, чем она занималась в те минуты прошлого, когда в настоящем неподвижно сидела в кресле, уставившись в никуда. Там ее сознание мучилось, а тело Маргарет со всем пылом страсти отдавалось возлюбленному. Художнику Мартину Кнауфу. Бернхарду, сыну немецкого маркграфа.

Когда-то Света сравнила это с эротическим сном – одновременно приятным и мерзким. И глупо, конечно, ревновать к сну. Если бы не одно но. Это не было сном. Сон приснился – и забылся. А свидетельством близких отношений леди Маргарет и маркграфа Бернхарда был он сам, Энтони Каттнер собственной персоной. Их дальний, но прямой потомок.

Света, его жена, там, в прошлом, пусть не по своей воле и в чужом теле, зачала и родила их общего предка – Мэтью Стоуна. Боже, ну и бред… Рассказать кому – и кто первый окажется в сумасшедшем доме?

Вот поэтому он и не хотел, чтобы Света ехала в чертов Скайхилл. По правде говоря, ему никогда там особо не нравилось. С самого первого приезда, когда Питер привез его туда, чтобы показать замок, познакомить с дедом, с кузеном и кузинами. Тони всегда чувствовал себя там чужим. Даже когда согласился на должность управляющего.

Но, с другой стороны, там он познакомился со Светой. Как могло случиться, что из миллионов, миллиардов людей, живущих в разных странах, встретились именно они – имеющие общего предка? Причем там, где этот самый предок родился почти пять веков назад. Тоже магия? Вполне возможно…

Тони вспомнил, как Люси и Питер попросили его отвезти куда-нибудь на прогулку их подругу, пока они в Париже.

«Неловко так получилось, - сказал Питер. – Пригласили в гости и бросили здесь одну. Она еще и по-английски почти не говорит. Будет сидеть в своей комнате целый месяц и всего бояться».

Тони согласился с большой неохотой. Очень трудно общаться с человеком, который тебя не понимает и сам толком не может ничего сказать. Почему-то подругу Люси он представлял себе такой же пышной, но только страшной, как ядерная война, в очках и с торчащими передними зубами.

«Хорошо, - пробурчал он. – Отвезу ее в Стэмфорд, накормлю ужином. Но не более того».

«Более и не надо!» - заверили его Питер и Люси.

Когда он вошел в библиотеку и увидел Свету, не поверил своим глазам. В кресле сидела молодая красивая женщина с великолепной фигурой. Она смотрела на него настороженно, но доверчиво и заинтересованно. Где-то он прочитал, что человеку нужно всего сорок пять секунд, чтобы влюбиться. Насчет влюбиться – это, пожалуй, было слишком, но вот чтобы понять: с этой женщиной при благоприятных обстоятельствах возможно все – тут сорока пяти секунд было даже многовато. И дело совсем не в фигуре. И не в том, что по-английски она, как выяснилось, говорила прекрасно.

Ни с кем никогда ему не было так хорошо, так легко. Никогда еще Тони так не боялся, что ничего не получится, что он ей не нужен. И каково потом было его удивление, когда он узнал, что и Света боялась того же самого.

Дьявол, совершенно ни к чему вспоминать, как все у них было прошлым летом. И без того тошно.

Но если подумать хорошо… Если все началось в Скайхилле, хоть прошлым летом, хоть на Рождество, может, как раз наоборот – там и найдется то, что поможет?

Тони встал, вышел на кухню, выпил воды из кулера. Остановился у окна и долго смотрел в сад, пытаясь сложить паззл.

Что происходило, когда призрак входил в тело Светы? Маргарет вытесняла ее личность в прошлое, в свое собственное тело? Нет, пожалуй, не так. Когда душа Маргарет отправилась туда, где должны пребывать все нормальные умершие, ее сознания в прошлом уже не было. Света, очутившись в средневековом Хэмптон-корте на Рождество, оказалась в теле Маргарет одна. А это значит, что год назад они перемещались в прошлое обе, оставив в настоящем все ту же самую пустую оболочку Светиного тела.

Нет, это какая-то полная чепуха. Как в прошлом может быть Маргарет – без Маргарет?

И тут до него дошло – словно вспышка молнии.

Кто вообще сказал, что возможно вернуться в прошлое?

Можно отмотать назад запись – просмотреть еще раз видео, прослушать аудио. Но это не означает прожить записанное снова. Нельзя вернуться в тот момент, которого уже нет. Прошлое – это то, что прошло. Закончилось. Исчезло.

Но… почему бы каждому мгновению настоящего не оставить свое отражение? Слепок. Проекцию. Которые сольются в единое общее отражение, существующее где-то рядом. Может быть, отстающее от нашего времени на доли секунды. Там нет живых людей. Только объемные картинки, которые бесконечно повторяют то, что когда-то делали их оригиналы, полные мыслей и чувств.

Это – архив, где хранятся копии всех человеческих жизней от сотворения мира. Архив, дверь которого закрыта на замок, а ключа не существует. Возможно, призрак может показать человеку свой файл из этого архива. Свою жизнь. Но все же - как вышло, что Света оказалась там одна?

Голова привычно раскалывалась от боли. Тони теперь часто не мог уснуть. Вытряхнув из полупустого пузырька таблетку снотворного, он запил ее водой и вернулся на диван. Утром, добравшись до работы с тяжелой, будто с похмелья, головой, позвонил Питеру и сказал, что в конце недели привезет в Скайхилл Свету, Мэгги и сиделку.

Сначала я надеялась, что это просто очередной прыжок в прошлое. Все четыре месяца после Рождества подобные переходы были хаотичными и непредсказуемыми. Больше всего я боялась, что это произойдет где-нибудь в людном месте. Или за рулем. Я быстро привыкла к левостороннему движению, хотя и думала, что этого не случится никогда. Но все-таки Тони пока не разрешал мне ездить без него.

Он рассказывал, что происходило, когда я исчезала, – Тони так называл это. Просто сидела или стояла, не шевелясь, и смотрела в одну точку. Так часто делают кошки, говорил он, интересно, что они там видят. Но вообще я старалась избегать разговоров на эту тему. Особенно неприятно было, если воспоминание-погружение касалось Мартина.

Я никогда не знала, куда попаду в следующий раз, чаще всего это был замок Невиллов, двор при Анне Клевской или Скайхилл с Мартином. Но никогда беременность или то, что было потом, до самой смерти Маргарет.

До сих пор…

Обычно в настоящем проходило несколько секунд или минут, в прошлом - дни, иногда недели. Но в этот раз месяц шел за месяцем, промелькнуло лето, началась осень. Просыпаясь, я каждый раз надеялась увидеть палату лондонской клиники, Тони, маленькую Мэгги, но снова и снова обнаруживала себя в комнате проклятого замка.

Гобелен на стене, пыльный полог кровати, камин, умывальник, стол и кресло у окна, большой резной сундук с одеждой, еще один – с бельем. Во второй комнате, точнее, «дневной» половине спальни, мебели почти не было, только стол, кресла и широкие скамьи у стен. Узкий проход вел из нее в последнюю комнату, где на лежанке спала Бесси, и дальше – в большой холл. Оттуда узкая винтовая лестница внутри башни спускалась вниз, в помещение с выходом под арку ворот.

Даже не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мне стало по-настоящему страшно. До этого меня не покидала привычная досада и раздражение. Пока со мной была Маргарет, я, как и она когда-то, проживала эту жизнь впервые, испытывая ее эмоции и ощущения. Но теперь все было иначе.

Я заранее знала, что произойдет. Разумеется, не каждую мелочь помнила отчетливо, но, по крайней мере, все более или менее значимые события. Ощущение постоянного дежавю, усиленное в сотни раз. Хуже того, я не могла ничего изменить. Абсолютно ничего. Как будто в тело была заложена программа: говорить то-то, делать так-то. И только думать я могла по-своему. Но что толку, если мне хотелось, к примеру, зарядить говорящему очередную гадость Роджеру ногой по яйцам и разодрать когтями физиономию, а Маргарет поворачивалась и в слезах уходила к себе.

В общем, день сурка*, только еще хуже, потому что я не могла ничего изменить даже в рамках одних суток.

Поскольку бороться с этим возможности не было, оставалось искать плюсы. Конечно, Маргарет превратила мою жизнь в кошмар, но, с другой стороны, дала мне столько положительного, что грех жаловаться. К тому же я могла досконально изучить доступный мне кусочек тюдоровской Англии и собственной семейной истории. Кто еще может таким похвастаться? Да никто.

Когда становилось особенно тошно, я убеждала себя, что уже совсем скоро все закончится. Я снова вернусь туда, где со мной любимый муж, ребенок, друзья. Не в первый раз. И, наверно, не в последний.

Но все слишком затянулось. По-настоящему я осознала это, проснувшись дождливым августовским утром. Ветер швырял в стекло пригоршни капель, от окна ощутимо тянуло холодом. Еще ни разу я не оставалась в прошлом так долго – без Маргарет, конечно. Наверно, тогда мне и пришла в голову жуткая мысль: что, если я не смогу вернуться?! Каждый раз я оказывалась дома так же внезапно, как и проваливалась в эту кроличью нору. Но может, мне удастся сделать это усилием воли?

Как ни пыталась я заставить себя перенестись в настоящее, как ни представляла дом, ничего не получалось. И все-таки прошло, наверно, около недели, прежде чем у меня началась натуральная паника. Причем – самое ужасное! – паника мысленная. Света молча орала и рыдала, а Маргарет в это время невозмутимо вышивала у окошка. Наверно, если бы я могла закатить настоящую истерику, было бы легче.

Через несколько дней внутренних воплей и слез я смирилась и стала ждать смерти. Не своей, конечно, а Маргарет. До которой, кстати, оставалось чуть больше двух месяцев. Что-то ведь должно было после этого произойти. Я надеялась на возвращение домой. Но что, если умру вместе с ней – и в прошлом, и в настоящем? Нет, об этом лучше было не думать.

Теперь я четко разделяла то, что делала и говорила Маргарет, и то, что чувствовала и думала я. Если позволяла погода, Маргарет часами гуляла в саду. Когда-то она при этом тосковала по Мартину, размышляла о том, что стало с ее ребенком, пыталась представить, что с ней будет дальше. Я, разумеется, думала совсем о другом. А еще – наблюдала за всем, что происходило вокруг. И за всеми.

Мне бросались в глаза те вещи, которые когда-то не заметила Маргарет, да и я вместе с ней. Например, что Роджер все лето частенько уезжал из дома один и возвращался с ухмылкой сытого довольного кота. При этом от него пахло не духами, конечно, но и не так, как обычно. К запаху мужчины, который сильно потеет, но не слишком часто моется и меняет белье, примешивался резкий аромат какого-то женского притирания – масло, цветы, пряности. Я не сомневалась, что он навещает леди Грайтон. Неужели Миртл не замечала этого, когда Роджер снова стал спать с ней каждую ночь? А впрочем, даже если и заметила – что она могла сказать?

А еще я как-то застала Бесси за разговором с парнем лет двадцати, которого и до этого видела среди слуг. Худой, сутулый, с тонким птичьим носом и мелко вьющимися светлыми волосами. Рассказывая что-то, Бесси машинально поправила его замявшийся рукав. Таким привычным материнским жестом.

- Роберт, - крикнул кто-то с хозяйственного двора, - тебя на кухне ищут.

Так вот ты какой, Роберт Стоун. Не могу сказать, что приятно познакомиться.

Обернувшись на зов, Роберт увидел Маргарет. Тогда она просто скользнула по нему взглядом, даже не заметив. Подумаешь, какой-то слуга. Но сейчас ее глазами смотрела я – знавшая то, о чем он еще и не подозревал. Что-то дрогнуло в его лице в то короткое мгновение, когда наши взгляды встретились. Он резко отвернулся, но я заметила выражение – это была самая настоящая ненависть.

Мальчик, да ты прекрасно знаешь, чьего ребенка воспитываешь! Похоже, тебя не надо будет долго уговаривать подсыпать яду в мой ужин.

Однажды Маргарет пошла к Миртл попросить шелка для вышивки. Комнаты невестки находились там, где в настоящем была спальня Люськи и Питера. Эта часть замка раньше выглядела иначе. Например, холл был пиршественным залом без выхода наружу, намного шире нынешнего. Маргарет, не останавливаясь, прошла мимо того места на галерее, где когда-то будет висеть ее портрет. Так странно было видеть вместо него и изображений других Скайвортов шпалеры с библейскими сюжетами.

Кстати, все три портрета, которые написал Мартин, отправились в кладовые. Странно, что не в кухонную печь. Впрочем, разве можно уничтожать то, за что были заплачены деньги?!

- Еще только не хватало вешать на стены мазню мерзавца, который сделал тебе ублюдка, - заявил лорд Хьюго. Это для Маргарет он был отцом, а для меня – просто отвратительным стариком, не менее подлым, чем сын. – Ему повезло, что его убили. Я ведь мог предъявить обвинение в насилии – тогда повесили бы.

Маргарет, как обычно, ушла в слезах. Ну-ну, папаша, минус в карму тебе за эти слова, подумала я, через пару месяцев придется скрывать целых два убийства, и одно из них – собственной дочери, лишь бы выгородить сынка, которому могли бы предъявить точно такое же обвинение.

***

Вот и подошел к концу октябрь. Хьюго приказал Бесси собрать вещи Маргарет для королевской охоты. Я ждала этого момента с нетерпением и страхом. Ведь всего несколько дней, и… что будет со мной?

Мы снова оказались в Рэтби. Дул холодный ветер, с серого неба срывались редкие снежинки. Меховая оторочка на капюшоне теплого плаща пока еще согревала, но скоро должна была превратиться в мокрую холодную пакость.

Маргарет с Роджером подъехали к Генриху – безобразно толстому, с бычьей шеей и заплывшими светлыми глазами. Коренастая лошадь под ним выглядела глубоко несчастной. Рядом на белом коне грациозно восседала леди Латимер. Как только Маргарет с приятельницей окажутся одни, Грейс сразу начнет сплетничать о ней и Генрихе. Придворные дамы в шестнадцатом веке ничем не отличались от девчонок-подростков века двадцать первого.

Генрих равнодушно скользнул сонным взглядом, вяло кивнул в ответ на приветствие, пробормотал невнятно: «леди Маргарет». 

Бр-р-р, если б не кольцо, возможно, нам с Маргарет пришлось бы спать еще и с ним. Хотя нет, если б кольца не было, мне бы уж точно не пришлось. Просто уже потому, что после смерти она спокойно предавалась бы вечной небесной любви со своими двумя красавчиками, вместо того чтобы гипнотизировать меня с портрета и заставлять жить ее жизнью.

Все шло по сценарию, эпизод за эпизодом. Маргарет и Грейс ехали потихонечку и болтали. Вот сейчас взлетит птица, напугает лошадь – взлетела, напугала. Ярко-зеленая накидка Грейс скрылась за деревьями. Кусты, голоса, Маргарет спешилась. Роджер, Хьюго, Генри Грайтон, ссора, драка, глухой удар головы о камень, запах крови…

- Это Мардж! – голос Хьюго.

Наконец-то Полли выбралась на широкую тропу. Эх, Полли, знала бы ты, как я скучаю по твоей рыжей тезке, до которой почти пять веков. Увижу ли я ее когда-нибудь еще?

Где-то впереди должен был находиться портал в параллельный мир. Во всяком случае, мы с Тони остановились на этой версии, приняв на веру слова его приятеля Барта. Почему бы и нет? Интересно, насколько сильно тот мир отличается от нашего? Во всяком случае, в нем был и Иерусалим, и крестовые походы, и Генрих VIII с его религиозными реформами. И деревня Рэтби. Но и различия, разумеется, тоже были. Один дракон чего стоит! А монахини-рыцари!

Интересно, а что, если бы Маргарет осталась у сестры Констанс? Возможно, та не отказала бы в приюте. Впрочем, что толку, если кольцо все равно уже отмерило ей срок. Ну, умерла бы она как-нибудь в параллельном мире. Вот еще любопытно, а была ли в этом параллельном мире своя Маргарет? Или совпадали только какие-то ключевые фигуры? Если бы вдруг Генрих прошел через портал – а ведь охота как раз была рядом, - мог бы он встретиться с альтернативным собой?

А может, в этот параллельный мир могли попасть только те, кто как-то связаны с кольцом или с Маргарет – Тони, лорд Колин? Хотя нет. Вместе с Тони там был Пол. И даже если предположить, что Тони открыл дверь, а Пол прошел через нее за компанию с ним, то как быть со словами отца Присциллы: столько людей приходит посмотреть на дракона, обещают сообщить в газеты и на телевидение, но ни одного корреспондента так и не появилось. Возможно, когда портал открывается, через него может пройти любой, откуда мне знать.

Редкий снег сменился дождем, меховая оторочка сразу намокла. Пожалуй, как раз сейчас Маргарет и должна перейти границу между мирами. Словно в ответ на мои мысли вдали показался холм и хижина у его подножья. Полли почуяла запах дыма из трубы, подняла голову и тихо заржала. Порывы ветра пробирали до костей.

Я помнила то лихорадочное состояние, которое испытывала Маргарет, подъезжая к низенькому бревенчатому дому, крытому камышом. Ее знобило, все происходящее казалось сном, но это было следствием страха. Тогда почему все то же самое сейчас чувствовала я? Да, я ждала того дня, когда Маргарет должна была умереть, но с чего вдруг меня стало трясти именно сейчас?

Темный силуэт мелькнул за подслеповатым окошком, затянутым какой-то мутной дрянью вроде бычьего пузыря. Маргарет подъехала к крылечку из одной рассохшейся ступеньки. Открылась дверь, в темном проеме показалась сгорбленная фигура.

Надо думать, когда-то сестра Констанс была высокой статной женщиной, наверняка с широкими плечами и царственной осанкой, но годы и заботы высушили ее, согнули спину. Я заметила, что ее голова и руки мелко подрагивают. Черная с белым иоаннитским крестом мантия настоятельницы монастыря потерлась и выцвела.

Вежливо поздоровавшись, Маргарет расспросила ее о дороге в город, узнала о том, что другого пути, кроме как через Рэтби, нет. Озноб становился все сильнее, и старуха это заметила.

- Вы продрогли, леди, - сказала она, - зайдите, согрейтесь у очага, выпейте горячего вина.

Маргарет привязала Полли у крыльца, сняла перчатки.

Что-то было не так. Определенно. В этот момент сестра Констанс должна была удивленно то ли вздохнуть, то ли ахнуть, заметив кольцо на руке гостьи. А Маргарет - обернуться и увидеть такое же у нее. Но аббатиса молчала, и я поняла, что не могу пошевелиться. Маргарет не может пошевелиться.

Прошло несколько секунд, наконец сестра Констанс вздохнула, и Маргарет – словно в детской игре сказали «отомри» - обернулась. 

Да, вот оно, кольцо с сине-лиловым сапфиром в золотой оправе. Как сказал мистер Яхо, зеленое золото, но без каких-то там примесей, поэтому не зеленое. Орнамент оправы напоминает арабскую вязь. Шестилучевая звезда играет на поверхности кабошона.

Сестра Констанс подошла к Маргарет, взяла за пальцы, поднесла кольцо поближе к глазам, внимательно рассмотрела, потом, не отпуская ее руку, повела в дом. Там она усадила Маргарет на скрипучую скамью у стены, пристроила ее плащ у очага. Налив в котелок вина, бросила туда горсть пряностей, повесила над огнем. Сейчас вино согреется, она разольет его по большим оловянным кружкам и начнет разговор.

Дом сестры Констанс состоял всего из одной комнаты. Из мебели, кроме широких скамей вдоль двух стен, в ней был только стол из грубо оструганных досок и полка с посудой, да еще в углу стоял большой сундук, который, похоже, использовали в качестве лежанки. В центре комнаты находился очаг, сложенный из камня. Дым уходил через отверстие в потолке. С закопченной балки свешивался железный крюк, на который можно было повесить котел. В углях я заметила глиняный комок – в нем что-то запекалось. Судя по торчащим иголкам, это был еж.

Помешивая вино в котелке деревянной ложкой, сестра Констанс сказала, не оборачиваясь:

- Когда ты в первый раз появилась здесь вместе с Маргарет, я очень удивилась. Но мне и в голову не могло прийти, что ты вернешься снова, да еще одна. Ведь ты же не Маргарет, правда?..

___________________

*«День сурка» («Groundhog Day») - американская фантастическая комедия режиссера Гарольда Рамиса (1993), основанная на идее многократного проживания одного и того же отрезка времени

Тони все же решил устроить себе две недели отпуска и побыть с семьей в Скайхилле. Сначала он планировал отвезти туда Свету, Мэгги и сиделку Веру в пятницу вечером, но в последний день пришлось задержаться на работе, и он перенес отъезд на утро.

Ночью, ворочаясь на своем диване, Тони опять не мог уснуть. Всю неделю из головы не шел разговор с Питером и Люси. Что-то было тогда сказано такое, что не давало покоя. Словно репейник на спине – не видишь, но знаешь, что он там. Как ни напрягал он память, вспомнить не удавалось.

И вот теперь Тони снова и снова перебирал в уме все, что говорили Питер, Люси и он сам. И вдруг, когда мысли начало затягивать дремотой, его словно подбросило.

«Ну и кто там будет за ней смотреть? – спросил он. – Энни и Салли?»

Энни! Вот оно!

У Тони имелись свои собственные причины относиться к ней, мягко говоря, не слишком хорошо. Но это была совсем другая история. А вот все, что Света рассказала ему о ней и Маргарет… Нет, он не забыл. Просто не думал об этом. Никак не связал с тем, что происходило сейчас. Может, оно и не было связано. А может, было.

Он вспомнил, как Энни посмотрела на них зимой, когда они приехали в Скайхилл и вошли в холл. Света вздрогнула, наткнувшись на ее ненавидящий взгляд, и даже живот рукой прикрыла. Но почему? Неужели она до сих пор настолько зла на него, что перенесла это чувство на Свету?

Анна Луиза Холлис – таким было ее полное имя. Двадцать шесть лет, родилась в Скайворте. Школу закончила в Стэмфорде, где жил ее отец. Работала там в цветочном магазине. Потом лорд Роберт взял ее горничной в Скайхилл. Не замужем и, насколько ему известно, ни с кем сейчас не встречается.

Ладно, еще раз по пунктам. Света говорила, что Энни якобы обладает некой темной силой, поскольку находится в прямом родстве с теми, кто убил Маргарет. Кстати, девичья фамилия ее матери действительно Стоун, он выяснил. Но если следовать логике, эта самая темная сила должна была иметь отношение только к призраку Маргарет. Или нет?

Как говорила Маргарет, чтобы стать видимой, ей пришлось позаимствовать у Светы часть жизненной силы. Но когда Маргарет в первый раз вошла в тело Светы и они перенеслись в прошлое, рядом оказалась Энни. Которая могла их обеих этой энергии лишить.

Тони встал с дивана и начал ходить по комнате взад-вперед. Обычно так ему лучше думалось, но сейчас мысли разбегались.

Какая-то ерунда получается. Как Маргарет могла узнать, что Энни рядом? Ведь ее призрак в тот момент был в прошлом. Вместе с сознанием Светы. Или… не весь призрак? Может быть, какая-то часть Маргарет все же оставалась в настоящем? Ведь и Света сейчас в состоянии заботиться о Мэгги и по минимуму о себе самой. Значит, какая-то ее часть все же сознает, что происходит вокруг, пусть даже очень ограниченно.

Хорошо, допустим. Если он правильно понял, не успей Маргарет выйти, Света оставалась бы в прошлом до тех пор, пока в настоящем было бы живо ее тело. А сама Маргарет вернулась бы и бродила рядом с этим несчастным телом, и никто больше не смог бы ни увидеть ее, ни помочь.

Тони чувствовал себя так, как будто сам бродит по лабиринту, каждый раз сворачивая не туда и упираясь в тупик. Он почти не сомневался: между кольцом Маргарет, Энни и тем, что происходит со Светой, есть какая-то связь.

В конце концов, что они знают о кольце? Только то, что Маргарет рассказала Свете. А Маргарет узнала о нем от дряхлой аббатисы, да еще из какого-то альтернативного мира. Потрясающий источник информации.

Но опять вставал все тот же вопрос: если Энни как-то связана с состоянием Светы, так стоит ли везти ее в Скайхилл? Не получится ли только хуже? Хоть монетку бросай. С другой стороны, Тони был уверен: если Света останется в Лондоне, вряд ли что-то изменится вообще. Просто сидеть и ждать неизвестно чего было невыносимо. Значит, все-таки ехать.

Рано утром Тони загрузил вещи Светы и Мэгги в машину, устроил дочь в автокресле, жену усадил рядом с ней. Вера в последний момент решила ехать в Скайхилл сама, поэтому ее можно было не ждать.

Сиделку посоветовал знакомый, у которого Вера работала два года, ухаживая за его престарелой матерью. Спокойная, уютно полная женщина за сорок, разведенная, с двумя взрослыми детьми. Обращаться с людьми, которые плохо или вообще не реагируют на окружающее, было для нее делом хорошо знакомым. Правда, в основном Вера занималась уходом за пожилыми дементными людьми, и приглашение к молодой женщине, которая к тому же вполне справлялась с грудным ребенком, ее очень удивило.

Однако, разобравшись в ситуации, Вера стала бесценной помощницей. Она оставалась со Светой все время, пока Тони не было дома, следила за тем, чтобы та умылась, оделась, поела, вышла в сад на прогулку. Большим плюсом оказалось и то, что родители Веры приехали в Ирландию из России. Хотя она и выросла в Дублине, откуда потом перебралась в Лондон, русским владела свободно. Тони попросил Веру говорить со Светой на ее родном языке, втайне – и, разумеется, тщетно – надеясь, что это хоть как-то поможет.

Ехать в машине со Светой, которая молча смотрела даже не на дорогу, а вглубь асфальта, было тяжело. Но когда она сидела сзади, Тони затылком чувствовал ее взгляд уже сквозь него, и это настолько выбивало из колеи, что пару раз он был на волосок от аварии.

Возьми себя в руки, идиот, у тебя ребенок в машине!

Словно услышав его мысли, Мэгги заплакала. Вообще она была очень спокойной и редко капризничала не по делу. Обычно ее плач означал какое-то серьезное неудобство или голод. Тони припарковался у обочины, чтобы Света не кормила дочь на ходу, и тут зазвонил телефон. На экране высветился номер Джонсона.

После прошлогодней истории и совместных вечеров за кофе и бренди он, как и Света, перешел с ним на ты – разумеется, когда рядом не было Питера, Люси или кого-то еще. Джонсон свято верил, что дворецкий не имеет права на подобную фамильярность. Но особо приятельских отношений они не поддерживали, поэтому звонок был чем-то необычным.

- Привет, Эйч, - сказал Тони. – Что-то случилось? Мы едем, будем часа через полтора.

- Извини, что отвлекаю, - голос Джонсона звучал встревоженно. – Я, конечно, его светлости рассказал, но мне кажется, что тебе тоже надо знать. Еще неизвестно, когда мы сможем поговорить спокойно. Сейчас звонила графиня. Вчера вечером кто-то пытался вломиться в ее дом, пока она ездила в город. Разбили окно. В это время Мэри вернулась из деревни, спугнула. Она видела человека, который удирал через ограду.

- Что-то пропало?

- Нет. Видимо, не успели забраться. Но это не все. Буквально тут же лорду позвонил преподобный Уилсон. Ему показалось, что он видел в деревне Хлою, решил на всякий случай предупредить.

- Неужели опять взялась за старое? – вздохнул Тони.

Вот только Хлои сейчас не хватало для полного счастья. Эта чокнутая баба вообще угомонится когда-нибудь?

- Поговори с его светлостью, пусть он заберет дневники лорда Колина у нее. В конце концов, он имеет на них полное право, лорд Колин – его дед. Кто знает, что там еще в них может быть.

- Хорошо, Эйч, поговорю, - Тони кивнул, как будто собеседник мог его видеть. - Это надо было сделать еще тем летом, а мы успокоились, что все закончилось.

- Странно вообще, Тони, - Джонсон понизил голос. – Не хочу сказать дурного, но мне кажется, ни лорду Питеру, ни леди не интересно ничего, что связано с предками. Если б я знал, что от моего деда остались дневники, я бы не успокоился, пока не прочитал все.

- Ты историк, Эйч, для тебя это дико. Ты удивишься, но большинству людей абсолютно не интересно, что было до них. Даже тем, у кого не один десяток титулованных предков. И что будет после них – тоже.

- Я ничему не удивлюсь, - грустно возразил Джонсон. – Ладно, ждем вас. Как Эс, без изменений? Как малышка?

- Мэгги нормально, а Света все так же, к сожалению.

- Как это печально, - пробормотал Джонсон и отключился.

Тони устроил сыто дремавшую Мэгги в автокресле и вырулил на дорогу. Настроение испортилось окончательно. Он не сомневался, что попытка взлома у графини и появление Хлои в Скайворте не может быть совпадением. Все одно к одному. Света наверняка вспомнила бы какую-нибудь забавно неприличную русскую поговорку, попыталась перевести ее на английский и объяснить, в чем смысл.

Черт, ну почему именно сейчас? То, что Хлоя снова появилась на горизонте, не было удивительным. Такие застревающие натуры, как маньяки из голливудских триллеров, не могут успокоиться, даже себе во вред. Во всех своих бедах она винит их с Питером и будет пакостить, пока не свернет себе шею. Или пока не сядет в тюрьму надолго. Ну, или – как вариант – пока не добьется своего. Чего, конечно, не хотелось бы.

***

А с Питером не мешало бы поговорить. Джонсон был прав – их с Люси равнодушие к прошлому своей семьи довольно странно. Более того, Тони думал, разговор этот состоится еще год назад, что придется объяснять, как все обстояло с дневником лорда Колина, почему пришлось уничтожить кольцо. И главное – почему вообще Хлоя отважилась на эту авантюру. Но Питер и Люси вдруг решили подарить кольцо Свете. Даже не пожелав взглянуть, из-за чего все завертелось.

Они со Светой договорились, что, если понадобится, дружно соврут: кольцо в Лондоне, в банковской ячейке. Не понадобилось. Ни Питер, ни Люси о нем даже не вспомнили. Всему этому должно было быть какое-то объяснение, но Тони уже устал строить догадки. Большинство проблем возникает из-за того, что люди просто не хотят или не могут выложить карты на стол. А придется. Слишком уж много всего свалилось в одну кучу: Света, Маргарет, Энни, Хлоя…

Малодушно захотелось плюнуть на все и сбежать в Шотландию ловить форель в горных ручьях.

Нет, Тони, не выйдет. Ты теперь муж и отец. И даже если ничем не можешь помочь своей жене, у тебя есть дочь, это главное.

Подъезжая к Стэмфорду, Тони специально сделал крюк, чтобы не проезжать через город. Он часто вспоминал их со Светой первое свидание, и сейчас ехать по тем же самым улицам было просто невыносимо. Попетляв по узким дорогам, он выбрался к дому графини и даже притормозил, подумав, не зайти ли к ней прямо сейчас. Но все же решил, что лучше сделать это после разговора с Питером.

Подъехав к парадному входу, Тони помог Свете выйти из машины, взял на руки Мэгги. Питер и Люси вышли им навстречу, сзади стояли Джонсон и Вера, которая умудрилась приехать первой. Под ногами привычно путались корги. Томми и новый лакей, взятый на лето, выгружали из багажника чемоданы.

Опасаясь задеть Мэгги, Питер неловко обнял Тони, повернулся к Свете и остановился, словно споткнувшись. Здороваться с ней было все равно что приветствовать статую. Поэтому он просто дотронулся до ее плеча и уступил место Люси, которая все-таки чмокнула Свету в щеку. Потом Люси поцеловала Тони, взяла на руки Мэгги. Фокси встала на задние лапы и положила передние Люси на бедра, принюхиваясь к малышке.

- Пикси возили к жениху, - пояснила Люси. – Видишь, какая круглая? Через неделю рожать. А Фокси загрустила. И когда мы приехали, решила, что Джин будет ее щенком. Почти не отходит от него. Думаю, Мэгги она тоже с радостью удочерит.

- Мистер Каттнер, миссис Каттнер, - Джонсон церемонно поклонился, прекрасно зная, что Света не ответит.

Тони кивнул, посмотрев на него со значением: мол, найдем время поговорить.

- Мы тут все думали, как вас устроить, - сказала Люси, когда они вошли в холл и присели у камина. – Ты ведь спишь отдельно, я правильно поняла? – она понизила голос.

Тони молча кивнул. Еще не хватало только снова обсуждать эту тему.

- Смотри, вы будете в тех же комнатах. Ты можешь спать в маленькой, а в большую мы поставили кроватку для Мэгги, на ночь. Переодевать ее можно на комоде, он достаточно широкий, только одеяло подстелить. Ну а днем она может быть в детской с Джином. Знаешь, - Люси отдала Тони забеспокоившуюся Мэгги, - тут все сложнее, чем в Лондоне, конечно. Ночью Джин спит в моем будуаре, а днем не получается с ним быть все время рядом. Отойдешь от детской на два шага, он заорет – а я уже и не услышу. Поэтому с ним няня. И за Мэгги заодно присмотрит. Но комната большая, Света, если захочет, может там побыть.

- Люси, - вздохнул Тони, - Света ничего не захочет. Если ее туда привести и посадить в кресло, будет сидеть. Мэгги заплачет – возьмет ее, покормит, переоденет, просто на руках подержит.

- Черт… Слушай, Веру вашу мы на третьем этаже поселили. Хорошо, что она приехала. Ты хоть отдохнешь за две недели. И в то же время будешь рядом. Она мне понравилась. К тому же русская! Правда, немного неловко было, когда я ей сказала, что ей придется с прислугой внизу есть. Но она ответила, что уже работала в таких местах и что это нормально.

- Помню, дед рассказывал, - Питер протянул Мэгги палец, за который она с готовностью ухватилась, слюняво улыбаясь. – Их с сестрами приводили пообщаться с родителями минут на пятнадцать в день, после чая. Или когда приезжали гости – поздороваться. Это еще в двадцатые годы, почти сто лет назад. И, разумеется, грудью тогда знатные дамы не кормили. Фи, это же неприлично для леди. А вот отца и дядю Роберта бабушка уже кормила сама. Но у них тоже была нянька, где-то даже ее фотография есть.

- Ну что, пойдем познакомим Мэгги с женихом? – предложила Люси. – Как думаешь, если ее сейчас в детской оставить, она не будет плакать? А то скоро уже ланч, вам со Светой, наверно, надо привести себя в порядок с дороги.

- Люси, - хмыкнул Питер, - ты так говоришь, как будто они сутки пешком шли. Или верхом ехали. На верблюде. Что там приводить, руки помыли – и ладно. Думаю, в нашей ситуации мы даже к обеду вряд ли будем переодеваться.

- Как скажешь, - пожала плечами Люси.

- Если Мэгги начнет плакать, надеюсь, нянька ваша нас позовет? - спросил Тони. – Как ее зовут хоть?

- Миссис Уиллер.

Они поднялись на второй этаж, и оказалось, что в Скайхилле за последние полгода кое-что изменилось. На том месте в левом коридоре, где раньше висел портрет лорда Хьюго, пробили дверь в тюдоровскую часть замка. Первый граф Скайворт теперь оказался напротив входа в кабинет Питера, рядом – портрет Маргарет, а остальные сдвинулись вправо.

- Думаю, когда Джин подрастет, закажем наш общий портрет для галереи, - сказал Питер. – Там еще немного места осталось.

Новая дверь вела прямо в просторную детскую, в которой никого не было.

- Гуляют, - пояснила Люси. – Сейчас уже придут. Кормить пора.

- Ты что, по часам кормишь? – удивился Тони.

- Ну, не по часам, конечно, но и не так чтобы на каждый писк сиську давать. Ребенку, может, скучно, или холодно, или живот болит, а его жрать заставляют. А потом удивляются, а чего это все толстые такие. Потому и толстые, что с детства привыкают любой дискомфорт заедать. По себе знаю. А Джин хорошо ест, - довольно улыбнулась Люси, - примерно часа на два хватает. У меня молока – как у кита.

О Свете, стоявшей у двери, все забыли, и Тони, спохватившись, усадил ее в одно из двух кресел у окна.

- А куда дели мебель отсюда? – спросил он. – Кажется, здесь были какие-то другие кресла, ампирные, что ли?

- А помнишь, с той стороны от холла две комнаты пустые? – Люси махнула рукой себе за спину. – Туда все и перенесли. А здесь вторую комнату для няни сделали.

Те две комнаты… Которых когда-то было три. Комнаты, в которых жила Маргарет со своей служанкой-тюремщицей. Может быть, именно сейчас, но на несколько столетий раньше его Света в чужом облике сидит в одной из тех комнат и… ждет смерти?

Впервые Тони подумал о том, что Маргарет в той своей жизни должна умереть. Но что тогда случится со Светой? Вернется ли она обратно – или ее сознание исчезнет в тот момент навсегда?

Он встряхнул головой, отгоняя пугающие мысли, еще раз оглядел детскую.

У стены стояла большая кроватка, над которой висел яркий мобиль – разноцветные блестящие рыбки. С другой стороны расположился такой же огромный манеж. Еще в комнате был комод с широкой доской для переодевания, много игрушек и какие-то штуки, о предназначении которых можно было только догадываться.

Вспомнился панический ужас первых дней после возвращения Светы домой. Тогда Тони еще не знал, что она сможет ухаживать за Мэгги. Конечно, они вдвоем учились делать это, читали книги, смотрели ролики в интернете и даже сходили на несколько специальных занятий. И все равно он понимал, что совершенно не готов стать отцом-одиночкой. Но Света справилась. Конечно, делать всякие детские покупки ему приходилось самому, и тут очень помогали советы Веры.

- Мы специально купили кроватку и манеж побольше, для близнецов, - объяснила Люси. – На тот случай, когда вы приедете. Им вдвоем будет веселее, правда? Пусть привыкают друг к другу.

Тони невольно улыбнулся. Он не думал, что их дети обязательно поженятся, когда вырастут. Может, они и дружить даже не станут. Или вообще будут считать друг друга полными придурками. Но кто знает?

После ланча Тони прошелся по хозяйственной части замка, поздоровался со всеми знакомыми, принимая поток сочувствия по поводу того, что случилось с миссис Каттнер. Особенно многословным, по обыкновению, был Бобан. Заодно Тони узнал, что тот так и не дописал диссертацию и расстался с Салли. Энни нигде не было видно, спрашивать о ней не хотелось, но Бобан сам доложил, что та второй день больна и находится у себя дома, в Скайворте.

За обедом произошел неловкий момент. Помощник повара Энди, как обычно, приносил и уносил блюда с кухни, Томми и новый лакей Билли прислуживали за столом, Джонсон наблюдал за процессом. Билли, не подумав, что-то предложил Свете, та, разумеется, никак не отреагировала. Парень наткнулся на суровый взгляд Джонсона, смутился, чуть не перевернул поднос.

- Да, есть Светка – и нет Светки, - грустно сказала Люси по-русски, ковыряя вилкой еду на тарелке.

Тони вопросительно посмотрел на нее, Питер перевел.

- Извини, Тони, - Люси перешла на английский. – Возможно, мы недооценили проблему, но я привыкну. Не подумай только, что жалею. Что мы пригласили вас. Ни в коем случае.

Тони промолчал. Что тут можно было ответить?

После обеда Люси предложила выпить кофе всем вместе, но Тони сказал, что хочет поговорить с Питером. Они ушли в библиотеку, сели у камина. Джонсон подал им кофе, поставил на стол графин бренди, при этом вопросительно посмотрев на Тони. Тот едва заметно кивнул.

- Перестаньте уже переглядываться с Джонсоном, - сказал Питер, когда дворецкий вышел. – Вы как два заговорщика.

- Нам надо кое-что обсудить, Питер, - решился Тони. – Разговор серьезный.

- Да, надо, - Питер кивнул, глядя на огонь сквозь наполненный бокал. – Может, начнем с мисс Холлис? Интересно, Света в курсе, что ты с ней спал?..

Я хотела ответить сестре Констанс, но Маргарет не могла сказать ни слова. Разумеется, этого же не было в сценарии. Но, черт возьми, как?..

- Я вижу, ты можешь говорить только то, что уже когда-то говорила Маргарет. Так я и думала. Ты призрак в ее теле. А ее дух, видимо, сейчас пребывает в твоем. Хотела бы я знать, где. Или лучше сказать «когда»?

Старуха подошла к очагу, перевернула палкой запеченного ежа. Потом с усилием откинула тяжелую крышку сундука, обитого железными полосами, достала холщовый мешочек и маленький сосуд с притертой пробкой.

- Попробуем дать тебе свободу, - сказала она, возвращаясь к очагу.

Бросив в котелок пригоршню сухих трав из мешочка и подлив несколько капель едко пахнущего снадобья из сосуда, сестра Констанс снова принялась помешивать вино деревянной ложкой с длинной ручкой. Она молчала, а значит, молчала и Маргарет. Как статист, который даже пошевелиться не может, пока ведущий артист не подаст свою реплику.

Не знаю, во что играют современные дети, а я когда-то часто изображала Василису то ли Премудрую, то ли Прекрасную. Из страшной сказки, где разноцветные всадники, на палках черепа со светящимися глазами и куколка-помощница, которую бедная сиротка Василиса кормила ржаной краюшкой. А главное – в сказке была баба-яга, к которой Василису послала за огнем злая мачеха.

Я забиралась под стол со свисающей до пола скатертью и кормила горбушкой рыжую куклу Риту (а потом съедала сама). Вместо черепов у меня были ботинки, надетые на швабру и лыжные палки.

И сейчас я снова почувствовала себя Василисой у бабы-яги. Темная покосившаяся избушка – почти на курьих ножках, дым из очага уходит в потолок, сгорбленная седая старуха варит зелье в котелке. Разве что волшебной куколки у меня нет.

Сестра Констанс налила вина в оловянную кружку и подала Маргарет. Вино уже когда-то было – пусть и не такое, и кружка тоже была. Поэтому та легко протянула руку, взяла ее, подула, осторожно сделала глоток, другой. Снадобье было горьким и отвратительно пахло чем-то, напоминающим птичий помет. Но она не остановилась – потому что тогда замерзшая Маргарет выпила кружку почти залпом.

Что-то произошло. Это было похоже на головокружение, когда ты остаешься на месте, а все вокруг вращается каруселью, но только по вертикали. Я была неподвижна, а хижина поднималась и опускалась с бешеной скоростью. Потом все прекратилось, и пришло ощущение невероятной легкости. Обострились все чувства. Краски стали ярче, звуки четче. Запах и вкус зелья – еще более тошнотворным. Я чувствовала жесткость и занозистую грубость скамьи, хотя пальцы Маргарет ее не касались. Я вообще ничего не касалась, потому что парила под закопченными балками.

Парила даже не я - нечто. У этого нечто не было глаз, но оно видело, не было ушей, но слышало. Не было вообще ничего. Я смотрела сверху на тело Маргарет, расслабленно привалившееся к стене. Фартингейл* охотничьего костюма в таком ракурсе превращал нижнюю часть ее фигуры в неопрятную кучу. Да и в целом выглядела она не слишком симпатично.

- Ну как, - спросила сестра Констанс, выплеснув остатки содержимого котелка в лохань, - теперь ты можешь говорить?

- Могу, - ответила я.

На самом деле я подумала это. Не прозвучало ни слова, но сестра Констанс меня услышала и удовлетворенно кивнула. Видимо, точно так же со мной общалась Маргарет в свою бытность призраком.

- Как тебя зовут?

- Светлана.

- Интересное имя. Откуда ты?

- Этого места еще нет, - мысленно усмехнулась я. – Там сейчас одни болота. Далеко отсюда. За морем.

- А время? Какой у вас год?

- 2017-ый. Но откуда?..

- Откуда я все это знаю? – перебила сестра Констанс. – Давай сначала расскажешь ты, а потом уже я. Времени у нас много. Думаю, тебе нет нужды возвращаться в это тело. Маргарет пробудет здесь ровно столько, сколько нужно, потом я покажу ей драконьи яйца, и она отправится обратно – в свой мир. Кстати, она долго еще прожила там?

- Не знаю точно. Не помню. Несколько дней. Но что было бы со мной, если б я вернулась туда вместе с ней?

- Не могу сказать, - пожала плечами аббатиса. – Может быть, твоя душа отправилась бы к богу, а может, так и осталась бы где-то там, рядом. Или все началось бы сначала. Одно знаю точно – в свое время ты не попала бы уже никогда. Но я постараюсь тебе помочь.

- Вы сказали, что дух Маргарет остался в моем теле, сестра Констанс. Но это не так. Мы уничтожили кольцо, и Маргарет упокоилась с миром. Она сама мне об этом сказала. А потом произошло что-то совершенно непонятное.

Странное дело, ее слова о том, что я могла никогда не вернуться домой, почему-то не напугали меня. Я сразу и безоговорочно поверила, что эта баба-яга так или иначе даст мне палку с черепом и отправит назад. И поэтому, рассказывая ей обо всем, что произошло со мной с первого мгновения в Скайхилле, я наслаждалась - свободным парением, бестелесностью, яркостью чувственных ощущений.

Когда я дошла до того момента, как мы с Тони остановились в гостинице и он рассказал мне о драконе в Рэтби, сестра Констанс жестом прервала меня. Она подошла к неподвижной Маргарет и сказала:

- Твой плащ высох, пойдем, я провожу тебя и покажу кое-что. Ты и так знаешь уже столько тайн – одной больше, одной меньше, неважно.

У меня было ощущение, как будто я просматриваю запись с камеры видеонаблюдения, установленной под потолком. Хотя представить камеру в средневековой крестьянской хижине было крайне сложно.

Маргарет встала, взяла плащ, набросила его на плечи, и они с аббатисой вышли. Я облетела комнату, рассматривая внимательно каждую деталь. Точнее, это не было полетом - я просто перемещалась мгновенно туда, куда хотела попасть. «Я везде», - вспомнились мне слова Маргарет.

Сестра Констанс вернулась, села на скамью.

- Я бы предложила тебе хорошего вина, - сказала она, - или ежа, но… Что ж, продолжай.

Если бы я когда-нибудь говорила так раньше, то, наверно, стала бы самым знаменитым в мире оратором. Слова – то есть мысли – текли плавно и свободно, не запинаясь и не перескакивая с одного на другого.

***

Наконец я закончила. За окном стемнело, но сестра Констанс не зажгла свечу или масляную лампу. Весь свет в хижине был лишь от очага, куда она подбросила несколько поленьев, предварительно выкатив палкой спекшийся ком. Я знала, в глине запекают птицу и рыбу, но и представить себе не могла, что такое можно проделать с ежом. Поэтому мне было любопытно, что находится внутри.

Света, о чем ты думаешь, а? Ты теперь даже не человек, а нечто. Почти ничто. Призрак. Дух. И тебя интересует, как выглядит запеченный еж?

Сестра Констанс подхватила комок грубой тканью, сложенной в несколько раз, и перенесла на стол. Ударила по нему палкой – глина треснула, в ней остались иголки и шерсть. В деревянную миску она положила кусок остро пахнущего темного мяса размером чуть больше кулака.

- Никогда не пробовала ежа, - сказала я. – На что он похож? На вкус?

- Немного на цыпленка, только сладковатый, - сестра Констанс выбрала из выпотрошенного брюшка пряные травы и оторвала кусочек мяса. – В Риме их ели еще до Рождества Христова. Специально выращивали. А жир ежиный – лекарство. От ожогов. И от кровавого кашля. Сейчас ежи жирные, к спячке готовятся. Кидаешь в горшок сразу несколько и держишь на углях ночь. К утру остается шкура, кости и жир. Ну, и клещи, конечно, но их легко отцедить.

Я прислушалась к себе, не жалко ли мне ежиков. Ежиков было жалко. Но как-то абстрактно. Не больше, чем свинью над тарелкой котлет.

- Я не сразу поняла, что Маргарет пришла из другого мира. Да я и не знала ничего о нем, - сказала сестра Констанс, разделавшись с ежом и запив его вином из глиняной бутылки. – За год до ее появления – первого появления, - когда еще была жива сестра Агнес… Мы тогда только поселились здесь, в доме ее покойного брата. Так вот, ночью в канун Дня всех святых к нам постучался мальчик. Сказал, что заблудился в лесу. Он промок, замерз, мы накормили его, оставили ночевать. Утром я вывела парня на дорогу, попрощалась и пошла обратно. Уж не знаю, что заставило меня обернуться. Мальчик шел - и вдруг исчез. Просто растаял в воздухе. Я подошла к тому месту, огляделась, даже позвала его. Вернулась домой, рассказала сестре Агнес. Она была родом из Шотландии, у них там празднуют Самайн, как в Уэльсе и Ирландии. Конец сбора урожая, день почитания мертвых. Верят, что в это время открывается дверь между мирами живых и умерших. Разумеется, она сказала, что мальчик был духом, но раз мы приютили его, к нам должно прийти счастье.

Никакого особого счастья к нам не пришло. Сестра Агнес через месяц заболела и умерла, я осталась одна. Раз в неделю ко мне заглядывала ее племянница, приносила еду, помогала по хозяйству. Хотя я и сама как-то справлялась.

Через год, снова в канун Дня всех святых, появилась Маргарет. Ну, об этом я могу тебе не рассказывать, ты все знаешь. Хотя тогда она, конечно, была без тебя. Живая – по-настоящему живая. Само собой, я поразилась, увидев у нее на руке кольцо Анахиты. Тогда я была уверена, что мне известно о кольцах все, но оказалось, это далеко не так. Я рассказала ей то, что знала. Не представляешь, как мне было ее жаль. Молодая, красивая, знатная. Короткое счастье позади, впереди – смерть.

Я показала ей яйца дракона. Трудно сказать, зачем. Но сейчас понимаю, это было не случайно: теперь-то я знаю от тебя, что детеныши из них вылупились. Жаль только, что выжил лишь один. Говоришь, его зовут Джереми? Забавно. И грустно. Последний дракон…

Маргарет села на коня и отправилась в Рэтби. И вдруг исчезла точно там же, где и мальчик. Это не могло быть совпадением. И я не верила, что она – дух, как говорила сестра Агнес. Что-то было не так с тем местом.

В следующий Хеллоуин ничего необычного не произошло, а еще через год, правда, днем раньше, человек появился на дороге из ниоткуда прямо на моих глазах. Я шла в лес проверить ежиные ловушки и вдруг увидела его там, где только что никого не было. Мужчина средних лет, ремесленник, направлялся в город, но свернул у Рэтби не на ту тропу. Он был удивлен не меньше моего. По его словам, я появилась перед ним прямо из воздуха. Я показала ему дорогу, и тогда он сказал довольно странную вещь. Что идет из Ковентри в Кеттеринг на ярмарку. Но здесь нет такого города. Есть Кайтеринг. И там никогда не устраивали ярмарки. Я подумала, что он мог перепутать название или просто соврать. Попрощавшись, ремесленник пошел по дороге в обратном направлении – и пропал. На том же самом месте, где появился.

Я поспешила в ту сторону, так быстро, как только могла. И вдруг снова увидела его впереди. В тот момент, когда он исчез, сквозь тучи пробивалось солнце, но едва я прошла через заколдованное место, повалил густой снег. Темная фигура была едва видна. Я сделала шаг назад – он снова пропал, снег прекратился, на земле не осталось ни единой снежинки. Так я шагала взад-вперед и каждый раз переходила из осени в зиму и обратно. Чтобы отметить этот рубеж, я прокопала палкой на дороге глубокую борозду. Но на следующий день она исчезла, как будто и не было.

Я попыталась припомнить разговоры с тем мальчиком из деревни, с Маргарет. По всему выходило, что раз в год, на короткое время, именно в этом месте появляется переход в другой мир, который очень похож на наш, но все-таки чем-то отличается. Я не верила сказкам сестры Агнес о том, что в Самайн открываются врата в царство мертвых. Но, видимо, есть что-то особенное в этом времени года, делающее возможным переход из одного мира в другой.

Сестра Констанс подложила в очаг еще дров, поворошила кочергой угли. Я ждала, потому что до сих пор ничего особо полезного не услышала. Все это было, конечно, интересно, но я и так знала про портал рядом с Рэтби, который открывается в конце октября.

- Не торопись, дорогая, - аббатиса словно услышала мои мысли. Хотя почему «словно»? Она действительно слышала мои мысли так отчетливо, как будто я говорила. – У нас впереди целая вечность. После того случая я прожила еще два года.

- Что?! – мне показалось, я ослышалась. – Но…

- Мне было уже девяносто шесть лет. Однажды ночью я почувствовала себя плохо. Так плохо, что утром не смогла встать с постели. Как раз в тот день меня навестила Дженни. Я отдала ей кольцо и рассказала все, что ей надо было знать. Ближе к вечеру я умерла.

- Я не понимаю…

- Просто слушай. Я знала, что умираю. Перед глазами все расплывалось, я почти ничего не видела и не слышала. Дышать становилось все тяжелее. У меня не было сил, чтобы сделать вдох. И вот наконец я выдохнула и больше уже не смогла вдохнуть. Когда-то в детстве я чуть не утонула, и это было очень похоже. А потом я открыла глаза. В келье матери аббатисы в Баклэнде. Снова двадцатипятилетней. Умирая, она передала мне свою власть – и кольцо. Ночью я увидела сон, в котором голос, говоривший на неизвестном языке, предложил сделать выбор: короткое счастье с мужчиной или долгая безрадостная жизнь. Я пришла в монастырь, отказавшись от плотской любви, поэтому мой выбор был прост. Хотя потом я не раз пожалела об этом.

***

- Вот еще одно отличие между нашими мирами, - сказала я. – У нас вы вряд ли стали бы аббатисой раньше сорока лет. К чему такой опытной монахине предложение безумного личного счастья? Зато молодой женщине – как раз дополнительный искус. Отказалась – вот тебе длинная безрадостная жизнь настоятельницы монастыря. Не справилась с искушением – свободна. Иди, наслаждайся своим коротким блаженством.

- У нас нет таких ограничений, - пожала плечами сестра Констанс. – Конечно, совсем молодой неопытной девушке не доверили бы такую важную должность, но я пришла в аббатство пятнадцатилетней и через десять лет лучше других сестер знала хозяйство.

- Выходит, вы начали жизнь сначала? То есть с того момента, как получили кольцо?

- Да, Светлана. Только это не совсем жизнь. Как бы тебе объяснить… Каждое мгновение, исчезая, отражается в вечности. Все, что однажды случилось, оставляет свой след. Но это мертвый мир. Он похож на черствый хлеб. В нем нет божьего дыхания. Сначала я подумала, что ваш мир - это отражение нашего. Но нет. Они просто близнецы. Близнецы похожи, но не одинаковы. А может, существуют еще и другие, как знать. И у каждого из них – свое отражение.

- Так и есть, - с горечью ответила я. – Когда Маргарет показывала мне свою жизнь, она вдохнула в это отражение чувства, вложила душу. Хоть для нее все и повторилось, тот мир был живым, настоящим – и для меня тоже. Но когда я попала туда без нее…

- Ты могла делать и говорить только то, что уже делала и говорила она, - кивнула сестра Констанс. – Хотя чувства испытывала при этом свои собственные. – Она глубоко вздохнула. – Через четыре года я снова умру – и снова все начнется сначала. Сколько раз это уже повторялось – не представляю. В Отражении время течет совсем не так, как в настоящем мире.

- Да. Я проводила в нем дни, недели, а в реальности проходило несколько минут. Но все равно мне непонятно…

- Как это произошло? Почему я в Отражении – не такая же мертвая кукла, как Маргарет? Кольцо, Светлана, кольцо… Ардвисура Анахита – Великая мать персов, богиня плодородия. В кольца вложена древняя магия. Если женщина, получившая одно из них, сознательно отказывалась от этого дара: любви, страсти, рождения потомства – ее ждала не просто долгая жизнь без цели, а бесконечно долгая.

- Какой в этом смысл? – спросила я с отчаяньем. – Дать женщине выбор и обречь ее на проклятье, если она выбрала не то, что предполагалось? Это как игра, в которую начинаешь играть, не зная правил, и заведомо проигрываешь.

- Ты ошибаешься. Маргарет не знала правил, потому что получила кольцо не от женщины. Когда старая аббатиса передавала его мне, она рассказала все, что ей было известно. Что я вольна отказаться от него. Но если соглашусь – мне придется сделать выбор. А то, что после смерти моя душа не уйдет в лучший мир, останется в Отражении до скончания веков, она не могла мне рассказать, потому что этого не знает никто из живущих. Мы встречаемся с ней, когда круги наших жизней пересекаются. И с Дженни. Моя предшественница и преемница – единственные живые души, которые на мгновения скрашивают мое одиночество здесь.

- Тогда почему, если выбрать счастье, оно обязательно должно быть таким коротким? И жизнь тоже?

- Потому что главная ценность земной жизни – ее конечность, - грустно улыбнулась сестра Констанс, глядя на мерцающую звезду астерикса. - Потому что страстная любовь не может быть долгой. Чем сильней горит костер, тем быстрее он погаснет. Я думаю, тебе это хорошо известно.

- Но откуда это известно вам, сестра Констанс?

- Некоторые вещи просто знаешь, милая. Просто знаешь… Да, по сравнению с Маргарет, я в отражении более или менее свободна. Но что бы я ни делала, в целом не изменится ничего. Как будто перед тобой в лесу десяток тропинок, а выйдешь все равно к одному и тому же кривому дереву на поляне. Кто бы мог подумать… Если бы я не отдала перед смертью кольцо Дженни, если бы вдруг меня похоронили с ним… Трудно поверить, что его не сняли бы с моей руки. Но все-таки… Если бы это произошло, я стала бы призраком, и, возможно, кто-то спас бы меня, как ты спасла Маргарет. У моих сестер были дети, внуки… Может быть, они…

- Неужели все так безнадежно? – если бы я могла плакать, то заплакала бы.

- Ну почему же? Надежда есть всегда. Рано или поздно, мир подойдет к концу. Тогда все души предстанут перед Создателем.

Сестра Констанс была вполне убедительна, но в ее словах мне чудился какой-то подвох. Как будто она о чем-то недоговаривала. А может быть, и сама не знала всей правды. Но я – я-то знала еще меньше. И мои попытки свести воедино полученные сведения о кольце Анахиты были чем-то вроде стремления первокурсника рассуждать о квантовой механике после прочтения вводной главы учебника.

Пока мы разговаривали, я то парила под потолком, то перемещалась из одного угла хижины в другой. Первая эйфория бестелесности прошла быстро, сменившись не очень приятным чувством, которое никак не удавалось сформулировать. Вроде бы, по причине отсутствия тела у меня не могла затечь рука, устать ноги, заболеть от неудобной позы шея. Не было необходимости искать место, где присесть или прилечь. Но при этом мучило ощущение какой-то… неприкаянности, что ли? Болтаюсь, как дерьмо в проруби, подумала я. И все же, если выбирать из двух зол, это было лучше, чем заточение в чужом теле.

- Что произошло, когда мы с Маргарет пришли к вам вместе? – спросила я. - Вы сказали, что удивились тогда. Что вы имели в виду?

- Разумеется, до этого Маргарет приходила ко мне множество раз, - усмехнулась сестра Констанс. – Я могла говорить с ней, могла молчать все отпущенное время, а потом просто сказать последнюю фразу и выпроводить ее, как было в этот раз. Но представь мое удивление, когда я поняла, что рядом со мной – живая душа. И не одна, а сразу две. Но вы обе были связаны ее телом. Я поняла это, когда сказала лишнюю фразу и не получила ответа. Может быть, ты и услышала ее, но не Маргарет. После того как вы ушли, я долго думала, что же могло произойти. И поняла. Маргарет-призрак нашла человека, который захотел ей помочь. Она вернулась, чтобы показать ему свою жизнь. И вот ты появляешься снова. Уже без нее. Да, я могу отличить одну душу от другой, даже если тело все то же, - ответила она на мой незаданный вопрос.

- И все-таки, сестра Констанс, как я попала в ее тело снова?

- Понятия не имею.

- Но… - я опешила, не зная, что сказать.

- Поверь, Светлана, мне не слишком много известно о призраках. Ты говорила о женщине, которая в родстве с убийцей Маргарет. Возможно, дело в ней. А может, все-таки в кольце. Ты сама не носила его, но твоя душа находилась в теле Маргарет, когда оно было на ее руке. Трудно сказать, как оно могло повлиять на тебя.

- И что мне теперь делать, даже если вы ничего не знаете, сестра?

- Я не знаю, это правда. Мне известно только то, что рассказала мать Сюзанна. Но во Франции, в языке** Оверни, есть женская обитель Фьё. Ее основала в конце XIII века Жорден де Вилларе, сестра одного из магистров нашего ордена. Как и в Баклэнде, настоятельница этой обители перед смертью отдает кольцо своей преемнице. Там хранится книга о кольцах, ее написала одна из сестер еще в Святой земле. Когда госпитальеры покинули Акко, одно кольцо и яйца дракона сестры увезли в Англию, а книгу и второе – в Овернь. Я не могу утверждать наверняка, но, возможно, в книге написано о чем-то, что может помочь тебе.

- Мне надо отправиться во Францию? – я не верила своим отсутствующим ушам. – Это не проблема, думаю, а вот как я прочитаю эту книгу? Она наверняка на латыни, латынь я знаю. Но как переворачивать страницы?

- Да, ты не связана определенным местом, потому что не была убита. Значит, ты не настоящий призрак. Скорее, дух. Тебе достаточно просто представить, куда хочешь попасть.

- Приплыли, - вздохнула я. То есть не вздохнула, конечно, а испытала ту эмоцию, которая у человека сопровождается глубоким вздохом. – Из всей Франции я была только в Париже. В совершенно нормальном современном Париже. Не в параллельном. И не в Отражении. Я не могу представить обитель Фьё.

- Значит, тебе нужна помощь того, кто может туда отправиться. И прочитать то, что написано в книге. Или хотя бы переворачивать страницы.

- Ну, и кто же может туда отправиться, сестра Констанс? – я подпрыгнула до потолка, в самом буквальном смысле, едва не задев закопченную черную балку. – Здесь одни зомби… живые мертвецы, которые не могут шевельнуться иначе, чем при жизни. Думаю, даже вы не сможете – это слишком серьезное изменение.

- Ты права, не смогу. И дело не в том, что мне девяносто два года. Я еще достаточно крепкая, а до следующей жизни четыре года. Но мне даже в Рэтби не сходить. Словно какая-то сила не пускает дальше опушки леса, где ежи и кролики. В настоящей жизни я ни разу до деревни не дошла. Вот и сейчас не могу.

- Прекрасно… Еще какие-нибудь есть варианты?

- Есть, - кивнула сестра Констанс. - Но это риск.

- И чем же я рискую?

- Я говорила тебе. Твой дух может исчезнуть навсегда.

- Интересное кино! – я поймала себя на том, что не только говорю на современном английском, но еще и машинально перевожу на него русские выражения, не заботясь о том, понимает меня аббатиса или нет. – Вы предлагаете мне вернуться обратно в тело Маргарет?

- Я не предлагаю, - рассердилась она. – Решать тебе. Это как с кольцом. Ты вольна отказаться. Остаться навсегда призраком в отражении чужого мира. Или попробовать вернуться в свое время. К тем, кто тебя любит. К своему ребенку. Возможность очень невелика. Но она есть.

- Вы могли все это рассказать, не вытряхивая меня из тела! Тогда не пришлось бы и возвращаться.

- Да, я могла, - скрипуче рассмеялась сестра Констанс. – А вот ты, пока оставалась в нем, ничего мне не рассказала бы.

______________

*Farthingale (англ.) – изначально валик из стеганой ткани, который крепился к корсету для придания фигуре более пышных форм. Со второй половины XVI в. то же, что вертюгаль – юбка в виде усеченного конуса на жестком каркасе)

**Язык (ланг) – одно из восьми территориальных подразделений ордена госпитальеров

Тони залпом выпил бренди, поставил бокал на стол. Питер продолжал рассматривать огонь сквозь янтарную жидкость, потом сделал глоток и повернулся к нему.

- Кто тебе сказал? – хрипло спросил Тони. – Она?

- Джонсон.

- Вот сволочь…

- Ну почему же? – пожал плечами Питер. – Возможно, сейчас, зная тебя, он этого не сделал бы. Он Идеальный Дворецкий, но не доносчик. Ты тогда только начал здесь работать, насколько я помню. Конечно, вы с ней на тот момент оба были свободны, но ты прекрасно понимаешь, какие иногда бывают последствия. Не стоит пакостить там, где живешь. Джонсон просто предупредил меня.

- Но как он узнал?

- Элементарно. Его мать была больна, и он пришел ее навестить. А та живет прямо напротив матери Энни. Которой, как я понял, в ту ночь дома почему-то не оказалось.

- Да, она куда-то уехала, - кивнул Тони. Ему было стыдно так, как будто все произошло вчера, а разговаривал он не с Питером, а со Светой.

- В общем, Джонсон утром увидел, как ты выходил из ее дома. Но даже если бы и нет. Неужели ты до сих пор не понял, в этом доме невозможно что-либо утаить? Наука подсматривать и подслушивать здесь оттачивалась веками. Я не стал тебе ничего говорить, тем более, никаких осложнений не возникло. Мало ли что бывает между взрослыми людьми.

- Осложнения возникли, Питер, но несколько иного плана. Это случилось всего один раз. Я приехал в Стэмфорд, заглянул в бар. Она была там с подругой. Я подсел к ним, подруга потом ушла. Глупо звучит, но я этого совсем не хотел.

- Действительно глупо, - фыркнул Питер. – Ты же не женщина, которую изнасиловали.

- Перестань, - поморщился Тони. – Ты знаешь, что я имею в виду. У мужчины желания головы и другого места не всегда совпадают. Она мне совсем не нравилась, но я здорово набрался, у меня давно никого не было. Она предложила поехать к ней, я согласился. Утром понял, какую глупость сделал. Тогда же сразу и сказал, что продолжения не будет. Она разозлилась и начала по-мелкому гадить. Я не стал ждать крупных пакостей, пообещал, что найду повод, и Люси выгонит ее без рекомендаций. Она, вроде бы, угомонилась, но смотрела всегда так, как будто я бросил ее с тремя детьми. И Свету, похоже, глубоко возненавидела.

- Странно это, - задумчиво сказал Питер. – Когда женщина сама тащит мужчину в постель, она должна отдавать себе отчет, что тот вряд ли наутро сделает ей предложение. Впрочем, мне не понять. У меня за всю жизнь было всего две женщины. И на обеих я женился.

- Горничная в тринадцать лет, конечно, не в счет…

- Горничную обязательно надо было упоминать? – смутился Питер.

- Мне показалось, тебе немного жмет нимб, - усмехнулся Тони. – Да, ты идеальный, а я – самый обыкновенный засранец и бабник. Но скажи, почему ты заговорил об Энни? Я вообще-то совсем о другом хотел…

- Потому что Энни, похоже, спелась с Хлоей. Как ты понимаешь, Хлоя была бы счастлива нагадить нам обоим, а если Энни может ей в этом помочь, то они будут счастливы обе. Я позвонил преподобному и спросил, во сколько он видел Хлою в Скайворте. Он назвал точное время, потому что как раз в тот момент часы отбивали четверть седьмого. Именно тогда, ну, может, плюс-минус пять минут, Мэри вернулась из деревни. Она услышала звон разбитого стекла и увидела, как кто-то лезет в окно. Закричала. Человек удрал через ограду. Мэри сказала, он был в черных брюках, темной кофте и в бейсболке. Непонятно, мужчина или женщина.

- Графиня вызвала полицию?

- Нет. Ничего же не пропало. Джонсон утром сходил к ней и кое-что нашел. Смотри.

Питер достал из кармана клочок трикотажной ткани невнятного цвета: не черного, не коричневого, а что-то между ними.

- На ограде висело. Салли сказала, что у Энни есть такая кофта. Но это не все. Вчера вечером, часов в шесть, Салли ходила в деревню на почту и решила проведать Энни. Та утром пожаловалась, что заболела, и ушла домой. Так вот, мать Энни сказала, что ее нет. И очень удивилась, узнав, что дочь якобы больна. Выходит, Хлоя к Агнес влезть не могла. А Энни – вполне. А пока я тряс Салли, пришел с повинной Томми, лакей. Видимо, Джонсон ему пинков надавал. Сказал, что в прошлом году видел, как Хлоя разговаривала с Энни. Это когда нас здесь не было, а она заявилась. Энни пошла в сторону библиотеки, а потом вернулась и что-то ей отдала. Понимаешь, что?

- Страницу из альбома. С гробами в склепе. А у графини она, видимо, хотела добыть остальные дневники лорда Колина.

- Вот! И как тебе это?

- Как Света говорит, твоя бывшая – убитая из пушки в голову прямой наводкой. Хотя после игрушечного пистолета я уже ничему, наверно, не удивлюсь. Есть множество прекрасных способов отравить человеку жизнь, если поставить себе задачу. Простых и надежных. Но ей подавай хренову мистику.

Тони в упор посмотрел на Питера, наблюдая за реакцией на последнее слово. Тот слегка прищурился, но нисколько не удивился. Кивнул пару раз головой, словно соглашаясь со своими мыслями, посмотрел на часы.

- Уже десять. Люс теперь рано ложится, не высыпается. А Света?

- Тоже. Мэгги вообще спокойно спит, но вот животик…

- И у нас. Пойдем, загоним всех по постелям и вернемся сюда. Разговор будет долгий. И Джонсона позови. Хватит разводить конспирацию.

Своих жен они нашли в жральне. Люси лежала на диване и читала журнал, Света сидела в кресле и смотрела в стену.

- Девочки, пора спать, - Питер нагнулся и поцеловал Люси в лоб.

Тони за руку отвел Свету в их комнаты. В спальне горел ночник. Миссис Уиллер уже принесла Мэгги и уложила в кроватку. Малышка дремала, лениво посасывая большой палец.

Снимая покрывало, Тони краем глаза поглядывал, как Света медленно и неуклюже раздевается в ванной. Совсем не похоже на стриптиз, но… Он отвернулся, стараясь дышать ровно, однако мягкие очертания ее слегка пополневшего после родов тела так и стояли перед глазами. Опять будут непристойные сны и подростковые конфузы. Сколько еще, интересно, он сможет это терпеть?

Когда Тони вернулся в библиотеку, Питер и Джонсон уже были там.

- Ну, с чего начнем? - спросил Питер, разлив бренди по бокалам. – Кто первый? Ладно, тогда я.

Он пристально посмотрел на Джонсона, затем на Тони, и тот почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Очень уж не похож был его друг на привычно мягкого, спокойного Питера.

- Прошлым летом, Тони, ты сказал: Хлоя прочитала в дневнике, что кольцо с портрета находится в склепе, и решила его украсть. И что дневник ты вернул Агнес. Ты вообще понимаешь, насколько глупо все это звучит?

Тони молчал. Еще бы ему было не понимать! Но что тогда он мог сказать Питеру?

- Я прекрасно знал: дневник остался у тебя, а кольцо уничтожено. И дед не писал о том, что оно в склепе.

- Питер…

- Помолчи! – сказал он, остановив его резким жестом. – Я был зол на тебя за вранье, но благодарен за все, что вы со Светой сделали для нас. И предложил Люси якобы подарить кольцо Свете, чтобы избежать неловкости. Люс не любит украшения с большими камнями, и кольцо на портрете ей не нравилось. Я сказал ей, что оно не слишком дорого стоит. Если бы она захотела на него посмотреть, соврал бы, что его положили в банковскую ячейку.

- Мы тоже так решили, - кивнул Тони. – Сказать про ячейку, если будет надо.

- Странно, ей и в голову не пришло поинтересоваться, зачем Хлое понадобилось забираться в склеп, вскрывать гроб и красть ничего не стоящую побрякушку. Видимо, решила, что Хлоя совершенно чокнутая дура. Это, впрочем, недалеко от истины. А потом Люси забеременела, и я понял, что все написанное в дневнике деда – правда. Да, Тони, да, мистер Джонсон, я его читал. Все дневники читал, когда дед умер. А оставил у тетушки, потому что знал: она сама их читать не будет никогда. Это как будто в сейф спрятать. Но мне и в голову не пришло, что Хлоя может догадаться, где они.

- Прошу прощения, милорд, - покаянно вздохнул Джонсон. – Это я виноват. Когда после смерти лорда Роберта складывал их в коробку, Энни спросила, что это за тетради. Я сказал, что это дневники лорда Колина. Что вам они не нужны, поэтому графиня заберет их себе. Видимо, от нее узнала и миссис Даннер.

- Мистер Джонсон, тот самый дневник все время был у меня, пока тетя не переехала во вдовий дом. Мне его отдал дед сразу после похорон Майка, Лиз и Эндрю. Он много чего тогда мне рассказал. И да, Тони, я вспомнил, как вы с Полом якобы видели дракона в Лестершире. Но ничего тебе не сказал, потому что пообещал деду молчать обо всем.

- Но, милорд, - удивился Джонсон, - зачем он взял с вас такое обещание, если до этого рассказывал обо всем моему отцу и миссис Даннер? Он даже читал ей что-то из своих дневников. Она сама мне говорила, когда помогала сканировать приходские книги.

- Он не принял всерьез слова девочки о кольце, о родовом проклятье. И рассказывал только о драконе. Точнее, читал из своего дневника. Возможно, в тот момент Хлоя, если сидела рядом, подсмотрела и остальное. Поэтому и украла его в надежде, вдруг там будет еще что-то важное.

***

Питер встал, подошел к камину, поворошил золу щипцами. Тони молчал, прекрасно понимая: скоро он закончит, и тогда придет его очередь рассказывать о том, что годится только для плохого романа в жанре фэнтези. Джонсон рассеянно кусал губу, искоса поглядывая на Тони.

- Когда Майк погиб со всей семьей, дед вспомнил, что говорила девочка, и оценил уже по-другому. Майка и Эндрю не стало. У нас с Хлоей после девяти лет брака не было детей. Да и вообще все между нами складывалось плохо. Он уже жалел, что так откровенничал с ней, боялся, не вздумает ли она как-то это использовать против меня. И тогда еще он сказал, что леди Маргарет могли похоронить с кольцом. Иначе такое заметное старинное украшение где-нибудь да всплыло бы. А он в последние годы перерыл весь интернет, но не нашел ничего похожего. Зато обнаружил несколько упоминаний о драконе в Лестершире. Рядом с Рэтби. Все люди видели его в разные годы, и всегда это было в Хеллоуин или около того. Разумеется, ни одной фотографии. Но описание один в один совпадало с тем, что видели дед и вы с Полом: синий крокодил с гребнем и радужными крыльями.

Дед умер через месяц, в середине октября, а на Хеллоуин я отправился в Рэтби – благо, помнил, Тони, как мы туда ездили - с тобой, Полом и Бартом. Нашел гостиницу, поехал от нее по дороге. Ты же помнишь, другой там нет. И вдруг чуть не сбил девушку. Она как будто из-под земли появилась. Я почему-то назвал ее Присциллой, хотя тут же сообразил, что Присцилле должно быть уже лет тридцать, а этой было не больше двадцати. Она сказала, что Присцилла ее старшая сестра, которая умерла три дня назад. Что ее похоронили тем утром, в доме у них поминки, а она вышла немного пройтись. Я подвез ее, она предложила зайти, раз уж знаю Присциллу, но я отказался. Попросил, чтобы показала мне Джереми.

Мы с Лорой сидели у грота, Джереми положил голову ей на колени и плакал. Я его гладил, Лора тоже плакала, и я чуть не заплакал вместе с ними. Она рассказала, что они с сестрой жили в Стэмфорде, но потом Присцилла вышла замуж и вернулась в дом, который остался от родителей. Два года она была очень счастлива с мужем. Все за них радовались, завидовали. Родился сын, а потом у нее обнаружили рак крови.

Тут Лора достала из кармана кольцо – такое же, как на портрете Маргарет. Сказала, что сестра отдала ей перед смертью, рассказала о нем все. Но Лора его не надела. Потому что хочет нормальной жизни, как у всех. Хочет выйти замуж, пусть даже не по безумной любви, а просто за хорошего человека. Родить детей и воспитывать их, дождаться внуков. Когда я чуть не сбил ее на дороге, она шла к реке, хотела выбросить кольцо.

Я спросил, может, лучше продать его, оно ведь очень дорого стоит. Лора посмотрела на меня, как на идиота. Сказала, что не хочет никому зла. Если купит и наденет мужчина, его род будет проклят. Если женщина - ей придется делать выбор между долгой жизнью и счастьем без возможности отказаться. Мы закопали кольцо в землю в пещере Джереми. «Теперь он настоящий дракон, - сказала Лора. – Стережет сокровища».

Мы еще долго разговаривали, и в какой-то момент я понял, что не хочу возвращаться. Наверно, стоило рассказать ей все и… Но это было бы просто безумием.

- Да-да, - насмешливо сказал Тони, – наследник титула себе не принадлежит. Интересно, а вдруг там есть свой Питер Даннер, и вы бы встретились?

Питер бросил на него короткий сердитый взгляд.

- Я думал об этом, - сказал он, снова сев в кресло и подлив всем бренди. – Может, есть, может, нет. Во всяком случае, дракона и Лоры на нашей стороне точно нет. Почему тогда с той стороны должен быть еще один Питер? Наши миры похожи, но не одинаковы. Кстати, я тоже пытался сфотографировать Джереми на телефон. С тем же результатом – ни одной фотографии. Зато у меня в сейфе в Лондоне хранятся несколько чешуек. Лора сказала, у него каждую осень линька.

- Почему ты мне не рассказал об этом? – спросил Тони.

- Потому что тогда надо было рассказывать обо всем. О дневнике, о кольце. О якобы проклятье. А я считал, что это исключительно семейное дело. К тому же мне не хотелось говорить о Лоре. А я думал о ней очень часто. С Хлоей тогда у нас совсем все разладилось. Я знал, что она мне изменяет. Вообще перестал с ней спать. Еще не хватало, чтобы она родила ребенка, а я ломал голову: мой или нет. Начал подумывать о разводе. На следующий год в Хеллоуин снова поехал в Рэтби – и не смог найти переход. Добрался по дороге до самого дальнего поля – ничего. Наверно, в тот мир можно попасть всего один раз.

А потом Хлоя устроила весь тот цирк с бумагами, мы развелись. И я написал Люси. Странно, но Лора очень похожа на нее. Ну, разве что… постройнее. Когда мы с Люси познакомились, я в нее почти влюбился. Но мы с Хлоей были помолвлены... И все-таки я все эти годы вспоминал о ней. Может быть, и Лора мне понравилась потому, что они похожи. А может, наоборот – я снова вспомнил о Люси, потому что она была похожа на Лору. Впрочем, сейчас это уже неважно.

Когда мы с Люси еще только собирались пожениться, договорились, что постараемся побыстрее родить ребенка. Все-таки мы уже… не слишком молоды, чтобы это откладывать. Но прошло почти полтора года, ничего не получалось. Мы обследовались, оказалось, дело во мне, надо лечиться. Я сразу подумал, что лечение не поможет, но все-таки дал себе три месяца. В сентябре мне снова надо было к врачу. Я решил, что, если все будет по-прежнему, вскрою гроб Маргарет в склепе. Все-таки согласись, нормальному человеку непросто пойти на нечто подобное.

- Ясное дело, - пожал плечами Тони. – Хотя Генрих VIII ради наследника и не на такое пошел.

- К тому же меня, как и деда, смущали две вещи: что кольцо было у Маргарет, и что наш род протянул почти пять веков. Но если бы оказалось, что я бесплоден… Да, тогда бы я ухватился за любую возможность.

- Миссис Даннер сделала за вас грязную работу, милорд, - подал голос Джонсон.

- Очень грязную, Питер, - Тони передернуло. – Теперь я смотрю на портрет, вижу красивую женщину, нашу с тобой дальнюю родственницу, но еще вспоминаю то, что от нее осталось. Поверь, очень неприятное зрелище. А уж запах… Год прошел, а я так и не могу есть сыр.

- Ты сказал, нашу с тобой родственницу? – повернулся к нему Питер. – В смысле?

- И вот тут, джентльмены, мы переходим к следующей части Мерлезонского балета*. Ты очень удивишься, если я скажу, что мы с тобой и Света состоим в определенном родстве?

Питер захлопал глазами, как разбуженная сова.

- Не волнуйся, Питер, - немного злорадно усмехнулся Тони. – Даже если б вы не родили Джина, я бы не смог претендовать на трон. Наш со Светой общий предок – сын Маргарет. Причем незаконнорожденный. Но в целом, ты был прав – все это дело семейное. И, как ни странно, твой чертов Скайхилл – отчасти и мой дом.

Тони бросил короткий взгляд на Джонсона, который изо всех сил пытался сдержать ухмылку, и начал рассказ. Когда он закончил, время перевалило за полночь. Питер, не зная, что сказать, только качал головой и вытирал пот со лба.

- Просто охренеть, - наконец выжал из себя его светлость.

- Мистер Джонсон, у вас есть, что добавить? – спросил Тони.

- Пожалуй, нет, - на секунду задумался дворецкий. – Разве что о кольцах действительно нет никаких сведений. Вообще ни о каких кольцах или других подобных магических артефактах в связи с культом Анахиты, Анаит, Анаитис и прочих родственных богинь – Великих матерей. Мне кажется, это кольцо действительно из другого мира, но как оно попало в наш - загадка.

- Дааа… - протянул Питер. – И все-таки что нам делать со Светой?

- Для начала уволь Энни. Предложи ей уйти самой. Скажи, что знаешь о ее визите к графине. Что не будешь поднимать шум, если она соберет вещички и отправится ко всем чертям. Кто бы сказал, почему с этими бабами можно обращаться только угрозами и шантажом?

- Хорошо, допустим, я так и сделаю. И чем это поможет Свете?

- Да ничем, - буркнул Тони. – Не знаю.

- Мистер Каттнер, - неуверенно начал Джонсон, - я понимаю, это звучит странно, но что, если вам попробовать обратиться к леди Маргарет?

- Как? – не понял Тони.

- Вы сказали, что она обещала миссис Каттнер присматривать за вами обоими. Как-то так. Если вы обратитесь к ней, вдруг она услышит вас и чем-то поможет?

- Но Маргарет не может говорить со мной, я ведь…

- Да, в родстве с ее убийцей. Но и она теперь уже не призрак. А вдруг что-то изменилось? Только попробуйте сделать это рядом с Эс… с миссис Каттнер. Все-таки, если мы не ошибаемся, ее сознание сейчас в прошлом, в теле леди Маргарет.

- Парни, вы хоть представляете, каким бредом это все выглядит? – нервно засмеялся Питер. – Если бы кто-то нас услышал…

«Я слышу…»

- Подождите, помолчите все! – воскликнул Тони. – Маргарет! Ты здесь?

Но как он ни прислушивался, так и не смог больше ничего услышать.

- Показалось, - вздохнул Тони. – Но все равно спасибо за совет, мистер Джонсон, я попробую. Мало ли…

Выпив еще по глотку бренди, они разошлись. Когда Тони вошел в комнату, Света спала. Он подошел к Мэгги, полюбовался ею, потом сел на кровать и взял Свету за руку.

- Маргарет, - позвал он, - ты слышишь меня?

Секунда шла за секундой. Только стук сердца и дыхание Светы.

- Маргарет!

- Я здесь, Тони, - услышал он тихий голос, словно издалека. – Я все знаю. И постараюсь помочь…

__________________

*Мерлезонский балет (часто также Марлезонский балет, от фр. Le ballet de la Merlaison, букв. «Балет дроздования», то есть «Балет об охоте на дроздов») - балет в 16 актах, поставленный королем Франции Людовиком XIII

- Ты все поняла? – спросила сестра Констанс, закрывая дверь хижины.

- Да. Кто бы мне сказал, что я с таким нетерпением буду ждать момента, когда смогу переспать с этим облезлым придурком. То есть когда Маргарет сможет. Если, конечно, не исчезну после ее смерти. Или не останусь навсегда болтаться призраком в отражении Скайхилла.

- Главное, не пропусти момент, когда она…

- Не пропущу, сестра Констанс. Я ведь все буду чувствовать. К тому же она верещит, как кошка. Трудно пропустить, знаете ли. Не представляю, как ее не поймали, когда она трахалась с ним в замке.

- Я не знаю тех слов, которые ты употребляешь, но о смысле догадываюсь, - улыбнулась аббатиса.

- Простите. Слово это довольно грубое. А вы все-таки монахиня.

- От этого я не перестала быть женщиной. То есть, конечно, давно уже перестала, теперь я старуха, но когда-то была устроена точно так же, как и вы с ней. Ой, прости, сейчас ты тоже не женщина, - она засмеялась в голос. – И мне известно, откуда берутся дети. И даже то, что от этого можно испытывать удовольствие. Не на своем опыте, конечно.

Мы вышли из дома рано, еще не начало светать. Сестра Констанс держала в руке чадящий факел – просмоленный пучок веток. Поверх черной мантии она куталась в шерстяной плащ. Трава была покрыта густым слоем инея, который серебрился в отблесках пламени. Холод пробирал до несуществующих костей.

- И все-таки, - я крутилась вокруг монахини, как щенок на прогулке, то отставая, то обгоняя, - почему вы думаете, что мне удастся притащить его сюда? Он ведь тоже… мертвый. И должен действовать по своему плану. Уехать в эту… как ее? Баден-Дурлахию.

- Если ты все сделаешь, как я сказала, сможешь им управлять. Он, конечно, будет очень сильно сопротивляться, но ты уж постарайся. Твоя задача привести его сюда в канун Дня всех святых.

- А что он скажет? И сестра Агнес?

Сестра Констанс даже споткнулась.

- Светлана, ты о чем? Что они могут сказать, кроме того, что уже когда-то сказали? Если ты приведешь сюда Мартина, я смогу сделать так, что вы с ним отправитесь в Овернь. То есть ты в его теле. И тогда он уже не сможет противиться. Когда еще тебе представится возможность побыть мужчиной?

- Да… это серьезно, - протянула я. – Но что будет в нашем мире, если он окажется здесь? В настоящем нашем мире?

- Да ничего, - хмыкнула она. – Что будет, если ты бросишь камень в лужу? Дерево, которое в ней отражается, изменится?

- Нет.

- А отражение?

- Ну… от камня рябь пойдет.

- Пойдет. А потом уляжется, и все будет как прежде. Отрастит себе ваше Отражение нового Мартина. А в настоящем ничего не изменится.

- А со старым потом что будет?

- Откуда я знаю, - с досадой поморщилась сестра Констанс. – Тебе-то не все ли равно?

- Все-таки мой предок. Пусть даже он мне и не нравится. Кстати, я все хотела у вас спросить. Как так получилось, что кольца, принадлежавшие жрицам языческой богини, оказались у христианских монахинь? – я постаралась, чтобы это прозвучало не слишком ядовито. – Христианство и магия – странное сочетание, не находите?

- Не забывай, изначально госпитальеры не были монахами. Просто община добрых христиан, которые помогали страждущим. Как кольца попали к нам? Я не знаю, мне об этом не рассказывали. Восток…

Дело тонкое, закончила я про себя фразу – по-русски, разумеется. Даже если сестра Констанс это слышала и не поняла, уточнять не стала.

- На Востоке много тайн, - продолжила она. – Что такое магия? Всего-навсего то, чего мы не знаем и не понимаем. Я освободила твою душу от тела Маргарет. Но это не магия. Это всего лишь снадобье, которое на Востоке дают чумным и прокаженным, чтобы уменьшить их страдания и сделать смерть легкой. Но на здоровых оно действует несколько иначе. А разве в христианстве нет магии? Разве претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Господа – не магия? Но мы называем это мистикой. А магию считаем чем-то дьявольским, не так ли?

- Да, - согласилась я. – В наше время есть столько вещей, которые обозвали бы магией и дьявольщиной, попади они сюда.

- Я скажу тебе кое-что. За такие слова меня, возможно, сожгли бы на костре как еретичку. Я не считаю прежних богов демонами. Люди всегда верили в бога, но он приходил к ним таким, каким их разум мог его вместить. Ребенка не учат философии и математике, пока он не научится думать. Любовь небесная прекрасна, но без любви земной род человеческий не может существовать. Телесное влечение, продолжение рода – на этом стоит мир.

- Разве церковь не считает страсть греховной?

- Страсть греховна, если в ней нет любви, нет небесной искры. Есть слово божье, а есть слово человеческое. «Плодитесь и размножайтесь»*, - сказал Господь. Так ли уж важно, что скажут люди? Ну, вот мы и пришли. Это где-то здесь. Как только увидишь, что меня нет на дороге, значит, ты с той стороны.

- Подождите! – я рванула было вперед, но тут же остановилась. – Если я начну с Маргарет новую жизнь, до этого самого дня в Отражении нашего мира пройдет всего двадцать лет. А здесь… не могу с ходу сосчитать, но по-любому гораздо больше. Как так получается, что вы с Маргарет встречаетесь?

- Не знаю. Но как-то получается. Время – это тайна, и оно идет здесь совсем иначе. Поторопись. А то проход закроется, и ты останешься до ее следующего появления. А потом вернешься туда и проживешь с ней еще одну жизнь, чтобы опять попасть сюда.

- Боже, - простонала я. – Если я когда-нибудь попаду домой, окажется, что мой муж давно женился на другой и нянчит внуков.

- Как знать? – вздохнула сестра Констанс. – Не исключено.

Я наметила себе точку на дороге метрах в ста и мгновенно перенеслась туда. Оборачиваться нужды не было: я видела одновременно все вокруг себя. Сестра Констанс исчезла, избушка словно растворилась в воздухе. Уже неплохо, я на своей стороне.

На востоке небо чуть посветлело. Маргарет в это время спала в Рэтби, в большом уродливом доме местного барона. Лет через сто его снесут, а потом, при одном из Георгов, построят особняк, где в наше время будет находиться гостиница «Рэтборо». Я представила себе комнату, которую Маргарет делила с Грейс и еще одной девушкой. Во время таких выездных увеселений о комфорте придворных, а тем более приглашенных гостей не особо беспокоились. Даже семейным парам не всегда удавалось заполучить отдельную спальню.

Не успела я толком вообразить эту тесную каморку с крошечным окном и каменным полом, как оказалось там. Грейс и Морин спали на кровати, едва пригодной для одного, а Маргарет – на узкой жесткой лежанке. Я смотрела на ее бледное осунувшееся лицо, разметавшиеся по подушке волосы, тонкие руки поверх одеяла. На кольцо. В комнате было темно, но я не нуждалась в свете, чтобы видеть.

Как странно… Я полюбила эту женщину, когда она была призраком. Жила ее жизнью, испытывая вместе с ней радость и горе. Скучала по ней, когда она ушла. А теперь почти ненавидела эту мертвую оболочку, которая снова должна была стать моей тюрьмой – на долгие годы этого механического мира, обреченного раз за разом бродить по кругу, пока не кончится завод.

Главное – не думать о том, что через несколько дней мое сознание может исчезнуть навсегда. Или что я останусь в Отражении навечно – бесплотной тенью. Иначе решимость испарится, и тогда… тогда я точно больше не увижу Тони и Мэгги. Даже не рискнув сделать что-либо для возвращения домой.

Чтобы вернуться в тело Маргарет, мне надо было представить себя ею. Вспомнить особо яркий эпизод, пережитый с ней вместе. Я боялась, что в голову полезет какая-нибудь эротика, но вдруг как наяву увидела пятнадцатилетнюю Маргарет, которая солнечным летним днем на лугу плела венок из крупных ромашек. В ней было столько радости, желания жить, наслаждаться красотой мира, казалось, она светится изнутри. Та особая прелесть совсем юной девушки, которую французы неизвестно почему называют la beauté du diable**.

Картинка исчезла. Я оказалась в темноте и тесноте. Как джинн, загнанный в обратно в бутылку. Тело Маргарет жало и давило, словно слишком узкая одежда. В Отражении не было снов, как не было чувств и мыслей. Когда она ложилась спать, мне оставалось только вспоминать прошлое, беседовать с собой или петь революционные песни. Без шуток, моими хитами стали «Варшавянка» и «Марсельеза». Почему? Да кто б знал.

***

Хмурое утро. Король был не в духе – снова открылась рана на ноге. Свита заметалась, не зная, как угодить раздраженному монарху. Из-за смерти Генри Грайтона весь намеченный порядок пошел прахом. Погода обещала испортиться еще сильнее. Продолжения охоты не предвиделось, но Генрих решил остаться в Рэтби до завтра. Живущим поблизости разрешено было отправиться по домам.

Роджер не отходил от Маргарет ни на шаг, Хьюго хоть и поодаль, но тоже постоянно следил за ней. Странно, что они разрешили ей ночевать с девушками – вдруг она разболтала бы о том, что случилось на охоте. Хотя оставь они ее в своей комнате, такое нарушение приличий вызвало бы гораздо больше кривотолков, а им явно не хотелось привлекать к себе внимание. Хьюго даже не познакомил Маргарет с обещанным женихом. Но, может, его там и не было?

Обратная дорога показалась мне таким же адом, как и путь в Рэтби. До начала эпохи нормальных карет оставалось минимум полвека. Крытые повозки считались роскошью и одновременно выражением непристойной изнеженности, простительной лишь для тех, кто не мог по каким-то причинам передвигаться верхом. Хьюго заказал ее («для женщин»), как сейчас покупают понтовую, но неудобную машину. Лишь бы продемонстрировать, что может себе это позволить.

Маргарет с удовольствием ехала бы верхом, даже под дождем, но ее снова загнали в безобразный сундук на колесах, который и на ровной дороге трясся, как вибромассажер. Хьюго держался впереди, Роджер рядом – в качестве конвоя. Можно подумать, она могла сбежать из этой колымаги.

Накрапывал мелкий дождь, порывы ветра пробирались внутрь через незастекленные окна. Впрочем, грех жаловаться. Была бы Маргарет женщиной низкого сословия – ездила бы на осле.

Я говорила, что Маргарет в Отражении не испытывала никаких чувств, но это было не совсем так. Холод, как и усталость, голод, боль и прочие сугубо физиологические реакции, я ощущала посредством ее тела. А вот скучно и тоскливо было именно моему сознанию. Как ни пыталась я не думать о том, что предстояло через несколько дней, разумеется, ничего не получалось. От одной лишь мысли о близкой смерти хотелось плакать. И тут мое настроение полностью совпадало с унылым видом Маргарет, которая когда-то гадала о том же: что будет с ней дальше.

Дорога так вымотала меня, что я счастлива была оказаться снова в тепле, в сухой одежде, на мягкой кровати. Пусть даже под замком – куда идти-то?

Ночь, день, ночь, еще день… Маргарет быстро сбилась со счета, а я следила за временем, как приговоренный к казни. Да так, собственно, и было. Роджеру и Хьюго понадобилось четверо суток – то ли заморочить голову обитателям замка, то ли собраться с духом. Все-таки сознательно и умышленно убить дочь и сестру – это вам не случайно толкнуть чужого в пылу драки. Даже для таких мерзавцев. Да и с исполнителем надо было договориться. И яд добыть или приготовить.

Я не помнила точно, о чем там думала Маргарет над блюдом противно пахнущей дичины, а сама прикидывала свои шансы на благополучный исход предприятия. Тридцать три процента и три в периоде. И столько же на совсем неблагополучный. Причем благополучный – это, конечно, преувеличение. Такова была вероятность, что я просто смогу перейти к следующему пункту многоходовки, которая могла привести в тупик. Что, если у меня не получится загнать Мартина в параллельный мир? Что, если мы с ним (точнее, я в нем) не доберемся до Оверни? Или книги о кольцах в обители Фьё уже нет? Или в ней ничего полезного для меня не написано? Если сложить все, то мои шансы вернуться в 2017-ый год выглядели совсем уж депрессивно.

Ну вот, она решилась. Кусок, еще кусок, сок на платье – да черт с ним, с платьем. Боль в желудке – адская. В глазах потемнело – все…

Когда-то у бабы Клавы в деревне был допотопный ламповый телевизор. Его выключали круглым переключателем-колесиком, и на экране еще долго горела яркая белая точка. Вот и сейчас было так же. Темнота – и точка света. Но в отличие от экрана она так и не погасла. Горела, горела, потом начала расширяться, расти. Я чувствовала боль, неудобство, давление со всех сторон, как будто в час пик протискивалась сквозь толпу в метро. Хотя нет – это не я протискивалась, а толпа выдавливала меня к выходу.

По глазам ударил резкий свет, рядом, совсем близко, закричал младенец.

Мать моя женщина, да ведь это Маргарет. Маргарет, которая только что родилась на свет!

Почему-то я была твердо уверена: если ее жизнь сделает круг, я вернусь в тот эпизод, который для меня стал первым в прошлый раз. Тогда Маргарет было лет пять. Красивая синеглазая девочка в уродливом платье и грубых башмаках… Ничего странного. То, что было раньше, в ее памяти просто не сохранилось.

Того, что мое «я» окажется в теле новорожденного младенца, даже в страшном сне не могло присниться. Это было бы бесценным, неповторимым, ни с чем не сравнимым опытом – но лишь при одном условии. Если бы мне были доступны мысли и чувства этого младенца. Пусть даже самые элементарные, примитивные. Увы. Единственное, что мне досталось, - все та же физиология: в первую очередь голод, затем желание спать, облегчить кишечник и мочевой пузырь, холод и неудобство от мокрых пеленок, боль в животе.

Сестра Констанс сказала, что мне представится невероятная возможность побыть мужчиной. Но сейчас, находясь в теле ребенка, не будучи ребенком, я поняла, что и мужчиной – настоящим мужчиной! – стать не удастся. Максимум, что смогу понять, - каково это: бриться, писать стоя, укладывать свое хозяйство в гульфик, чтобы оно не мешало и при этом выглядело внушительно. Но зато не будет месячных – уже песня.

В Петербурге у меня было несколько знакомых, фанатично увлеченных исторической реконструкцией. Попав в шестнадцатый век, я не раз вспоминала этих чокнутых, искренне желая, чтобы «прекрасные дамы» и «храбрые рыцари» оказались там же и поняли, что средневековье – это не только красивые платьишки и сверкающие доспехи. Одного вездесущего ночного горшка, который вонял, не взирая ни на какое мытье, хватило бы, чтобы восхищения маленько поубавилось.

Для меня – овчарки и утки – самым ужасным были запахи и отсутствие средств гигиены. К счастью, в этом Маргарет напоминала меня. Она мылась при любой возможности, а при невозможности – обтиралась влажным полотенцем. Каждое утро чистила зубы толченым мелом и жевала имбирный корень. Меняла белье гораздо чаще, чем было принято.

Но и ей приходилось несколько дней в месяц безвылазно сидеть в своей комнате, пришпилив пропущенный между ног подол рубашки к поясу. Маргарет злилась на весь белый свет и отчаянно завидовала все той же пресловутой Анне Болейн, которая, по слухам, носила мужские брэ. А Элис тем временем замачивала в лохани вороха простыней, рубашек, нижних юбок и тряпок-прокладок.

По сравнению с этим отсутствие туалетной бумаги было такой мелочью. Впрочем, о способах средневековой подтирки подробно расписано у Рабле***. А уж кусты шерсти под мышками и в других местах, волосатые ноги у женщин – это и вовсе было нормой.

***

Через несколько дней после родов восемнадцатилетняя леди Джоанна отдала Маргарет в деревню. Перед этим взамен привезли двухлетнего Роджера, которого, как следовало из разговора, от груди отняли только накануне.

Пока служанка собирала в сундук детское приданое, Маргарет орала, как резаная. Джоанна (думать о ней как о маме я не могла, да и не хотела) морщилась, сладко пахнущее молоко сочилось сквозь полотняные полосы, которыми ей перетянули грудь.

Пожалуй, еще сильнее, чем Маргарет, орал Роджер. Лишившись одновременно еды, соски, игрушки и развлечения, он никак не мог успокоиться, а запах молока привел его в настоящее бешенство. К тому же собственная кормилица, которую он наверняка считал матерью, осталась в деревне. На Джоанну Роджер смотрел со страхом, на сестру - с отвращением.

Глядя на него, я подумала о том, что точно не буду кормить своего ребенка грудью до двух лет. Те мысли, которые бурным потоком хлынули следом, отлично вылились в вопли Маргарет.

Когда я родила Мэгги, мне положили ее на живот. Через несколько минут акушерка забрала малышку, и в этот момент я почувствовала, как все вокруг затягивает мутной пленкой. Очнувшись в средневековом Скайхилле, я видела и мыслила вполне отчетливо – за одним исключением. Все, что касалось Мэгги, по-прежнему было словно затянуто пеленой.

Конечно, я сильно переживала, что она далеко от меня, боялась, что никогда больше ее не увижу, но… По правде, я больше скучала по Тони и мучилась от того, что вынуждена жить чужой жизнью, в которую не могу внести ни малейшего изменения.

И вот сейчас эту пелену разметало в клочья. Я отчетливо вспомнила все девять месяцев беременности – от двух полосок на тоненькой палочке до многочасовых мучений в родильной палате. Вспомнила, как возился малыш в животе, как Тони прикладывал руку – здоровался. Моя девочка – где-то там, без меня. Кто кормит ее, купает, переодевает, поет песенки? Тони? Но как же он справляется один? А я – ведь я пропускаю все самое важное!

И все же я надеялась, что вернусь – и вернусь не слишком поздно. В конце концов, когда Маргарет показывала мне свою жизнь, одиннадцать лет, с ее четырнадцати до двадцати пяти, уложились в несколько ночных часов. Но с другой стороны, во время моих коротких скачков неделя прошлого могла отнять пять минут настоящего. Как ни пыталась я вывести какую-то пропорцию, цифры получались совершенно несуразные.

Кормилица, валлийка Диллис, отвечала всем критериям своей профессии: ей было лет двадцать пять, высокая, крепкая, здоровая, с широкими бедрами и могучей грудью. Она казалась спокойной и вполне добродетельной, но когда ругалась с мужем-кузнецом или предавалась с ним любовным утехам, только искры летели.

По правилам, кормилица должна была воздерживаться от плотских забав – дескать, это преступное занятие делает молоко соленым и вообще испорченным. Если бы кто-то узнал, чем она занимается чуть ли не каждую ночь, ее бы не только уволили, но и примерно наказали. Но домик кузнеца стоял на отшибе, и вопли никто не слышал. Троих ее детей – младший родился месяц назад – воспитывала сестра, с которой Диллис делилась доходом: ремесло кормилицы знатного отпрыска оплачивалось щедро.

Колыбель стояла в углу единственной жилой комнаты дома. Маргарет мирно спала, а я вынуждена была ночь за ночью слушать счастливые стоны и крики. Спасибо, что не видеть само действо. Телу Маргарет до подобных желаний оставались еще долгие годы, но мое сознание мысленно скрежетало зубами.

Стоило Маргарет пискнуть, Диллис хватала ее своими красными шершавыми ручищами и прижимала к великанской груди, густо усыпанной веснушками и родимыми пятнами. По моим прикидкам, бюстгальтер размера Е застегнулся бы на ней с трудом. За неимением ничего подобного, она упаковывала бюст в рубашку с разрезами для кормления. Снизу его должен был, по идее, поддерживать плотный шнурованный корсаж, но он не справлялся: грудь свисала на живот и бултыхалась при ходьбе.

Повседневная жизнь этого семейства у меня особого интереса не вызывала. Одна радость: отхожее место находилось во дворе. Зато за тонкой перегородкой – хлев со скотиной, так что главными запахами в доме были ароматы навоза и всяких ядовитостей из кузницы. По вечерам за столом к хозяину и его жене присоединялись молодые подмастерья, которые таращились на выглядывающие из разрезов прелести Диллис и откровенно пускали слюни. Едва кузнец уезжал, кто-нибудь из них занимал его место в постели.

К тому моменту, когда Маргарет исполнилось два года и она вернулась в Риверхауз, я поняла одну интересную вещь. Ощущение времени в Отражении было совсем другим. Хотя я прожила и прочувствовала каждую минуту этих двух лет, мне показалось, что прошло не больше двух недель. В настоящем так бывает, когда занимаешься чем-то очень интересным и не замечаешь, как летит время. Но здесь я не была занята и могла только смотреть и думать.

Чудесная и так любимая дочерью мамочка Джоанна на самом деле детьми совершенно не интересовалась. Маргарет и Роджер жили в детской с няней, а Джоанна заглядывала туда хорошо если раз в день на несколько минут. Тот эпизод, когда она вычесывала из головы Маргарет квартирантов, был сказочной редкостью – не удивительно, что та запомнила его отчетливо.

Роджер уже к четырем годам стал той еще мразью. Ущипнуть, толкнуть и даже ударить сестру, пока никто не видит, - это было для него настоящим наслаждением. Напакостив, он запросто мог наябедничать матери на няньку: это не я, это все она. В пять лет Роджер пробирался в курятник и душил цыплят. Думаю, если б он попал в другие условия, из него вырос бы настоящий садист.

А еще оказалось, что из памяти Маргарет выпали многие вещи, которые происходили с ней до четырнадцати лет. И правда, все, что она показала мне в первый раз, в своей бывшей комнате, являлось, по сути, нарезкой из коротких фрагментов. Теперь я смотрела полную версию фильма, и это было хотя бы любопытно. Правда, не сказать, что приятно.

Так, к примеру, первый из ее несостоявшихся женихов лорд Уилтхэм действительно был старым извращенцем. Время от времени он приезжал проведать свою восьмилетнюю невесту, сажал к себе на колени и запускал руку под юбку.

Или вот Джоанна – служанки шептались, что, умирая, она о детях даже и не вспомнила. Зато звала в бреду Хьюго. Ну что, нормально. Таких страдалиц во все времена хватает: бьет – значит, любит.

После переезда в замок Невиллов почти ничего нового уже не было. Маргарет просыпалась утром, и я знала: сегодня будет это, это и вот это. Хотя иногда путала последовательность. Уж слишком все было однообразно. Безумно хотелось перескочить эти годы, словно перелистать страницы уже прочитанной книги.

Наконец Отражение доползло до знакомства с Джоном Брэкстоном. Я чувствовала себя так, будто играла роль в школьной постановке про любовь. Причем моим Ромео назначили совершенно не интересного мне мальчика, который, тем не менее, по ходу пьесы меня лапал и целовал.

Пока Маргарет гуляла с Джоном около замка, играла с ним в шахматы, танцевала, я иногда пыталась себе представить, как сложилась бы их жизнь, если бы он не погиб. Наверно, у них было бы штук пять-шесть детей. Джон к сорока годам превратился бы в копию своего отца, рано растолстев и облысев. Кстати, как и Мартин, который, судя по портрету, основательно обрюзг уже к тридцати пяти. Маргарет к тому времени, возможно, стала бы бабушкой и выглядела соответственно. В средние века женщины увядали рано. Краснолицый Джон с бычьей апоплексической шеей ходил бы на кухню щипать за бока служанок, в деревне подрастали бы несколько его бастардов…

Тут я обычно обрывала себя. Если человек мне не нравится, это еще не повод подозревать его в том, что бы такого плохого он мог сделать. Во всяком случае, в свои молодые годы он ни одного повода для этого не подал. Наоборот, выглядел достойным и благородным юношей. Сексуально озабоченный? Ну а чего можно ждать от тинейджера, в котором бурлит гормон? Он еще вполне себя сдерживал.

Я пыталась относиться к Джону без брезгливого раздражения, и это почти удавалось, когда они с Маргарет беседовали на латыни о религии или крестовых походах. Или когда он рассказывал о своих придворных обязанностях. Но как только они оставались вдвоем, и его руки оказывались во всяких неожиданных местах, мне тут же хотелось выскочить из разомлевшей Маргарет и бежать бегом на край света. А поскольку это было невозможно, я пыталась представить себе вместо его рук совсем другие. Иными словами, мысленно изменить жениху с собственным мужем – не абсурд ли? Но получалось плохо.

Хуже всего мне пришлось, пожалуй, в те недели, когда Маргарет лежала в горячке после смерти Джона. Она то была без сознания, то спала, а я сидела в темноте и отчаянно скучала.

Потом был визит Роджера, кольцо, дом Миртл. И несколько месяцев при дворе с чудесной Анной Клевской. Наверно, из тех, кого я встретила в шестнадцатом веке, она понравилась мне больше всех. Да, я бы не назвала ее красавицей, но в ней было что-то ясное, светлое, теплое – кстати, то, что отличало саму Маргарет. Настоящую живую Маргарет. И только такой придурок, как Генрих, мог не оценить чистоту и нежную прелесть своей четвертой жены.

И все же эти прекрасные месяцы были отравлены - пристальным интересом короля, отвращением, страхом. Я ждала момента, когда Маргарет придется сделать свой выбор, чтобы как следует рассмотреть руины. Был ли это Акко?

Но видение не попало в Отражение так же, как мысли, чувства и сны. Маргарет просто сидела у окна и смотрела на кольцо, на играющую звезду астерикса. А потом сбросила накидку и забралась под одеяло. На следующий день Генрих начал облизываться на Кэтрин Говард.

____________________

*«И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…» (Быт.1:28)

**(франц.) красота дьявола

***В сатирическом романе французского писателя XVI века Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (фр. La vie très horrifique du grand Gargantua, père de Pantagruel) этой теме посвящена глава XIII «О том, как Грангузье распознал необыкновенный ум Гарантюа, когда тот изобрел подтирку»

Двенадцать рождественских дней 1541 года – тот момент, с которого начались мои прыжки в прошлое. Третий раз я в теле Маргарет танцевала на одном и том же рождественском балу, смотрела на Генриха в окружении бывшей и нынешней жен, на серьезную Марию и смешную рыжую Елизавету – копию отца. Гладила щенков, которых дала подержать Анна Клевская. Любовалась снегом за окном Хэмптон-корта.

Что-то было не так…

Нет, внешне ничего не изменилось. Но появилось какое-то странное чувство… Я не могла сказать, что оно не давало мне покоя. Нет, оно просто было. Неоформленное, неясное, как прозрачный утренний туман. Я не понимала, чем оно вызвано, и это тревожило.

«И ожидание любви сильнее, чем любовь, волнует»*, - вспомнилась вдруг строчка давно забытого стихотворения.

Какая еще любовь?! Вот только любви в этом мертвом царстве мне и не хватало! Кого тут любить, интересно? Не Мартина же!

Прошел январь, непонятное ожидание продолжало томить меня. Я пыталось объяснить его себе просто, обрезая бритвой Оккама любые несуразные предположения. Еще месяц – и появится Мартин. Как бы он ни был мне неприятен, это – возможно! – единственная моя дверь в настоящее. Если ничего не выйдет, я проживу еще почти два года и снова стану младенцем. И так без конца.

Хотя, может, и нет. Может, сестра Констанс еще раз освободит меня и превратит в призрак. Уже навсегда. Или все-таки я смогу сделать еще одну попытку захватить тело Мартина? Фильм ужасов какой-то…

И все же это объяснение полностью меня не удовлетворяло.

К середине февраля я наконец перестала притворяться, что жду появления Мартина только в качестве теоретического средства передвижения.

Света, ты рехнулась, да?

Ну а как тогда объяснить то смутное томление, которое охватывало меня, когда я вспоминала, что до первого марта осталось совсем немного времени? С чем еще это могло быть связано, если не с ним самим?

Я вспоминала о Тони – с грустью и болью. Увижу ли я его снова? Сколько мы были вместе – в общей сложности и девяти месяцев не набежало. Слишком мало… И эти мои мысли о Мартине – я чувствовала себя так, словно уже изменила мужу.

Наконец этот день настал. Мрачным холодным утром Маргарет шла по галерее. Когда ей встретился довольный Калпепер, я мысленно хмыкнула: «Коты прилетели!» А ведь если бы Маргарет сделала другой выбор, вполне возможно, именно она стала бы пятой женой Генриха. И назначала бы свидания в своем туалете Мартину Кнауфу. Ну, и, соответственно, окончила бы свои дни так же – на плахе. И мы с Тони не появились бы на свет.

Пошел финальный отсчет. Кэтрин позировала Гольбейну, нетерпеливо ерзая в кресле: то ли от переполнявших ее эмоций, то ли после ночных радостей было больно сидеть. Фрейлины чинно скучали над рукоделием и жались к камину: от окон тянуло холодом. Только Джейн Болейн довольно улыбалась, вышивая в углу. Маргарет в тот момент почувствовала странное смятение, ей стало трудно дышать – Мартин уже шел по коридору. Но со мной-то что происходило? Почему у меня темнело в глазах от волнения?

Маргарет встала, направилась к двери, игнорируя молчаливый вопрос Джейн. Вышла в коридор – и столкнулась с ним. Их глаза встретились. Прошептав: «Джон…», она сползла по стене. Мне не было никакого дела до Джона и до сходства с ним Мартина, но словно захлестнуло горячей волной. Маргарет отключилась, и я вместе с ней погрузилась во тьму.

Пробормотав невнятное немецкое ругательство, Мартин осторожно похлопал ее по щеке. Потом еще раз, уже сильнее. Рука скользнула по ее шее, пару секунд помедлила на груди.

- Эй, кто-нибудь! – крикнул он, но ответа не дождался.

Возможно, он хотел пойти за помощью, но тут Маргарет пришла в себя. Мартин помог ей подняться и повел по коридору к комнате. От руки, которой он поддерживал Маргарет, разливалось жгучее тепло. Это было мое ощущение – не ее, потому что шло не от тела, а от мыслей.

Она шла по коридору, не глядя на Мартина. Но это было и не обязательно. Он нисколько не изменился. Поношенное серо-коричневое немецкое платье с множеством разрезов, черный плоский берет с тусклой пряжкой, башмаки «коровья морда»**, сума на поясе. Прямые волосы, подстриженные немодной уже прической «кольбе» с короткой челкой, закрывали шею.

На портрете, который я нашла в интернете, у тридцатипятилетнего Бернхарда была довольно длинная борода, но в молодости он брился гладко. Сочетанием светлых волос и карих глаз, не слишком изящными чертами лица: крупным носом, тяжелым подбородком, широкими скулами – Мартин действительно напоминал Джона Брэкстона. Но по сравнению с двадцатилетним юношей он выглядел изрядно побитым жизнью - и пороками? - мужиком.

Мартин вызывал у меня антипатию с того самого момента, когда эта встреча произошла впервые. Мне никогда не нравился такой типаж, но он и сам по себе был довольно неприятным. Чувствовалась в нем какая-то холодная наглость, но не трусливая, как у Калпепера, а идущая от ощущения вседозволенности. Он сколько угодно мог прикидываться бедным ремесленником, но было очевидно: это всего лишь маскарадный костюм.

Мартин производил впечатление человека, который привык брать свое, добиваться желаемого любой ценой, перешагивать преграды и отбрасывать без сожаления ставшее ненужным. То, что он смиренно мыл кисти для Гольбейна, было всего лишь прихотью, игрой, которую можно закончить в любой момент.

Я не раз задумывалась о том, действительно ли Мартин любил Маргарет, хотел вернуться, жениться на ней? В той книге, которую я нашла в интернете, было написано: ходили слухи, будто в Англии он влюбился в некую придворную даму, но не смог на ней жениться, поскольку она умерла. Имелась ли в виду Маргарет? К тому же этот слух мог запустить и сам Мартин в качестве отмазки от женитьбы: отстаньте от меня, я скорблю по своей вечной любви. Ведь летописи Баден-Дурлаха о супруге маркграфа Бернхарда IV не упоминали. Хотя нет, у наследника такой номер не прошел бы, у его холостого статуса должно было быть другое объяснение.

И вот Маргарет шла по коридору рядом с ним, а я волновалась, как девочка на первом свидании. Все это уже было со мной. Недавно. В реальной жизни. Не в прошлом – в настоящем.

Промелькнуло в памяти: Стэмфорд, ясный теплый вечер, мы с Тони идем по узким улицам, иногда сталкиваясь руками, и каждое такое прикосновение – как разряд тока. Короткие взгляды, которые мы бросаем друг на друга, тут же отводя глаза. Беспричинные улыбки…

Прости меня, Тони, прости, но я ничего не могу с собой поделать! Кажется, я влюблена в него по уши – хотя он мне совершенно не нравится! Как объяснить это: я люблю тебя – но влюблена в него? Откуда эта внезапная страсть к человеку, который до сих пор вызывал у меня только неприязнь? И как мне теперь быть?

Впрочем, сделать я ничего и не могла. Маргарет все уже сделала когда-то. Но как мне самой справиться с этим ненужным, непонятным и неприятным чувством? Теперь было ясно, что же происходило со мной в эти два месяца. Я действительно ждала Мартина. Скрывала это от себя – и ждала.

В своей комнате Маргарет весь день бесилась и лила слезы, потому что Мартин напомнил ей о Джоне. Это был тот редкий случай, когда ее слова или действия позволяли мне выплеснуть наружу свои собственные эмоции.

Вечером Мартин пришел к ней. Маргарет говорила с ним сухим, раздраженным тоном, а я… Если б я могла хоть что-то сказать или сделать сама! Может быть, бросилась бы ему на шею. Конечно, я знала, что будет все, но ждать три с лишним месяца… Я и так слишком много ждала в последнее время.

***

День за днем, день за днем… Мартин, судя по тому, что я о нем уже знала, да и по его поведению, был опытным мастером съема. Сообразив, что произвел впечатление, пусть даже не сам по себе, а навевая некое воспоминание, он забросил удочку. Пришел тайно, рискуя своей и ее репутацией, выказал интерес и сочувствие, сообщил о себе нечто загадочное и удалился, прервав разговор на полуслове. А потом сделал вид, что этого самого ночного разговора не было. Вообще ничего не было.

Какую девушку это не зацепит, хотя бы краешком? Когда Мартин понял, что рыбка на крючке, он стал, как называют это современные пикаперы, пинговать: напоминать о себе. Все эти якобы случайные встречи в коридорах и переходах дворца, вежливые поклоны с непроницаемым лицом, мимолетные взгляды… И когда Маргарет спросила Гольбейна о его ученике, художник – я нисколько в этом не сомневалась – доставил вопрос по назначению: да ты парень не промах, леди интересовалась тобою. А тут еще новость об очередном престарелом женихе…

Gotcha***!

Все это я видела и прекрасно понимала. Но любовь, как говорится, зла, а козлы этим пользуются. Только это не было любовью ни разу. Если кратко, меня тянуло к нему, как магнитом. Словно я вдруг разглядела то, чего раньше не видела. Но ведь не было же в нем ничего, чего бы я не знала. Или… было?

Мартин писал миниатюру, которой предстояло отправиться в Лиссабон. Маргарет сидела с грустным видом – я помнила ее страх перед грядущим замужеством и тайную надежду на то, что жениху не понравится портрет. Ее чувства уже пошли в рост, робко пробиваясь, словно подснежник сквозь сугроб. А я во время сеансов думала о том, что из всех мужчин, с которыми Маргарет имела дело, сэр Грегори был самым достойным.

Неизвестно, как сложилось бы у нее с Джоном, но пожилой дипломат наверняка стал бы ей верным другом и заботливым мужем. Если бы только она не бросилась с головой в любовный омут. Да, он был бы для нее наилучшим вариантом. Для нее – но не для меня.

Три весенних месяца пролетели мгновенно, но каждый день при этом тянулся медленной пыткой. Теперь уже и Маргарет томилась от смутных желаний, хотя нескромные ласки Джона когда-то подвели ее лишь к границе пугающего, запретного, но такого притягательного мира. Ее тело и мои мысли наконец-то оказались в гармонии.

После заочной помолвки, о которой Маргарет узнала из письма отца, приехал Роджер - чтобы отвезти ее на лето в Скайхилл. Они выехали из дворца рано утром, и я подумала: если бы Мартин не предложил Маргарет написать ее портрет, сама бы она ни за что не осмелилась попросить его. Роджер бурчал: как ты посмела, без разрешения отца, посторонний мужчина, ремесленник. Маргарет молчала. Мартин ехал поодаль, делая вид, что ничего не слышит.

Я словно листала расписание поездов и считала станции, которые предстояло проехать. Вечер в аббатстве. Приезд в Скайхилл. Ночной разговор с призраком Джона. Первый сеанс позирования для портрета…

А вот, кстати, во время визита Джона в этот раз я ничего не увидела и не услышала, словно Маргарет беседовала сама с собой. Означало ли это, что встреча произошла в ее воображении? Или же призрак Джона явился ей в том особом чувственном мире, который был мне доступен лишь в единстве с ней?

Я знала, что с того момента, когда Маргарет с Мартином обменяются долгими взглядами, говоря друг другу «да», до времени «Ч» останется еще почти месяц. Сестра Констанс не зря предупредила меня: я смогу перебраться в тело Мартина, лишь когда Маргарет впервые испытает наслаждение от близости, да еще и одновременно с ним, что произойдет не сразу. Уж я-то могла понять: Мартин делает все возможное, чтобы этого не случилось. Он исправно наслаждался сам и честно пытался доставить определенный минимум удовольствия ей, но не более того. Такое вот у него было ars amandi****.

Еще в свой первый визит в средневековый Скайхилл я никак не могла понять, в чем дело. Меня бы не удивило, если б его просто не интересовали ее ощущения. Увы, мой собственный первый опыт был именно таким. Но Маргарет оказалась довольно темпераментной женщиной, а Мартин каждый раз умышленно тормозил ее в паре шагов от вершины. И только потом, вернувшись и почитав кое-какую литературу, я поняла, в чем дело.

В средние века и примерно до начала восемнадцатого столетия считалось, что обязательным (хотя, конечно, и не единственным) условием зачатия является испытанный женщиной оргазм. Доходило до абсурда. Суды отказывались признать женщину жертвой, если та беременела от насильника. Логика была простой: раз зачала – значит, получила удовольствие. А раз удовольствие – значит, это уже не насилие. И никакие доводы и возражения о том, что оргазма не было, не принимались.

Но в эпоху Просвещения все коренным образом изменилось. Сначала весьма справедливо постановили, что забеременеть можно и без наслаждения. Затем пошли дальше и вовсе отказали женщине в возможности получать от секса удовольствие. Вскоре – и надолго – женский оргазм превратился в миф наподобие белого единорога, а дам, которые его якобы испытывают, считали милыми врунишками, притворяющимися, дабы потрафить мужскому самолюбию.

Когда Маргарет с Мартином наконец оказались в лесу на его расстеленном плаще, я поняла: не стоило с такой уверенностью говорить сестре Констанс, что поймаю нужный момент. Я не помнила точно, когда именно это произошло с Маргарет впервые. Да, конечно, она стонала и вопила, как порнозвезда, но не только тогда, когда Мартин пролетал мимо своей убогой контрацепции.

Беда была в том, что желания ее тела и моего сознания теперь полностью совпадали, и у меня уже не осталось уверенности, что во время интима я смогу хоть как-то себя контролировать.

Первый блин в очередной раз оказался комом. При этом Маргарет, несмотря на боль и прочие неудобства, все равно была счастлива по факту, а вот я как раз грустна. Мне даже вспомнилось классическое «omne animal post coitum triste est»*****. Все-таки хотелось еще и телесного удовольствия, а не только сомнительного фитнеса на дурно пахнущей подстилке. Но хуже всего было то, что я испытывала из-за этого желания самый черный стыд, глубоко ненавидя и себя, и Мартина.

Почти каждый день одно и то же. С утра сеансы, после обеда – прогулки в лес с Элис. Поляна. Расстеленный на траве плащ, все больше напоминающий тряпку. Самые изощренные ласки, которые лично для меня заканчивались… ничем не заканчивались. Стопроцентное динамо. Но Маргарет считала это нормальным, потому что не знала, как должно быть на самом деле.

Мартин лежал на спине, расслабленно улыбался, лениво жевал травинку и смотрел в небо. Маргарет прижималась к нему и тоже улыбалась, а я грязно ругалась, обзывала ее тупой идиоткой и желала ее любимому самой страшной смерти. И, тем не менее, с нетерпением ждала следующего свидания.

В тот день с утра было душно, сильно парило, дело шло к грозе. Когда после обеда Маргарет с Элис вышли на обычную прогулку, на горизонте уже начали собираться лиловые тучи. Неподвижный воздух словно сгустился, стало трудно дышать. Кузнечики в траве вопили, как приговоренные к казни.

И это уже было, подумала я. Не только здесь, но и там. В тот день, когда Тони – словно бы случайно, ненамеренно – сказал, что любит меня.

От этого воспоминания заныло сердце. Хотя это была всего лишь иллюзия. Ведь не могло же болеть сердце у меня, если не болело у Маргарет, правда? И тут же я сообразила: сегодня…

Странно, что они все-таки потащились в лес, рискуя быть застигнутыми бурей. Мартин с самого утра был вял и рассеян, и перед моим мысленным взором промелькнули корги, тряпочками лежащие под кустами. Маргарет надвигающаяся гроза, напротив, завела необычайно, и уже с первых секунд я поняла: не ошиблась, время пришло.

А еще через несколько минут поняла и другое: несет меня та же самая лиса – за синие леса, за высокие горы… собирать помидоры… И вместо того чтобы ехидно хмыкнуть в заветный момент («ну наконец-то, поздравляю») и переселиться в новое жилище, я, как и Маргарет, разлетелась на атомы…

Когда они собрались в привычную конфигурацию, в первое мгновение мне показалось, что ничего не получилось, что все пропало. Но тут же я увидела под собой лоб Маргарет в испарине, ее закрытые глаза, влажно поблескивающие губы…

Ощущения тела были совершенно незнакомыми и непонятными.

Прогремел первый далекий раскат грома.

- Твою мать… - с трудом шлепая губами, сказала я.

- Ну, привет… миссис Каттнер! – открыв глаза, сказала Маргарет...

_________________

*неточная цитата из стихотворения А.Парпара «Предчувствие»

**плоские башмаки с широкими короткими носами и разрезами сбоку или спереди

***(англ.) попалась

****(лат.) искусство любви

*****(лат.) «Всякая тварь после соития печальна», - крылатое выражение, приписываемое древнеримскому писателю I в. Петронию Арбитру, а также греческим ученым Аристотелю и Галену