В сердце дракона

Я умираю в понедельник в 8:47 утра.

Не от пули. Не от болезни. Не от рук маньяка. Не от разбитого сердца — хотя с моей работой и кредитами можно было бы.

Я просто перехожу дорогу на зелёный свет.

А водитель красного «Форда» — сонный, с телефоном в руке и, видимо, с чувством полной безнаказанности — проезжает на красный.

Всё.

Без пафоса. Без замедленной съёмки. Без ангелов и флешбэков о смысле жизни.

Удар в бедро. Хруст. Потом — темнота.

Даже боли нет. Только странное ощущение полёта — будто меня выдернули из собственного тела, как пробку из бутылки. А потом — пустота.

Абсолютная. Тёплая. Без единой мысли.

Я думала, смерть — это холодно. Оказывается, она похожа на старый, уютный диван, с которого не хочется вставать.

Но не тут-то было.

Эта пустота взрывается болью через секунду. Или через вечность — я не уверена.

Не той тупой болью сломанных рёбер или размозжённой ноги, которую я ожидала после наезда. Нет.

Эта боль — живая. Текучая. Она течёт по венам, как расплавленный свинец. Она жжёт изнутри, будто кто-то зажёг костёр в моей грудной клетке и забыл погасить. Я чувствую каждую косточку, каждый нерв, каждый крошечный сосуд — и все они кричат на разных голосах.

Моё сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горят. Глаза запечатаны, но веки наливаются светом — красным, пульсирующим.

Где я? Что происходит? Я в реанимации? Меня поджаривают на адской сковородке?

— Она приходит в себя, — слышу мужской голос.

Холодный. Равнодушный. Как у патологоанатома, который смотрит на труп и ставит диагноз «мёртв» — без капли сожаления.

— Долго ли протянет? — другой голос. Женский. Тоже без эмоций. Словно речь идёт о просроченном йогурте, а не о человеке.

— Пара минут. Кровь дракона её сожжёт.

Я не понимаю ни слова. Но от этих фраз становится страшнее, чем от боли.

Кровь… дракона?

Я открываю глаза.

Потолок надо мной — из чёрного, грубо отёсанного камня. Сводчатый. Между плитами сочится что-то зеленоватое — то ли мох, то ли магия. На стенах горят факелы. Не лампочки. Не светодиодные ленты. Настоящие факелы — железные корзины с огнём, которые пахнут дымом, горящим маслом и чем-то сладковатым, как старая смола.

Я не в реанимации.

Я не в своей однушке на окраине, где меня никто не хватится до вечера.

Я вообще не в своём мире.

Пытаюсь пошевелиться — и не могу.

Мои руки прикованы к каменному столу. Тонкие, но тяжёлые цепи из металла, который отливает серебром. Кожа под ними уже красная, воспалённая, с тёмными полосами — будто цепи вгрызаются в меня даже без движения.

Я дёргаюсь. Цепи звенят глухо, как колокольный набат.

— Не дёргайся, — говорит женщина.

Она наклоняется надо мной, и я вижу её впервые полностью.

Красивая. Страшная красотой, от которой хочется закрыться руками. Белые, как молоко, волосы собраны в высокую причёску, открывая острые скулы и тонкую шею. Кожа белая — почти прозрачная, с голубоватыми прожилками. Глаза — жёлтые, с вертикальным зрачком. Как у змеи. Как у хищной птицы.

На лбу — тонкая диадема с чёрным камнем. Камень пульсирует — то тускнеет, то вспыхивает в такт её дыханию.

Она рассматривает меня так, будто я — лабораторная мышь.

— Ты не должна была выжить после перехода, — говорит она мне прямо в лицо. Её дыхание холодное — в нём нет тепла живого человека. — Но ты выжила. Значит, в тебе есть то, что мы ищем.

Мой голос хрипит, как у курящей тридцатилетней учительницы.

— Где я?

— В империи драконов, девочка. В месте, которое сожрёт тебя заживо, если ты не скажешь правду.

— Какую правду?

Женщина улыбается. У неё ровные, слишком белые зубы — и клыки. Маленькие, но острые.

— Твоё тело заняло то, что не принадлежало тебе. Та, кто была здесь до тебя, украла кое-что у императорского дома. Очень ценное. Очень опасное. А теперь — ты будешь за неё отвечать. Так что говори: где артефакт?

— Я не знаю никакого артефакта! — мой голос срывается на фальцет.

Она выпрямляется. Смотрит на мужчину за моей спиной — я его не вижу, только слышу тяжёлые шаги.

— Начинайте переливание. Если она умрёт — хотя бы узнаем, где артефакт. Кровь дракона выжжет ложь из её вен.

— Что значит «переливание»? — я дёргаю цепи, но они не поддаются. — Вы не имеете права! Я ничего не крала!

Меня не слушают.

Я чувствую холодное прикосновение к локтевому сгибу. Острый укол — игла толще, чем в больнице. И по венам начинает течь что-то… живое.

Огненное. Пульсирующее. Горячее, как лава.

Это не кровь человека. Это кровь чудовища.

Моё тело выгибается дугой. Я не могу закричать — горло перехватывает спазмом. Только открываю рот в беззвучном крике, а из глаз текут слёзы — но не от боли, а от того, что внутри меня происходит что-то непоправимое.

Моя кожа начинает светиться.

Сначала бледно-красным, как уголёк. Потом — ослепительно-белым, как сварочная дуга. Я вижу свои вены сквозь кожу — они горят золотом.

На моём запястье, там, где секунду назад ничего не было, проступает знак.

Он выжигается на коже, как клеймо — но не оставляет шрама. Просто… возникает. Золотой дракон, свернувшийся кольцом. Его глаза — две крошечные рубиновые точки. И он дышит. Я чувствую это — дракон на моей руке шевелится.

Женщина замирает.

Вся её белая, холодная красота трескается, как лёд под ногами. Она хватает меня за руку, вертит её, не веря своим жёлтым глазам.

— Это… — её голос дрожит впервые. — Этого не может быть.

— Что это? — голос мужчины тоже дрогнул.

— Метка истинной наследницы, — шепчет женщина. — Она не вор. Она… кровь императорского дома. Живая кровь.

— Но это невозможно, — мужчина подходит ближе. Я вижу его край — чёрную мантию, рукав с серебряной вышивкой. — Последняя наследница умерла сто лет назад.

— Видимо, нет, — женщина отпускает мою руку, будто обожглась. — Или… она не человек.

Они оба смотрят на меня.

А я смотрю на свою руку, где золотой дракон уже не просто светится — он двигается. Медленно ползёт по запястью вверх, к локтю, оставляя за собой золотую дорожку.

И в этот момент дверь камеры взрывается.

Не от удара ногой. Не от взрывчатки.

От пламени.

Настоящего, белого, древнего пламени, которое не горит — оно испепеляет. Огненная волна сносит факелы со стен, плавит камни входа. Мужчина в чёрной мантии отлетает к противоположной стене и затихает — я не знаю, жив ли он. Женщина выставляет магический щит — серебряная сфера вокруг неё, — но её отбрасывает в угол, щит трескается, и она падает на колени.

В проёме, где только что была дверь, стоит он.

Я не вижу лица — только силуэт на фоне огня.

Высокий. Широкие плечи, перетянутые кожаными ремнями. Волосы — чёрные, длинные, до плеч, растрёпанные — будто он только что дрался. Глаза… глаза я вижу даже отсюда. Вертикальные зрачки. Золотые радужки. Как у дракона. Как у той женщины — но другие. В её глазах было холодное хищничество. В его — пламя.

Он — обычный мужчина. Нет крыльев, нет чешуи. Просто мужчина. Очень большой. Очень опасный. Тот, кто может одним движением сжечь дотла.

Он смотрит на меня.

На цепи.

На знак, горящий на моей руке.

И я слышу его голос прямо у себя в голове — низкий, опасный, бархатный, как рык, превращённый в шёпот:

— Кто ты такая, маленькая самозванка?

Он делает шаг ко мне.

Всего один шаг.

Цепи падают сами собой — серебряные звенья рассыпаются в ржавую пыль, даже не коснувшись его.

Моё тело больше не слушается. Я сползаю с каменного стола, падаю на колени перед ним. Не от страха. От слабости. Драконья кровь всё ещё горит во мне, разрывая изнутри — но теперь она как будто… поёт. Она радуется ему.

Он наклоняется. Берёт меня за подбородок. Пальцы горячие — до ожога. Поднимает моё лицо к себе.

И впервые я вижу его глаза вблизи.

Не золотые. Не жёлтые. Глаза расплавленной лавы — в них плывут красные и оранжевые прожилки. В них нет ничего человеческого. Ни капли. Но есть что-то другое — древнее. Опасное. Притягательное, как огонь для мотылька.

— Ты пахнешь моей кровью, — говорит он тихо. — Как это возможно?

Он проводит большим пальцем по моей щеке. Оставляет золотой след — откуда? Моя кожа светится под его прикосновением.

— Я… — начинаю я, но он прижимает палец к моим губам.

— Молчи. Если ты скажешь неправду, я это почувствую. И тогда я сожгу тебя быстрее, чем эта женщина успеет моргнуть. А она, как видишь, живучая.

Он кивает в угол. Женщина с белыми волосами уже поднимается, её щит затягивается, но она не нападает. Смотрит. Ждёт.

Он ждёт тоже.

В комнате тишина. Только потрескивает огонь, который он принёс с собой, да где-то далеко завывает сирена.

И я принимаю решение.

Самое безумное в моей жизни (и в той, что у меня была до этого).

Я поднимаю на него глаза. Смотрю прямо в эти лавовые зрачки. Не отвожу взгляд. Не зажмуриваюсь. И говорю правду — потому что врать дракону смертельно, а умирать дважды за один час мне как-то многовато даже для нового мира.

— Я не знаю, кто я в этом мире. Я не знаю, почему моё тело украло чужую жизнь. Я не знаю, где этот ваш артефакт, и знать не знаю ваших законов. И я не знаю, почему твоя кровь не убила меня. Но я знаю одно.

Он молчит. Ждёт. Его зрачки расширяются — или мне кажется?

— Я не твой враг, — говорю я. — И если ты дашь мне пять минут, я докажу.

Его пальцы сжимаются на моём подбородке сильнее. Не больно — просто очень крепко. Как будто он проверяет — не сломаюсь ли я.

— Пять минут, — повторяет он. — А потом, если ты солгала… ты узнаешь, что драконы едят мясо сырым.

Он отпускает меня.

Встаёт во весь рост — и я понимаю, насколько он огромен. Не просто высокий — он шире меня в два раза. Плечи — как перекладина. На руках — шрамы. Много шрамов.

И за его спиной — нет крыльев. Только тьма и огонь.

Он не чудовище сейчас. Он мужчина. Самый опасный мужчина из всех, кого я видела.

Но я знаю — он может им стать. В любой момент. Превратиться в дракона. И тогда мне не спастись.

Я в мире драконов.

Я в теле предательницы.

И во мне течёт кровь императорской семьи — его семьи, я чувствую это по тому, как его лицо исказилось, когда он увидел метку.

— Пять минут, — шепчу я себе под нос, глядя, как он отходит к окну (к проёму в стене без стекла, с которого видно три луны). — Лина, ты в полной заднице.

Но где-то глубоко внутри — там, где горит его кровь — теплеет.

Страх не уходит. Но появляется что-то ещё.

Злость? Азарт?

Или просто желание выжить.

Хотя бы ради того, чтобы узнать — почему этот мужчина с глазами лавы смотрит на меня так, будто я — его давно потерянная надежда.