В тебе моё спасение

− Я свободно говорю, пишу и читаю на немецком, французском и итальянском языках. Неплохо играю на фортепиано и немного рисую.

− Немного рисуете? – Женщина, сидящая в кресле напротив, громко и презрительно фыркнула. − Как можно рисовать немного? Никогда не понимала смысла данной формулировки. Ну да ладно, продолжайте. Что ещё вы знаете? Историю, географию?

−ьРазумеется, а также английскую словесность и математику.

− Математику молодой леди? Зачем?

− Может быть, для того чтобы правильно подсчитать деньги на булавки, которые даёт ей муж, или проверить бухгалтерские книги управляющего в тайне от этого мужа.

Колкий взгляд женщины в кресле стал заметно мягче.

− Как вы говорите вас зовут?

− Эмма Морнингтон.

− Как много «м».

Эмма не стала пожимать плечами. И не стала опускать глаз. В данном случае ей было не за что стыдиться.

− А как зовут меня, вы, полагаю, знаете?

− Эрнестина Лесли.

− Верно. И у меня есть восьмилетняя внучка.

Последнее Эмме было также известно. Она до дыр зачитала газету с объявлением миссис Лесли, пока ехала в «Шаттен-палатс». Чтение хоть немного да притупляло голод.

− Так значит вы закончили пансион мадемуазель Дюбуа? Похвально! Это весьма достойное учебное заведение. Я слышала о нём немало лестных отзывов, однако, согласно тем бумагам, которые вы привезли, учились вы там неважно.

Новый полный презрения взгляд Эмма выдержала с тем же достоинством, что и остальные. До чего же жаль, что вот уже девять лет ей тычут в нос чужими не очень-то хорошими отметками. Но пусть уж лучше тычут ими, чем кое-чем другим…

− В период выпускных экзаменов мне пришлось ухаживать за больной тёткой. Этот факт, собственно говоря, и сказался на моей успеваемости.

Что ж… Она сказала почти правду, точнее полуправду, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Эрнестина Лесли понимающе кивнула, легкая улыбка тронула её губы, но взгляд остался холодным.

 − И если вы сочтете нужным написать матерям моих учениц, то узнаете, что я имею весьма крепкие знания по тем дисциплинам, которые собираюсь преподавать вашей внучке. В работе, миссис Лесли, я добросовестна и аккуратна.

− Вы добросовестны и аккуратны, однако вам не дали никаких рекомендаций с прошлого места работы.

Ровно на полсекунды Эмма прикрыла глаза. Никакой правдоподобной лжи на это замечание у неё заготовлено не было. Рано или поздно вредная старушонка всё равно напишет директору Мюррею, и тогда вся эта история всплывет наружу, поэтому… Поэтому лучше уж признаться во всём самой и сразу.  

− Из моего первого и последнего места работы, а именно пансиона «Вирджиния», меня уволили. Четыре месяца назад.

− Да вы что?! И почему же? Вы били воспитанниц розгами? Или ставили на горох?

− Я не приемлю физические наказания. Это отрицательно сказывается на психике.

− Ну да. Сейчас каждая собака говорит о психике. Однако продолжайте. Что же такое страшное там произошло?

− Я посмела сказать одной богатой и влиятельной женщине, что её дочь не имеет таланта к музыке, и попросила забрать девочку из класса фортепиано. Эта женщина была со мной не согласна. Крайне не согласна! Она видела свою дочь великой пианисткой и совершенно не хотела признавать её литературный талант.

− И вы посоветовали девочке опубликоваться в газете?

− Да. И её рассказ приняли и напечатали.

− Фи! – Миссис Лесли подняла глаза к потолку и неодобрительно покачала головой. – Юная леди печатается в газете. Какая вульгарщина! И какой позор для её родителей!

− Именно эти слова её мать мне и сказала.

− И, разумеется, поспособствовала тому, чтобы вас не приняли на работу ни в одну из близлежащих школ для девочек.

− Разумеется. Но этим дело не кончилось. Мне отказало ещё несколько семей, в которые я собиралась устроиться в качестве гувернантки. Фамилия той женщины Тетчер. Её муж занимает весьма влиятельный пост в правительстве и является одним из главных попечителей пансиона «Вирджиния».

− И сколько семей вам отказали?

− Пять.

Миссис Лесли чуть заметно усмехнулась.

− Не волнуйтесь. Меня причины вашего увольнения не заботят. Я одна управляю большим поместьем, слежу за сенокосом и уборкой пшеницы, и мне абсолютно всё равно, что думают и говорят обо мне соседи. Мне попросту некогда об этом беспокоиться, а к тому времени, когда Дрине придёт время подыскивать мужа, скандал, в котором вы успели поучаствовать, забудется, да и Тетчеры наверняка не вечны. Сегодня они на коне, а завтра могут быть уже и под конём. Лучше расскажите мне вот что: сколько вам лет?

− Двадцать семь.

− Это немного, да и выглядите вы значительно моложе. А ещё вы очень хороши собой. Что же будет с Дриной, если вы вдруг охомутаете кого-нибудь из моих соседей и выскочите за него замуж?

Эмма негромко рассмеялась, но её смех прозвучал фальшиво.

− Я не являюсь поклонницей творчества Шарлотты Бронте.

Взгляд Эрнестины Лесли стал ещё более холодным, чем был в начале их разговора.

− Я говорю без шуток.

− Я тоже. Я никогда не выйду замуж!

− Не зарекайтесь. Вы ещё слишком молоды, чтобы говорить слово «никогда»!

Эмма гордо вскинула голову. С её губ уже были готовы сорваться грубые слова, касающиеся всего мужского населения мира разом. Она ненавидит их! О, да! Всех до единого! Ибо за свои двадцать семь лет она ещё не встречала ни одного порядочного субъекта мужского пола. Её подвели родной отец, брат и даже директор Мюррей. А если к ним добавить ещё и Гарри…

− Я привыкла сама о себе заботиться, − через некоторое время вполне спокойно произнесла Эмма. − Когда мне нужно новое платье, я просто заказываю его, а не клянчу деньги у кого-либо. Никто не выделяет мне средства на булавки. Я трачу только свои деньги. И мне это нравится! Мне нравится ни от кого не зависеть!

На самом деле Эмма хотела сказать куда более категорично. Что-то вроде: «На этих кобелей всё равно нельзя положиться». Все они без исключения думают только сладким местом». Но посчитала, что после столь гневной тирады из «Шаттен-палатс» её точно прогонят, а денег с продажи перчаток у неё осталось только на дорогу до гостиницы, да и ела она в последний раз вчера ровно в полдень…

Миссис Лесли многозначительно подняла правую бровь.

− Выходит, вы эмансипе? Что ж… Я сама из таких, но прошу: при Александрине от столь пламенных речей воздержитесь. Я хочу для неё лучшей доли. А лучшая доля для молодой девушки – это стать женой порядочного и обеспеченного человека.

На это Эмма решила благоразумно промолчать. Миссис Лесли позвонила в серебряный колокольчик и приказала подать чай и засахаренные сливы. Чайник, фарфоровые чашки на блюдцах и тарелку с фруктами принесли незамедлительно. При виде последнего рот у Эммы наполнился слюной доверху.

− Давайте сделаем вот как. Я дам вам испытательный срок. Месяц. Посмотрим, чему за это время научится моя внучка. Если результаты меня устроят, мы продолжим работу дальше. У вас будет своя комната, а пока возьмите небольшой аванс.

И хозяйка «Шаттен-палатс» положила перед Эммой чуть выпуклый, матерчатый кошелёк. 

 − Полагаю, сейчас вы весьма стеснены в средствах, поэтому забирайте вещи с прежнего места жительства и возвращайтесь завтра часам к одиннадцати. Вас отвезёт мой кучер. И он же доставит вас завтра обратно «Шаттен-палатс».

− Благодарю, миссис Лесли. Обещаю, что не разочарую вас.

Эмма встала и сделала почтительный реверанс. Особой радости она не испытывала. Эрнестина Лесли ей не понравилась. От неё веяло холодом и чванством. Однако Эмму взяли на работу! Наконец-то взяли! После четырёх месяцев скитаний, а это немало значило.

Но тут, как назло, выйдя из кабинета в холл, она нос к носу столкнулась с мужчиной. С тем самым мужчиной, которого так силилась забыть последние девять лет. Силилась, однако так и не смогла, потому как он регулярно являлся к ней в кошмарах, вновь и вновь произнося одну и ту же фразу. Ту самую фразу: «Это твои проблемы, Лу, ты с ними и разбирайся».

Он не изменился. Ни на грамм. Те же рыжие волосы, та же лёгкая щетина на щеках. Прямой нос и те же голубые глаза. 

Бумаги выпали из её рук, и она с трудом нащупала агатовый кулон, спрятанный под платьем. Кулон, который в минуты слабости всегда придавал ей сил.

− Гарри?.. 

− Кто здесь? Кто это, а? И кто, чёрт подери, опять вспоминает моего святошу братца? Кого опять притащила в дом моя мать, а, Джозеф? Отвечай, старый болван!

Эмма прижалась к стене. Она не смогла заставить себя нагнуться за бумагами. С Гарри было что-то не так. Теперь она ясно это видела. Одетый с иголочки в привычные фрак, белую рубашку, жилет и «бабочку» он опирался на трость. Глаза его были мутными, взгляд – пустым и стеклянным.

− Кто к нам пришёл? Кто, я спрашиваю? Опять кто-то из её кумушек? Я же сказал: никого не приглашать на этой неделе, но она опять сделала по-своему, чёрт бы её подрал.

И трость из его руки со всей силы ударила по стене на расстоянии меньше дюйма от локтя Эммы. Девушка вскрикнула. На крик из кабинета выглянула миссис Лесли.

− О, Дэш, − простонала она и, приблизившись к Гарри, мягко обняла его за плечи. Её взгляд мгновенно преобразился. Из колкого и презрительного стал нежным и жалостливым. Эмме она вполне серьёзно напомнила недавно родившую кошку, которая то и дело бросается вылизывать своего не совсем здорового котёнка. – Зачем ты вышел, милый? Я же просила тебя остаться сегодня у себя. Ох, Джозеф, тебе не нужно было позволять ему спускаться.

− Мистер Нортон пожелал посидеть в саду, − сквозь зубы проговорил мужчина средних лет, высокий и почти лысый.

Миссис Лесли вздохнула и не спеша повела Гарри к лестнице. Он всё ещё возмущался. Всё ещё что-то доказывал, но уже заметно тише и менее гневно. Эмма быстро нагнулась за бумагами и уже собиралась идти к крыльцу, но властный голос хозяйки дома заставил её повременить.

− Мисс Морингтон, Эмма… Прошу, простите моего сына Дэвида. Он не в себе.

Дабы не выронить бумаги с чужими отметками во второй раз за пять минут, Эмма прижала их к груди посильнее.

− Ваш сын? Дэвид? Болен?

− Прошу, задержитесь у нас ещё на десять минут, и я всё постараюсь вам объяснить.

Дверь в кабинет Лесли вновь открылась. Эмма вошла туда и села на прежнее место. Весьма озадаченная и расстроенная.

− Ваш лакей назвал фамилию «Нортон».

− Всё верно. Дэвид – мой сын от первого брака. Мой первый муж рано умер, и я вышла замуж во второй раз.

− А ваша внучка Александрина?

− Дочь моей падчерицы Аделаиды. Она как раз из Лесли. Аделаида скончалась от тифа прошлой зимой вместе со своим мужем, поэтому Дрина теперь находится на моём попечении. Её отец не имел большого состояния. Так мелкий клерк, и родственников у него не осталось. А после смерти Гарри и несчастного случая с Дэшем…

− После смерти Гарри?

− Ох, у вас, наверное, голова идёт кругом от всего этого. Простите, поэтому я и не хотела рассказывать вам всё при первой же встрече. Боялась напугать. Гарри и Дэш – близнецы, а Аделаида была на два года младше их. Гарри скончался в прошлом году. Ушёл вслед за своей женой. Не смог без неё. Она погибла, рожая их первенца. Долгожданного первенца.

Обеими руками Эмма уцепилась за стол. Бумаги с чужими оценками надёжно удерживали её колени. Вот значит как: Гарри умер. И его жена тоже умерла. Осознав это, Эмма не почувствовала ни горечи, ни радости, ни даже ужаса. Только удивление. Она целых девять лет желала Гарри всего наихудшего, но, когда услышала, что её молитвы достигли цели, ощутила лишь пустоту. Ей вдруг стало нечего желать. И как такое вообще может быть: она жива, а он умер? Ушёл вслед за Дороти. Не смог справиться с потерей.           

 «Это твои проблемы, Лу, ты с ними и разбирайся».

− Так я и потеряла двух детей в течение полугода, а за два месяца до смерти Гарри умер ещё и мой муж. Сердце, знаете ли. Люди, конечно, после череды похорон стали болтать всякое. Приписывали нам злой рок и проклятие, даже рекомендовали вызвать священника и провести обряд очищения дома от злых духов, но я не вижу в постигших меня неудачах чего-то сверхъестественного. Люди рождаются и умирают. Каждый день. С этим просто нужно смириться.

Эмма сделала вид, что всё понимает, и кивнула. Открывшаяся правда нравилась ей всё меньше и меньше.

− А что с Дэвидом? Вы говорите, он болен.

− Дэш… − При упоминании этого имени лицо миссис Лесли смягчилось, взгляд увлажнился. По-видимому, из всех детей его она любила сильнее всего. – С ним произошёл несчастный случай. Он ослеп. Несколько месяцев назад.

− Какой несчастный случай?

Черты лица Эрнестины Лесли вернули прежнюю жёсткость. Взгляд вновь стал колким и презрительным.

− Травма головы. Он различает день и ночь и на этом всё, однако иногда у него возникают приступы неконтролируемого гнева. Как например, сегодня.

− Вот как… − Эмма улыбнулась хозяйке «Шаттен-палатс» самой очаровательной из своих улыбок. – Скажите, миссис Лесли, ведь я не первая гувернантка, которая пришла к вам искать работу? Поэтому вам и всё равно, что с прежнего места работы меня уволили со скандалом. Вам важно, чтобы я согласилась. Поскольку я в таком же отчаянном положении, как и вы.

Миссис Лесли чуть приподняла голову. Презрения и насмешливости в её взгляде, как ни странно, больше не было.

− Вы умная женщина, Эмма. Я сразу это поняла, поэтому вы сделаете правильный выбор. Мы обе последний шанс друг для друга.  Мой сын полубезумен, но совесть и материнская любовь не позволяют мне закрыть его в доме для душевнобольных или на чердаке, а ещё я не могу учить единственную внучку сама, поскольку вынуждена вести бухгалтерские книги и контролировать работу на полях. У меня есть бейлиф*, но я предпочитаю проверять и за ним. Вам же наверняка уже нечем платить за жильё.

Взяв бумаги и сложив их ровной стопкой, Эмма встала без всякого разрешения и подошла к двери.

− Я обдумаю ваше предложение, миссис Лесли.

− Хорошо обдумайте его, Эмма, и примите верное решение. Решение, которое принесёт пользу нам обеим.
____________
*В данном контексте бейлиф понимается как управляющий фермой. В его обязанности входило, например, собирать арендную плату, налоги, контролировать работу фермы и работников. Данное слово может иметь и другие значения: помощник шерифа в средневековой Англии, ответственный за организацию и проведение судебных заседаний и представитель короля.

Эмма не спала всю ночь. По возвращению в гостиницу она получила ещё два письма. От миссис Пинк и леди Кроули. Обе благородные дамы ответили ей отказом. Ни та ни другая не пожелали с ней даже встретиться. Мда... Дурная слава впереди человека бежит. С этой мыслью Эмма и легла в постель. Ей больше нельзя было оставаться в гостинице. Хозяйка и без того уже косо на неё поглядывала. Прежние дружелюбные улыбки давно исчезли с её губ, а в голосе так и слышалось раздражение. Что говорить, Эмма и правда задолжала ей за целую неделю и не могла сказать точно, когда выплатит долг, потому-то и отказывалась последние два дня от ужинов и завтраков. Однако миссис Брайкентон всё равно считала, что её обманывают, отчего без всякого зазрения совести ещё вчера перевела Эмму в самую дальнюю, плохо отапливаемую и тёмную комнату.

Туго набитый кошелёк Эрнестины Лесли издевательски лежал на столе. Эмме не хотелось принимать предложение старухи. И дело было уже не в скверном характере хозяйки «Шаттен-палатс» и даже не в приступах ярости её полубезумного сына. Просто этот полубезумный сын слишком сильно напоминал Эмме Гарри. Чудовищно сильно, а последнее бередило её старые раны.

«Это твои проблемы, Лу, ты с ними и разбирайся».

− Но Гарри умер, − осторожно напомнил ей внутренний голос, − Гарри умер, а этот Дэш – совершенно другой человек!

− А если Гарри рассказывал ему о Луизе? − сама у себя спросила Эмма и тут же сама ответила: − Но даже если и рассказывал, разницы нет. Дэвид слеп как крот, да и до сегодняшнего дня меня никогда не видел.

Таким образом, из ситуации, в которую загнала её жизнь, у Эммы не оставалось выхода. Точнее был один, но он ей не нравился ещё сильнее, чем предложение миссис Лесли. Не идти же в конце концов работать в трактир разносчицей пива или куртизанкой в дом терпимости. О, последнему леди Тетчер и Кэролайн Финт наверняка бы порадовались от всего сердца! Они обе страстно желали увидеть Эмму именно там.

Кэролайн… Кэррин?.. От удивления Эмма даже приподнялась над подушками. И чего это она её вспомнила? Девять лет не вспоминала, а тут на тебе! Никак размышления о Гарри поспособствовали. Нет-нет, всё это надо гнать в тартарары. Гнать и жить дальше как раньше. Научить Дрину отличать реверанс от книксена, говорить «благодарю за комплимент» на французском и вызубрить с ней несколько сонетов Шекспира. Главное – что-нибудь не очень любовное. А потом… потом через год или два покинуть «Шаттен-палатс» навсегда. Через пару лет скандал с Даяной Тетчер забудется, и тогда жить станет непременно легче, чем сейчас.

Так всё и разрешилось. С не очень-то лёгким сердцем Эмма поднялась с кровати и принялась собирать вещи. Ночь близилось к концу. Первые лучи солнца уже озарили небо. Лежать дальше было бессмысленно, и в сундуки одно за другим полетели платья, панталоны и сорочки, которые до сего момента висели в шкафу либо томились в ящиках комода. До прибытия в гостиницу вещей у Эммы было заметно больше. Вместе с вышитыми перчатками ей пришлось продать ещё и несколько безделушек: фарфоровую кошку, серебряную брошь и хрустальную туфельку. Последняя была особенно ценна для Эммы, поскольку вещицу подарила одна из её любимых учениц.

− Решили покинуть нас ещё до завтрака, мисс Морингтон? Словно вор в ночи!

Хозяйка гостиницы, а точнее пансиона с меблированными комнатами, миссис Брайкентон налетела на Эмму, как коршун на курицу. Чёрные глазищи горели, рот был перекошен от злобы. При каждом слове вылетала слюна. Как Эмма и предполагала, женщина решила, что её не слишком-то удачливая постоялица сбежит тайком ночью, не удосужившись внести плату за проживание.

− Если бы я посчитала нужным покинуть вас, как вор в ночи, я бы не стала собирать сундуки и свой дорожный саквояж. К тому же на часах уже почти восемь утра, − без всякой улыбки, но абсолютно спокойным тоном проговорила Эмма. – Однако вы правильно заметили. Я действительно сегодня уезжаю от вас. Мне дали место гувернантки в одном богатом доме и выплатили аванс, так что я рассчитаюсь с вами сполна, но перед уходом хотела бы как следует позавтракать.

На последних словах наша героиня высыпала на стол из кошелька несколько серебряных монет и выжидающе посмотрела на миссис Брайкентон. Та быстро сгребла деньги в карман, буркнула что-то нечленораздельное про завтрак и пошла в сторону кухни, энергично повиливая бёдрами.

«Наверное, с вечера меня караулила», − мысленно рассудила Эмма, взяла курс на столовую и в ту же секунду угодила в объятия худенькой большеглазой девушки.

− Значит вас взяли?! Как замечательно! Как чудесно! Я так рада, мисс Морингтон! Так рада! Мир всё же не без добрых людей. С вами поговорили и поняли, что эта миссис Тетчер − просто глупая старуха, которая родную дочь готова со свету сжить в угоду своим абициям.

− Амбициям, Энни, амбициям, − поправила девушку Эмма с мягкой улыбкой.

Энни нравилась Морингтон. Это была простая и до умопомрачения честная девушка, выполнявшая в пансионе миссис Брайкентон самую чёрную и трудную работу. По утрам она топила камины, а в обед выливала за постояльцами ночные горшки.

− А можно я буду вам писать? Хотя бы иногда.

− Пиши, конечно, Энни. Я буду очень рада твоим письмам.

− А на какой адрес отправлять?

− В «Шаттен-палатс».

− Неужто вы устроились в поместье Эрнестины Лесли?

− Совершенно верно.

− Святые небеса!

Лицо у Энни сделалось таким же белым, как и её только-только выстиранный и отутюженный передник.

− Прошу вас, мисс Морингтон, не ходите туда! Дурной это дом, − взмолилась девчушка, схватив Эмму за руку. – Такой дурной, что и слов нет, чтобы описать. Страшные вещи там творятся.

− Под страшными вещами ты, верно, подразумеваешь вспышки ярости Дэвида Нортона? Слепого сына владелицы поместья? Он немного не в себе, поэтому…

− Я про её сына и не слыхала ничего, да только там и без него скверны хватает. Злой рок над этим домом висит.

− А… Так ты мне про другого сына, мужа и падчерицу её толкуешь? Ну так бывает, знаешь ли. Люди умирают и порой друг за другом.

− И вовсе не про них. Хотя и про них тоже. В этом «Шаттен-палатс» всё плохо. Как на духу вам говорю: каждый месяц там новый покойник. Если господ не считать, так за полгода две гувернантки умерли и молодая горничная. Меня туда звали, зарплату большую сулили, да я туда даже за все деньги мира не пойду. Лучше тут уголь голыми руками перебирать буду да упрёки миссис Брайкентон слушать. Но туда ни в жизнь! Говорю вам, проклят этот дом, поэтому, заклинаю, не ходите туда, мисс Морингтон! Лучше уж вовсе не работать, чем там.

«И сдохнуть от голода», − мысленно усмехнулась Эмма. Она вообще не была склонна верить в мистику, судьбу и даже божье провидение.

− Думаю, эти девушки были уже чем-то больны, когда приступили к работе в поместье. Ну либо чем-то заразились в процессе. Но и в этом случае злой рок ни при чём. Посмотри, в Англии каждый месяц новая эпидемия. То тиф, то холера, то грипп. Всему и всегда есть логическое объяснение, а вампиров, демонов, привидений и магии не существует. Запомни, Энни, миром правит наука!

На такое горничная лишь ещё яростнее замотала головой.

− Нет тут никакого логического объяснения. Нет! Да и больны эти девушки ничем не были. Джоан я с детства знала.

Мисс Морингтон улыбнулась и участливо похлопала служанку по плечу.

− Не волнуйся за меня. Со мной всё будет хорошо.

Не говорить же ей в конце концов, что идти больше всё равно некуда?

− Ох, мисс…Что же вы делаете?! Вы же себя сами живьём в могилу закапываете! − Энни громко зарыдала и спрятала лицо в передник. Эмме стало искренне жаль её. Детство и юность служанка провела в деревне и настоящей жизни толком ещё не видела. Все болезни она списывала на сглаз и порчу, а в каждом углу ей мерещились потусторонние силы, однако сердце у неё от природы было доброе и верное. Эмма потянулась к ней с первой же встречи. Словно родственную душу встретила, оттого, наверное, и учила письму и чтению всё то время, что жила у миссис Брайкентон, абсолютно бесплатно.

− Ах, ты негодница! Ещё ни в одной комнате камин не разожжён, а ты тут сырость разводишь! − Миссис Брайкентон выпрыгнула непонятно откуда и напустилась на Энни почти с кулаками. Той, разумеется, в срочном порядке пришлось улететь в коридор пулей. Эмме же не оставалось ничего другого, как спуститься в столовую. Завтрак для неё уже накрыли. Не королевский, но вполне сносный. От пожелания удачи на новом месте работы хозяйка пансиона, понятное дело, воздержалась, а Эмма воздержалась от благодарностей за оказанную заботу, посчитав, что оставленных денег и так хватит с лихвой. Другие постояльцы гостиницы в это время ещё одевались у себя в спальнях, поэтому последние минуты пребывания Эммы в «Белой чайке» прошли в молчании. 

Окончательно и безвозвратно меблированные комнаты миссис Брайкентон она покинула лишь в половине девятого. Вышла за ворота, намереваясь нанять извозчика, но практически сразу заметила вчерашний экипаж из «Шаттен-палатс». Эрнестина Лесли оказалась очень настырной женщиной.   

− Вы что же, домой не ездили? – спросила мисс Морингтон, подойдя к пожилому кучеру.

− Ездил, но мадам выгнала меня за вами ещё затемно. − И кучер, широко зевнув, потёр красные от недосыпа глаза.

«Выходит, была уверена, что не откажусь», − подумала Эмма, забираясь на пассажирское сиденье, и данное умозаключение её не порадовало.

Дорога на два часа, как ни странно, пролетела за один миг. Утомлённая ночными размышлениями мисс Морингтон задремала и проснулась лишь от громкого возгласа возничего: «Всё выполнил, мадам, как договаривались!»

Новую гувернантку Эрнестина Лесли вышла встречать самолично. Одетая в то же чёрное платье и чёрные митенки, что и накануне, она смотрела на мнущуюся у ступенек экипажа девушку через лорнет.

− Вы приняли верное решение, милочка. Не думаю, что вы когда-либо пожалеете о нём.

Эмма ответила ей коротким кивком. И миссис Лесли, и она были в одинаково отчаянном положении, а значит, были равны друг другу, поэтому мисс Морингтон решила вести себя с миссис Лесли подчёркнуто вежливо, но без заискиваний. Эмма вообще терпеть не могла перед кем-либо заискивать, однако вежливо предпочитала говорить со всеми, невзирая на социальное положение, цвет кожи и достаток.

− Когда я смогу познакомиться с Александриной?

− Она уже ждёт нас. Пройдёмте на третий этаж.

И миссис Лесли повела Эмму по широкой винтовой лестнице на самый верх. Порой правда она оглядывалась, словно проверяла: идут ли за ней и как быстро, и в это время Эмма не стеснялась задавать вопросы:

− Какая она, ваша внучка?

− Неглупая, но несколько робкая. И с трудом привыкает к новым людям − не ждите, что она откроется вам сегодня же.

− Оно и понятно. Девочка недавно потеряла обоих родителей. А чем она любит заниматься в свободное время?

Больше минуты Эрнестина Лесли не поворачивала головы, вероятно, тщательно обдумывая каждое из своих слов.

− Ей нравится рисовать. Акварелью. Деревья там всякие и цветы. На животных пока не хватает ни мастерства, ни таланта.

− Спасибо. Учту.

После этого Эрнестина Лесли к Эмме не оборачивалась. С идеально прямой спиной она поднималась по лестнице всё выше и выше, затем юркнула в длинную галерею со множеством дверей и, не сбавляя темп, устремилась в самый её конец. Галерея была не только длинной, но и тёмной, и в какой-то момент Эмму охватил неподдельный ужас. Она вспомнила слова Энни и начала сомневаться в своей работодательнице. А вдруг в доме и нет никакого ребёнка, а саму её ведут на убой? Однако едва девушка изъявила желание повернуть назад, хозяйка «Шаттен-палатс» с шумом открыла самую последнюю дверь, будто случайно подвернувшуюся под руку, и предложила гостье войти внутрь.

В маленькой, но достаточно светлой комнате их действительно ожидала девочка. В кремовом платье, темноволосая, миленькая и с ярко-голубыми глазами. По-видимому, до прихода бабушки она читала, поскольку сейчас стояла, вытянувшись по струнке, точно солдат, крепко прижимая к груди книгу. Сердце у Эммы сжалось. 

− Познакомься, Дрина, − повелительным тоном произнесла миссис Лесли, − это твоя новая наставница. Эмма Морингтон. Будь с ней любезна и уважительна, как со мной.

− Да, госпожа бабушка.

− И, кажется, я с тобой уже разговаривала по поводу чтения, но ты, как я вижу, данный урок не усвоила. Придётся мне наказать тебя.

− Но эта книга рассказывает о животных, − сконфуженно пролепетала девочка. – О медведях и журавлях.

− Разницы нет. Любое чтение плохо влияет на мысли и чувства молодой леди. Вместо книги в следующий раз возьми рукоделие, не то тебе не поздоровится. Клянусь Богом, в третий раз я тебя не пожалею и отхлещу розгами.

И без того неласковый взгляд хозяйки «Шаттен-палатс» сделался угрожающим. Сглотнув, девочка бросила книгу под кровать и быстро шаркнула ножкой. Эмма успела заметить, как её бледное личико исказила тревога.

− Простите, госпожа бабушка. Я больше никогда-никогда ничего не буду читать.

− Я надеюсь, а теперь занимайся.

И Эрнестина Лесли покинула комнату, громко шурша юбками. Как можно более ласково улыбнувшись ребёнку, Эмма кинула быстрый взгляд на стул.

− Можно я присяду?

Дрина пожала плечами. Похоже, у неё никто и никогда раньше не спрашивал разрешения на что-либо. Положив руки на колени, Эмма грациозно опустилась на стул.

− Сколько тебе лет?

− Без трёх месяцев девять. Но все говорят, что на вид мне гораздо меньше.

Сердце у Эммы сжалось ещё сильнее. Если бы тогда всё закончилось хорошо, её дочке было бы сейчас столько же. Почти девять. И, скорее всего, у неё были бы такие же яркие голубые глаза.

− Чем бы ты хотела сегодня заняться, Дрина?

Девочка вновь пожала плечами. Эмма чуть приуныла, хотя и сумела сохранить на лице дружелюбную улыбку:

− Твоя бабушка сказала, что ты любишь писать акварелью?

Малышка отступила на шаг назад и вжалась спиной в стену. В глазах её обозначился неподдельный страх.

−  Я буду заниматься тем, что вы мне прикажете.

Оживившись, Эмма решила зайти с другой стороны:

−  Мне кажется, гораздо больше, чем рисовать, ты любишь читать. Знаешь, я тоже. Если бы у меня забрали книги, я бы умерла.

Лицо Дрины сделалось вконец печальным.

− Госпожа бабушка терпеть не может книги. Она говорит, что молодая леди, читая, учится врать.

− Странно… Я всегда считала, что, читая книги, люди учатся мыслить. А ещё, я думаю, что смогу решить эту проблему. У меня есть пара идей как уговорить твою бабушку, но ты должна мне помочь. Сначала необходимо сделать вот что… 

Эмме не было трудно с Дриной. Первое впечатление оказалось обманчивым. Стеснительной, робкой и неразговорчивой маленькая мисс О’Коннелл становилась лишь в присутствии Эрнестины Лесли, которую называла не иначе, как госпожа бабушка. От такого «титула» Эмму порой передёргивало. Она не могла понять, каким образом миссис Лесли вообще пришло это в голову? Как можно было заставить внучку, пусть даже не совсем родную, называть себя госпожой. Да и для чего?

Однако пока Эмма решила не бунтовать. Если миссис Лесли не находилась поблизости, Дрина вела себя как обычный восьмилетний ребёнок. Она громко и озорно смеялась, чирикала словно маленькая птичка, рассказывая о своей прежней жизни с матерью и отцом, иногда пела и кружилась по комнате подобно бабочке.

Когда погода позволяла, Эмма и Дрина гуляли вместе по саду. Благо, в «Шаттен-палатс» он был огромный и ухоженный. Иногда даже ходили в лес, брали с собой мольберты и устраивали пленэр. В дождливые дни Эмма учила Дрину танцевать, а по вечерам, сидя у камина, они разговаривали на французском или читали. Учебники по истории и записки путешественников, но Эмма сей перфоманс считала уже немалой победой. Беседа о художественных книгах и поэзии с «госпожой бабушкой» планировалась на середину осени. 

Посему первый месяц в новом доме прошёл для мисс Морингтон вполне успешно. В последний день её испытательного срока миссис Лесли провела для внучки промежуточный экзамен и, по всей видимости, осталась довольна результатами. По крайней мере, собирать вещи и выметаться вон Эмме она не приказала. Ещё через пару дней наступила осень. За одну ночь все деревья в округе переоделись в золотой и багряный, погода, однако, ещё долго оставалась сухой и тёплой. 

За целый месяц пребывания в «Шаттен-палатс» Эмма так и не встретилась нос к носу с мистером Нортоном. При ней он никогда не спускался ни в библиотеку, ни в гостиную, ни в кабинет матери, ни даже в столовую. Завтракала, обедала и ужинала Эмма вместе с миссис Лесли и Дриной за господским столом, а Дэвида, судя по всему, кормили в его же спальне. Лишь один раз мисс Морингтон видела спину мужчины из окна. Он шёл по саду. Одна его рука сжимала трость, а другой он держался за мать. 

Правда, пару раз она всё же его слышала. Комнаты мистера Нортона располагались в правом крыле рядом со спальней хозяйки дома. В оба эти дня несколько часов подряд моросил мелкий дождь. Эмма сама до чёртиков ненавидела такую погоду. Дэвид, очевидно, разделял её мнение. В один из дней он особенно громко и отвратительно бранился, неистово стучал тростью по стенам и, кажется, даже что-то разбил. Бедняга Джозеф изо всех сил старался угомонить хозяина, но выходило у него скверно. Первый раз Эмма услышала Дэвида из библиотеки, а второй, когда искала младшую горничную Кирстен.

Однако на этом всё и кончилось, и мисс Морингтон новые приступы ярости Дэвида Нортона ничуть не насторожили. Она не видела его лица, не видела проклятого лица Гарри, и от этого ей жилось вполне спокойно.

Единственным, что её огорчало, было полное отсутствие в поместье других детей. Дрина не общалась со сверстниками. Совсем. Миссис Лесли не выезжала в гости, и её тоже никто не навещал. С данным обстоятельством нужно было что-то делать, и через месяц-другой Эмма собиралась поставить этот вопрос ребром.

А пока всё своё время она находилась при девочке, оставляя лишь в короткие часы дневного отдыха и ночью. В эти минуты Эмма, как правило, отвечала на письма, коих приходило не так уж много.  В основном ей писали две её любимые ученицы. Первая всего три месяца назад вышла замуж, а вторая умудрилась стать женой ещё в прошлом году и теперь носила первенца. Ни одна из коллег, с которыми Эмма дружила в школе для девочек «Вирджиния», на её письма не отвечала. Похоже, директор Мюррей знатно всех запугал, а может, забрал все предназначенные им послания себе. Таким образом, чаще всего Эмма получала письма от малютки Энни, горничной из гостиницы «Белая птица». В каждом письме девушка не забывала спрашивать о состоянии здоровья своей старшей подруги и других домочадцев «Шаттен-палатс», а Эмма со смехом отвечала ей, что все живы и здоровы, а ожог правой руки кухарки, которая не слишком-то удачно вытащила гуся из печи, никак нельзя считать дурным предзнаменованием.

Так дни и сменяли друг друга. Кухарка тушила и жарила, садовник готовил фруктовые деревья к зиме, лакеи начищали столовое серебро и разносили утренний кофе и вечерний чай, конюший следил за лошадьми, кучер − за каретой, а дворецкий без конца всех проверял и контролировал. Всё шло своим чередом, пока однажды Эмма вдруг не проснулась в своей комнате посреди ночи. Ей не хотелось ни пить, ни мочиться. Не было ни жарко, ни холодно, но странное чувство тревоги опоясывало её сердце.

Спустя ещё несколько мгновений она услышала тоненький плач. И не сразу поняла, что это плачет у себя Дрина. Их комнаты располагались рядом, специально, чтобы на случай нужды Эмма смогла прибежать к ребёнку и оказать помощь. Сегодня такой случай и представился.

И Эмма бросилась в соседнюю комнату в чём была: в сорочке, чепчике и босиком − даже халат не накинула. Светлая коса распустилась до половины. Быстро зажгла свечу на столике и нашла взглядом воспитанницу. В самом дальнем углу девочка сидела прямо на полу, подогнув под себя ноги.

Эмма упала перед ней на колени и прижала к груди.

− Что? Что случилось?

Заикаясь, маленькая мисс О’Коннелл зашептала ей в плечо:

− Чудовище снова проголодалось! Я видела его. Всего мгновение назад. Оно идёт за вами. Спасайтесь, мисс Морингтон, иначе оно сожрёт вас так же, как сожрало Джоан, мисс Пикертон и мисс Адамс…

Около десяти лет назад

− Нравится?

− Очень! Спасибо, мамочка!

− Я рада. Носи с удовольствием. Чёрные камни идут блондинкам.

Луиза погладила украшение и с любопытством посмотрела на себя в зеркало. Агатовый кулон и правда шёл ей, делая молочно-белую кожу груди ещё белее. Да и голубые глаза смотрелись ярче, даже озорной блеск появился, а последнего Луиза не наблюдала уже несколько месяцев.

− Агат защищает от сглаза, порчи и злых духов. Ты всегда должна носить этот камень при себе. Надевать с любой одеждой, − сказала Гертруда Уолмит. – Если наряд позволяет, как сейчас, то не грех такой камень и показать, а если нет, то придётся прятать под ткань. В день своего семнадцатилетия я получила этот кулон от матери, а моя мать много лет назад точно так же получила его от своей. Не одну сотню зим этот оберег переходит из поколения в поколение в нашем роду, от матери к дочери, от старой ведьмы к молодой.

− Ох, мама! – вздохнула Луиза, − пожалуйста, не начинай это хотя бы сегодня.

− Но я хочу, чтобы ты помнила, что принадлежишь к древнему роду! Очень древнему роду женщин, которые ведают. Наш род ведёт своё начало от , ведьмы, что жила в Уэльсе и была крестницей самой королевы .

− Я помню, мама, помню, − покосившись на дверь, зашептала Луиза. − Процессы над ведьмами в нашей стране давно прекратили, но, прошу, давай всё же не будем искушать постояльцев мадам Риггз. Это чревато последствиями. Если о нас пойдут дурные слухи, мы хлопот не оберёмся.

Вытянув губы трубочкой, Гертруда недовольно покачала головой.

− Мне нет дела до слухов и никогда не было. Я не расстроюсь, даже если на меня покажут пальцем и прилюдно назовут ведьмой, ибо в этом слове нет ничего дурного. Жаль, я не слишком-то сильная ведьма: так умею немножко на картах гадать да воду заговаривать, чтоб кой-какую хворь снять. Не та энергетика, как, впрочем, и у моей матери, а вот бабка моя сильная ведьма была. Могла и проклясть, и вылечить и при этом без всяких снадобий. Так пошептала на ветер немного − и готово, а ты её сильнее будешь. И если бы ты только захотела учиться: читала бы книгу заклинаний, варила бы эликсиры или даже просто карты раскладывала. Каждый день понемножку…

− Ох, мама, мама…

Луиза с тоской поглядела на мать, которая никак не хотела угомониться и продолжала твердить про свой древний ведьминский род, заклинания и зелья. Девушка ни на унцию не верила матери и считала все её рассказы глупыми бреднями. Если бы Гертруда Уолмит обладала хоть какой-то магической силой, оказались бы они сейчас в меблированных комнатах мадам Риггз? Конечно нет! Макс бы не посмел их выгнать! Не решился бы!  Почему мать не напустила на него никакого проклятия? Хоть бы заклятие совести использовала на худой конец, а то получается он, обычный мужчина, теперь владеет всем, а они, две женщины, которые ведают, скоро пойдут на базар сорочками торговать.

А ведь ещё три месяца назад жили эти две женщины вполне сносно. Отец Луизы Джеймс Уолмит играл на бирже и сделал неплохое состояние благодаря торговле в Индии. Его корабли всегда возвращались назад и привозили полные трюмы товаров. Дела бы у него и сегодня шли в гору, если бы в один из августовских дней обычная ничем непримечательная охота не оборвала бы его жизнь навсегда. Во время скачки его постиг сердечный удар, отчего Джеймс Уолмит упал с лошади и умер почти на месте, а спустя месяц после похорон вернулся его сын от первого брака Максимилиан.

Луиза любила брата, Гертруда всегда была добра с ним, но, как оказалось, сам Максимилиан нежных чувств ни к сестре, ни к мачехе не испытывал. Майорат, как известно, не защищает младших детей, и Луиза осталась ни с чем. Богатый дом в Лондоне и счёт в банке отошли единственному наследнику мужского пола. Гертруда не смогла даже забрать свои драгоценности и фарфор – всё досталось жене Максима. Правда, чтобы избежать порицаний со стороны соседей, мачехе и сестре мужчина всё же назначил небольшое содержание в размере двух сотен фунтов год и разрешил взять кое-какие не очень дорогие безделушки. Например, тот самый агатовый кулон, который, в общем-то, и так принадлежал Гертруде ещё до замужества.

Луизе повезло немногим больше матери. За несколько дней до смерти отец успел внести плату за последний год её обучения в заведении мадемуазель Дюбуа и заказал у лучшей портнихи города дюжину новых платьев. На этом всё. Джеймс Уолмит просто не успел позаботиться о приданом дочери. Он был здоров, весел и энергичен, обожал Луизу и собирался найти для неё самого лучшего мужа в мире, а уж после этого озадачиться составлением брачного контракта, однако судьба чихать хотела на его планы. В итоге две его обожаемые женщины, жена и дочь, из шикарного особняка отправились жить в гостиницу.

И сейчас Луиза могла надеяться только на себя. К счастью, дочери и жёны старых друзей отца по-прежнему приглашали её на званые ужины и балы, и она старалась не пропускать ни один, по крайней мере, когда приезжала домой на каникулы. Цель посещения всех этих праздников была одна. Молодой Уолмит нужно было в срочном порядке найти мужа. Обеспеченного или хотя бы подающего надежды. Желательно не очень старого и обязательно готового взять девушку замуж почти без приданого. О красоте будущего избранника при таком количестве условий речь, разумеется, не шла.

− Ладно, поезжай, − Гертруда ещё раз оглядела дочь, накинула на её платье из алого бархата подбитый мехом плащ и накрыла голову капюшоном. – Надеюсь, ты произведёшь фурор.

− Пренепременно!

Луиза ловко спустилась по лестнице. Нанятый экипаж уже ждал девушку у ворот. Сердце колотилось бешено. Как же здорово, что Кэролайн Финт прислала ей приглашение на рождественский бал, который устраивала её семья в своём родовом особняке в центральном районе Лондона. Кэррин нравилась Луизе. Если не брать в расчёт её немного горделивый характер ввиду высокого социального положения и приданого в размере двадцати тысяч фунтов, это была очень добрая и внимательная девушка, к тому же она до чёртиков любила своего жениха Риккардо Робияра. После смерти дяди, который не сегодня так завтра собирался отойти в мир иной, Риккардо готовился получить титул виконта, и Кэррин, выйдя за него замуж, стала бы виконтессой.

− Дорогая! – Кэролайн Финт встретила Луизу у ступенек широкой, богато украшенной лестницы с резными перилами, крепко обняла и заставила сделать несколько оборотов вокруг себя. – Какое восхитительное на тебе платье! И как чудесно лежат волосы! У какого парикмахера ты делала причёску? Мои лохмы как всегда торчат в разные стороны! Ах, почему я не родилась блондинкой, как ты?!

Луиза на это лишь иронично улыбнулась и скромно опустила глаза в пол. Ей было стыдно, что её волосами сегодня занималась мать.

−  Ах, Риккардо, не стой столбом, − секунду спустя вновь затараторила Кэррин и схватила проходящего мимо юношу за руку. − Это моя милая, моя несравненная Луиза − я тебе про неё рассказывала. Любимая подруга в том ужасном заведении, куда сослала меня мать. Лучик света в непроглядном мраке обучения французскому и арифметике. Запомни, Риккардо, Луиза как сестра мне! Больше, чем сестра. Пойди и поцелуй её.

Мисс Уолмит от столь лестных знаков внимания чуть зарделась, но мигом поднялась на цыпочки и позволила Риккардо чмокнуть её в обе щёки, а затем проделала то же самое с ним.

− О, Рикки, молю, потанцуй с Луизой! Я уже из сил выбилась − посижу хотя бы пять минут. Ну не стой, не стой! Веди её в центр. И помни, она самая почётная гостья на этом празднике.

Луиза с благодарностью улыбнулась подруге, а Кэролайн подмигнула ей в ответ. Между девушками существовал негласный договор. Единственная дочь семейства Финтов поклялась сделать для счастья мисс Уолмит в буквальном смысле всё. Она отлично понимала, как много значит такой бал для юной и весьма хорошенькой бесприданницы, а потому решила взять на себя роль феи-крёстной и во что бы то ни стало свести Луизу с нужным человеком.

Подчинившись приказу невесты, Риккардо станцевал с Луизой в самом центре зала целых два танца. Это был нескладный, чересчур длинноногий, не слишком красивый и совершенно заурядный молодой человек. Уже через пять минут знакомства Луиза полностью в нём разочаровалась и никак не могла взять в толк, что её энергичная подруга нашла в этом юноше. О их браке, конечно, ещё лет десять назад договорились родители, но дело состояло не только в обоюдно выгодном расчёте. Кэролайн действительно была влюблена в жениха, причём как кошка. В пансионе только о нём и твердила и с замиранием сердца ждала свадьбу. Он же говорил только о лошадях, рассказывал при этом крайне несмешные немецкие анекдоты и сам же над ними хохотал во весь голос. Луиза на каждую из его «шуток» мило улыбалась, но улыбки эти были продиктованы скорее вежливостью, чем весельем. К довершению всего сказанного мисс Уолмит сильно смущали огромное ступни будущего виконта. Ими он обступал все её новенькие шёлковые туфельки.

После мистера Робияра с ней танцевали ещё трое. Все дальние родственники Кэролайн, опять же для того, чтобы Луизу заметили другие. Тем более, что она и впрямь была очень хорошенькой: белокурые волосы, мягкие и удивительно правильные черты лица, а венчал всё это очарование маленький чудесный носик. А какие длинные и музыкальные у неё были пальцы, белая кожа, яркие глаза и алые-преалые губы…

После пятого танца она вконец запыхалась и, упав в одно из кресел, принялась обмахиваться веером из страусиных перьев. Вот тогда-то он буквально и вырос словно из-под земли. Выпрыгнул как чёрт из табакерки и принёс ей креманку дико вкусного мороженого.

− Вы  Луиза Уолмит? – спросил он вкрадчивым голосом, передавая креманку, и между делом коснулся её пальцев.

− Ааа… − немного растерялась она. – Мы знакомы?

− Я бывал в конторе вашего отца. Он рассказывал о вас много хорошего и даже как-то раз пригласил меня на ужин. К сожалению, за день до несчастья. Я не был на похоронах. Прошу простить меня, но заболела моя матушка, и мне пришлось отбыть в наше родовое поместье.

− А далеко ли ваше поместье?

− На севере Англии. В самой глуши. Столичные родственники всерьёз думают, что мы водим соседство с белками, лисами и оленями.

Сама не зная почему, Луиза рассмеялась от его слов. Стоящий перед ней мужчина был на редкость привлекательным. Широкие плечи, узкая талия и удивительно мужественное лицо с очень приятными чертами.

− О, Боже! Где мои манеры? – незнакомец с чувством хлопнул себя кулаком по лбу. − Забыл представиться. Гарольд Нортон, однако все друзья зовут меня Гарри. Вы тоже можете называть меня так, по крайней мере, когда мы одни.

− О… Не знаю, уместно ли это?

− Совершенно уместно! Вы не должны беспокоиться.  И скажите, вы всё ещё живете в особняке на Бейкер-стрит?

− Нет, там живёт мой брат. Мы с мамой теперь снимаем комнаты у миссис Риггз на Мэйфэйр.

− Понимаю… Майорат порой бывает очень жесток.

Пожав плечами, Луиза надела на руку веер. Где-то в глубине души она чувствовала, что ей нужно было со всех ног бежать от своего нового знакомого, но она отчего-то не могла это сделать. От Гарольда Нортона веяло дорогим одеколоном и невероятной харизмой. Такой харизмой, которая присуща всем рыжеволосым людям. Обыватели нередко называют её «печатью дьявола». Дескать, рыжие ещё до рождения побывали в преисподней и побратались с чёртом, о чём и свидетельствует цвет их волос.  

А потом музыканты заиграли вальс, тот самый вальс, от которого у молодёжи дрожали колени и по сумасшедшему громко стучало сердце. Старики же напротив при первых звуках вальса осуждающе закачали головами, принялись злостно перешёптываться и называть танец пошлым и развратным. «Не иначе как сатана его выдумал, − язвили самые религиозные. Где ж это видано, чтобы девушка и юноша стояли друг к другу настолько близко? Да он же за время танца всю её перещупает!»

Злосчастный вальс лишь недавно прибыл в Англию из Германии и только-только входил в моду, отчаянно пугая консерваторов и волнуя души радикалов.

Гарольд Нортон, по-видимому, входил в число последних и танцевал прекрасно. Никогда прежде у Луизы не было столь искусного партнёра. Лёгкого, быстрого и так тонко чувствующего музыку. Говорить они не переставали ни на минуту, и порой он отвечал ей с деланным равнодушием и при этом манерно растягивал слова, но последнее, однако, ещё больше забавляло и влекло девушку. 

С перерывами они станцевали вместе четыре танца: вальс, кадриль, полонез и контрданс. Больше было нельзя. Стань они партнёрами в пятый раз, и о них бы наверняка пошли слухи. Только жених и невеста да разве что молодожёны танцуют вместе так много. Однако Гарольд вызвался проводить Луизу до экипажа и даже помог ей надеть плащ. В классическом романе девятнадцатого века автор бы непременно написал, что мисс Уолмит влюбилась в мистера Нортона в этот же вечер сразу и на всю жизнь. Однако в данной повести этого не случилось. Да, Гарри понравился Эмме, понравился безумно, и она даже позволила себе немножко помечтать о нём перед сном. Но не более того. На вопросы матери о вечере она безапелляционным тоном заявила, что танцы были чудесными, а кавалеры вполне сносными, но никого особенно не выделяла.   

Всё изменило следующее утро. Луизе пришла корзина, полная роз, а в ней лежала записка, выведенная широким, размашистым почерком:

«Милая, несравненная Лу! Надеюсь, Вы простите мне эту фамильярность и впредь позволите называть себя только так! Я в высшей степени очарован Вами. Очарован и околдован. Сегодня я уснул лишь под утро, а во сне имел честь лицезреть Вашу улыбку. Молю, встретьтесь сегодня со мной в полдень в Риджентс-парке, иначе я умру.

На веки Ваш и только Ваш Гарри»

Столь откровенная и пламенная записка насмешила Луизу, но она всё же ему ответила:

«Уважаемый мистер Нортон! Погода сегодня хорошая, а я совершенно свободна, поэтому буду рада прогуляться с Вами по парку.

Луиза Уолмит».

Семь месяцев спустя она возненавидела себя за то, что согласилась.  

Эмма не поверила Дрине. Взрослые редко верят детям, к тому же мисс Морингтон была крайне скептично настроена по отношению к домовым, эльфам, феям, привидениям и монстрам под кроватью. Всё это она считала полной ерундой. 

Природа наградила Дрину очень богатым воображением: не зря же она так любила читать или хотя бы просто слушать истории, а по окончанию почти каждой придумывала для героев новые приключения. «Возможно, − не раз в такие минуты думала Эмма, − из этой девочки когда-нибудь вырастет великая романистка, не хуже Джейн Остин и сестёр Бронте».

Однако пока она решила не мучить Дрину лишними расспросами. Как порядочная гувернантка, Эмма провела в её комнате почти всю ночь, гладила по голове и шептала ласковые слова, а на утро отпаивала молоком и откармливала сахарным печеньем собственного приготовления.

К полудню Дрина всё же поднялась с постели. Она выглядела больной и слабой и вела себя не в пример тихо, но к ночному разговору не возвращалась. День прошёл в обычных делах, а к вечеру Эмму вдруг принялся грызть червячок сомнения. В купе с ночными признаниями её воспитанницы рассказ Энни из «Белой птицы» стал выглядеть, по меньшей мере, подозрительно, и мисс Морингтон решила тихонько разузнать обо всём у прислуги. В конце концов та жила в «Шаттен-палатс» не первый год.

Вот только всегда такие словоохотливые в отношении погоды и соседей горничные и лакеи сегодня словно в рот воды набрали. На вопросы Эммы не вызвался отвечать ни один. Все они при первом же упоминании о прежних гувернантках Дрины хмурились и принимались блеять, как овцы: «Ммм. Да. Ох…»

Никто ничего не знал. Девушки жили, а потом умерли. Чего же проще? Причина? Да разве бывает какая-то причина? Все под Богом ходим. Сегодня есть, завтра − нет. Эмме от этих слов даже смешно стало. Она пробовала вытянуть правду и всерьёз, и с помощью шутки и даже применила немного кокетства, но все, от поварихи до дворецкого, просто делали большие глаза и убегали, ссылаясь на огромное количество дел.

Похоже, Эрнестина Лесли держала свою челядь крепко. Они в отношении её и рот открыть боялись, а последнее уже немало насторожило Эмму.

− Что-то тут всё-таки нечисто, − отбросив всю свою рациональность, в конце концов решила она и дала себе слово завтра же поговорить с хозяйкой дома.

Эмме при этом в первую очередь хотелось видеть глаза миссис Лесли. Что она станет делать, когда услышит о прежних гувернантках и молодой горничной? Примется водить взглядом по потолку, спрячет его в пол? Или накричит и прикажет не верить сплетням, предъявив разумное объяснение?

Однако завтрашним утром планам Эммы было суждено накрыться гигантским медным тазом. Сбор урожая давно закончился, закончились и приготовления земли к зимним посадкам. Эрнестина Лесли наконец-то могла вздохнуть с облегчением и немного развеяться, что она, в общем-то, и сделала, захватив с собой внучку и укатив в гости к ближайшим соседям.

Эмме оставалось только скорбно глядеть в окно. Хозяйка покинула «Шаттен-палатс» на добрые два дня, и прислуга, пользуясь кратким мигом свободы, разумеется, ударилась во все тяжкие. Дворецкий Итон Пол, правда, и без того имел по средам свободный день, а младший лакей Брэндон Тирли буквально сбежал из дому под предлогом срочной отправки почты. После обеда «Шаттен-палатс» по будням и так будто погружался в сон: все горничные разбредались по комнатам, а знающие грамоту лакеи предпочитали сидеть на кухне и читать газеты, однако сегодня в поместье все словно умерли.

Эмма ходила из угла в угол и не наблюдала ни одной человеческой души. Все слуги попрятались кто куда, как крысы перед ураганом, и мисс Морингтон овладело странное чувство. Её уже не в первый раз тянуло в комнату Гарри, однако раньше всегда что-то останавливало. Прислуга, Дрина, миссис Лесли. Сегодня не было никого, и её выдержка дала трещину.

Комнаты хозяев «Шаттен-палатс» располагались в правом крыле, и мисс Морингтон нередко слышала от прислуги, что спальня мистера Гарольда стоит открытой. Её убирали с собой тщательностью, но быстро, дабы не вызывать гнев хозяйки.

Эмма отыскала нужную дверь без труда. В мозгу словно что-то щёлкнуло, и наша героиня поняла, куда именно нужно идти. С первых секунд она с математической точностью определила, что эта комната принадлежала и до сих пор принадлежит Гарри. Сдержанная, но одновременно богатая, в коричневых и тёмно-синих тонах, спальня как нельзя лучше описывала его характер. Точнее, ту сторону характера, которую он демонстрировал людям. По крайней мере, в первые месяцы знакомства, пока не получал от этих людей то, что хотел.

Резной шкаф, широкая дубовая кровать, большое зеркало и два мягких кресла свидетельствовали о том, что этот человек любил комфорт и самого себя. Осмотревшись, Эмма распахнула шкаф и узнала кое-что из одежды Гарри. Сдержанные костюмы, два чёрных фрака и белоснежные сорочки с кружевными жабо во французском стиле висели на плечиках ровными рядами. Любая бы другая на месте мисс Морингтон наверняка бы вытащила наугад одну из сорочек и поднесла к лицу, вдохнула запах некогда любимого мужчины, а потом с горечью и сожалением убрала на место.

Но Эмма не стала ничего доставать. Любви к этому человек в ней уже давно не было, а, как только она узнала об его смерти, исчезла и ненависть. Гораздо больше Эмму влекло любопытство и чувство собственного достоинства, потому как она всё ещё была жива, а он гнил в могиле.

«Жаль, что все вещи Дороти убрали, − нехотя минуту спустя признала Морингтон. – Хотела бы я посмотреть, какие платья она носила в последние годы жизни. Наверное, исключительно французские. − Опять же несколько дней назад Эмма слышала, что Эрнестина Лесли приказала отнести всю одежду невестки на чердак. А вот вещи Гарри попросила оставить. Что ж, любимый сын и есть любимый…    

Закрыв шкаф, Эмма продолжила исследовать комнату дальше и подошла к длинному светлому столу. В беспорядке на нём лежали перья, а ещё стояли фарфоровые фигурки лошадей, слонов и собак.

Взяв в руку одну из статуэток, Эмма поднесла её к глазам. Это оказалась миниатюрная такса. В юности Гарри обожал охоту и до одури любил собак. Гораздо больше, чем людей. И как-то раз около десяти лет назад Луиза Уолмит подарила ему крохотную фигурки таксы. Гарри тогда радовался как ребёнок. Удивительно, но Эмма сейчас держала именно её, ту самую статуэтку.

− Кто здесь, чёрт подери?

Увлёкшись разглядыванием таксы, Эмма не заметила, как открылась дверь и в комнату кто-то вошёл. Поспешно оглянувшись, она увидела Дэвида Нортона. Небритого и лохматого, без пиджака, в одной рубахе и брюках. Сконцентрировавшись на Эрнестина Лесли, Дрине и слугах, Эмма совсем про него забыла. От волнения ладони её задрожали, миниатюрная такса выпала, ударилась об пол и разбилась на мелкие осколки.

− Кто здесь, чёрт подери? – раздражение в голосе мужчины усилилось. Глаза стали злее. Он поводил вокруг себя тростью и сделал несколько шагов вперёд.

Эмма прижалась спиной к столу и затаила дыхание. «Он совершенно слепой, и если я буду вести себя тихо, то он ничего не поймёт и решит, что ему почудилось».

– Это ты, Кирстен? Маленькая дрянь, опять примеряла шляпки моей невестки? Или ты, Брэндон? Снова думаешь продать что-то из вещей, за которыми никто не следит? Клянусь Богом, однажды я убью тебя за это, мерзкий ты крысёныш. Или… это ты, мама?..

Он сделал ещё шаг вперёд и почти коснулся пальцами её платья. Бежать было некуда, да и поздно. И она нехотя подала голос.

– Это я, мистер Нортон. Эмма Морингтон. 

– Какая ещё к чёртовой матери Эмма Морингтон? Впервые слышу это имя.

– Новая гувернантка Александрины. Вашей племянницы.

Лицо Дэвида приняло угрожающий вид, на скулах заиграли желваки, между бровей образовалась глубокая полоса.

– И какого дьявола вы забыли в комнате моего покойного брата?

Ладони у Эммы намокли ещё сильнее. Заходя в спальню Гарри, она никак не думала, что кто-то поймает её здесь с поличным. Более того, она была уверена, что её никто здесь не увидит. Ведь все из дома куда-то пропали. Поэтому она совершенно не знала, как поступить, и начала медленно подыскивать варианты к отступлению:

«Может, сказать, что я заблудилась? Искала библиотеку, а пришла сюда. Нет, не получится. Я живу здесь уже полтора месяца, и за это время неплохо выучила дом. Все это знают, и он тоже вскоре поймёт. Ну, что за невезение?!»

– Вы что, язык проглотили?

– Я… Я знала вашего брата. Давно. Нас познакомили на одном балу в столице много лет назад. Ваша мать сказала, что он умер, и я просто хотела почтить его память.

Как обычно Эмма не нашла ничего лучше, чем сказать полуправду.

– А… Вам стало его жаль, не так ли? Этот сукин сын был жутко порядочным, и вы решили по нему всплакнуть?

Дэвид вряд ли издевался, но слезинка из правого глаза Эммы всё равно выкатилась и плюхнулась на пол. Мисс Морингтон почудилось, что ей влепили знатную пощёчину. Такую по силе пощёчину, что с одного раза сбивает с ног.

– Я разбила одну из фигурок со стола мистера Гарольда. Простите, я не нарочно и готова возместить ущерб, – быстро проговорила она и, подхватив юбки, пронеслась мимо Дэвида к двери.

Лишь в середине коридора Эмма совладала с собой и буквально заставила себя перейти на шаг. Нельзя! Нельзя, чтобы кто-то из слуг увидел её бегущей по дому, словно деревенскую девчонку. Она не может подавать такой пример. Она женщина благородного происхождения! Пусть и живущая под чужим именем.

Поэтому вернувшись в свою спальню, она быстро заперла дверь, прижалась к ней спиной, а затем в отчаянии сползла на пол. Чувство, которое она так старательно гнала, вернулось. Нет, Эмму не страшило чудовище, о котором говорила Дрина, и со странностями Эрнестины Лесли она готова была мириться. Но сын Лесли, этот Дэш, одним своим видом сводил мисс Морингтон с ума. Одним стеклянным взглядом он пробирал её до костей. Ну вот зачем, зачем она пришла в «Шаттен-палатс» и встретилась с живой копией Гарри?

Около десяти лет назад

Их первое свидание прошло чинно и важно. Они шли вдоль аллеи из ясеней и говорили о живописи и литературе. Гарольд не позволял себе каких бы то ни было фривольностей, Луиза не смела даже взять его под руку. Главной темой их беседы были Чарльз Диккенс и Тициан. Гарольд уверял, что в доме его родителей имеется несколько полотен последнего, и восторженно пересказывал древнегреческий миф о Данае.

Не было пылких признаний в любви, не было коленопреклонений. Луиза и Гарольд просто шли рука об руку, ничем не привлекая к себе внимание прохожих. В тот день в парке гуляло много народа. Мужчины средних лет перешёптывались со своими жёнами или компаньонами по бизнесу, юные девушки бродили стайками – самые скромные в компании маменек, нянюшек и старших братьев.

В два часа пополудни мистер Нортон пригласил мисс Уолмит отобедать в ресторане на Риджент-стрит. Ресторан назывался «Виктор» и был французским. Франция в то время считалась дико модной, а потому «Виктор» пользовался огромной популярностью среди английской молодёжи. Гарольд заказал луковый суп и прованский салат с артишоками. Луиза выбрала антрекот и шоколадные пирожные, а после молодые люди пили кофе.

Их первый день прошёл спокойно. Когда стало темнеть, а в декабре, как известно, темнеет рано, Гарольд нанял экипаж и отвёз Луизу домой. На землю он сошёл вместе с ней и галантно поцеловал на прощание руку.

− Этот тот самый юноша, с которым ты вчера танцевала на балу? − спросила миссис Уолмит, принимая слегка влажную ротонду* дочери. Женщина не стала скрывать, что выглянула в окно, едва услышав, что к крыльцу гостиницы подъехала карета.

− Да, − несколько равнодушно отозвалась Луиза. Она всё ещё не была влюблена, хотя и начала питать к Гарольду некую симпатию.

− Он уже признался тебе в любви? Как скоро сделает предложение?

− Пока только во вчерашней записке, но, думаю, ждать предложения долго мне не придётся.

Одну за другой Луиза вытаскивала из головы шпильки, и золотистые пряди её волос падали на плечи изящными змейками. Кожа девушки была белой, как снег, на юных щеках цвели алые розы. Луиза не без восхищения рассматривала своё отражение в зеркале. Она отлично понимала, что с каждым днём становится всё красивее.

− Разложу-ка я карты на вас с ним, − сказала Гертруда и вытащила из верхнего ящика стола резную шкатулку чёрного цвета.

Старая колода лежала сверху. Ловкие руки подхватили её и принялись тасовать. Вверх-вниз, вверх-вниз, а затем выкладывать всё на том же столе идеальным, точно с помощью циркуля вычерченным полукругом.

− Что-то нехорошее в отношении тебя он замыслил, дочка, − через несколько минут ровным голосом объявила Гертруда. – Не вижу я свадебных хлопот и помолвки не вижу. Всё скрыто, как в тумане, словно все помыслы этого юноши лживы или переменчивы.

Проведя щёткой по волосам, Луиза сладко зевнула. Картам матери она не верила ни на унцию.

− Думаешь, твои предсказания правдивы? Колесо Фортуны, королева мечей… Где они были, когда отец отправлялся на ту охоту?

− В то утро я не раскидывала карты.

− А за день до охоты? За неделю? За месяц? Почему они не предупредили тебя?

Гертруда молчала. Луиза погладила висевший на шее чёрный кулон. Вряд ли тот содержал в себе что-то волшебное, однако был достаточно милым и, что самое важное, древним и дорогим. Единственная стоящая вещь в шкатулке её украшений.

− Но ведь ты-то что-то чувствовала, да? Потому-то и молила его не уезжать, − произнесла миссис Уолмит тихим голосом.

Луиза и правда в тот день что-то ощутила. Что-то нехорошее. Позже она назвала это чувство скорбью всего мира. Никогда прежде она такого не испытывала, а ведь отец уходил в контору каждое утро, но именно в тот день она желала, чтобы он остался дома. И даже преградила ему дорогу и повисла на шее, как маленькая, а он со смехом отстранил её и спокойно ушёл. А там, на охоте, случился этот удар…

− Пустое это всё. Предчувствия, знамения… Я не хочу, чтобы ты гадала на меня. Я в это не верю. Карты врут, читать надо по глазам.

На этом Луиза легла в кровать и погасила свечу.

***

А завтрашним утром ей пришло послание уже от Кэролайн. Вместе с Рикардо она звала мисс Уолмит покататься в карете по Лондону. Планов у Луизы не было, и девушка с радостью приняла приглашение. Правда, в одном из парков они встретили мистера Нортона, и Рикардо любезно предложил ему стать на их прогулке четвёртым. Гарольд согласился, и вместе они объездили все центральные улицы. Кэррин, по обыкновению, трещала без остановки о недавнем бале, нарядах и именитых гостях, её жених пытался спорить, а мистер Нортон почти безостановочно шутил.

Около полудня все четверо решили размять ноги и парами прошлись по Бейкер-стрит, заглянули в магазин шляп, поглазели на богатый выезд герцога Вестминстерского и опять выпили кофе в ресторане «Виктор». Вечером, когда Луизу отвозили домой, первым из кареты неожиданно выпрыгнул Риккардо и зачем-то подал ей руку. Она приняла его помощь, но при этом испытала лёгкое разочарование. Гарольд, которого Кэррин и Рикардо называли исключительно по фамилии «Нортон» либо «мистер Нортон», спустился третьим, но всё же успел коснуться губами руки Луизы. Пальцы его при этом задержались на её запястье дольше, чем того требовали приличия.

Ещё через два дня он пригласил её в оперу. Вместе с матерью. Достал билеты на «Прекрасную Розамунду» в партер, а в собственной ложе прямо над ними сидела Кэррин с родителями и Риккардо. Луиза была прекрасна, Луиза светилась от счастья и в дамской комнате резонно толкнула мать локтем в бок.

− Видишь, какой мистер Нортон заботливый. Вывел в свет нас обеих. И обеим подарил по букету цветов.

Гертруда молчала. Она не бросила карт в угоду дочери, и эти карты не сулили ей ничего хорошего.

Так рождественские каникулы Эммы и пролетели. В прогулках по парку, катаниях в карете и походах в театр. В последний день Гарольд пришёл в меблированные комнаты мадам Риггз с визитом к миссис Уолмит. Та пригласила его на обед в свою гостиную в благодарность за «Прекрасную Розамунду». Втроём с Луизой они пили чай, обсуждали погоду, новое платье Кэррин и актрису, исполнившую в опере все главные женские партии. Четверть часа спустя Гертруда вышла в общий холл под крайне благовидным предлогом: она сослалась на срочное желание видеть горничную, хотя на самом деле решила дать молодым провести несколько минут наедине. Миссис Уолмит, несмотря на карты, не переставала питать надежду на то, что Гарольд Нортон позовёт её дочь замуж.

Луиза же, едва шаги матери перестали быть слышны, дала волю слезам. Нет, не нарочно: она вовсе не собиралась устраивать представление, но жестокая действительность оказалась сильнее её.

− Сегодня наш последний день! Завтра мне придётся вернуться в пансион. И я больше вас не увижу. Если только летом…

− Боюсь, настолько длинную разлуку мне не пережить, − несколько смущённо произнёс Гарольд. – Я привык лицезреть вас ежедневно.

− Что же нам в таком случае делать?

− Я небогат, но я найду решение! Моя милая, моя несравненная Лу! Верьте мне! Я клянусь, что всё между нами устрою.

В тот день он впервые назвал её так. Лу. Вслух, а не в записке. И Луиза попалась. Птичка угодила в ловко расставленные силки. Именно в ту минуту она и влюбилась. Из-за его обещания. Его слова для неё были сродни предложению руки и сердца. Потому-то она и не стала возражать, когда он обжёг её губы первым поцелуем. Она искренне считала, что он попался подобно ей. Что угодил в её сети и теперь поведёт под венец.

Луиза была слишком влюблена, слишком наивна и слишком неопытна. А ещё она искренне считала, что мужчины всегда сдерживают свои обещания. Это её и погубило.

_______________________________________

*Все знают ротонду как круглое здание под куполом и обычно с колоннами. Однако данное слово имеет ещё одно значение. Ротонда − это разновидность женской верхней одежды, что-то вроде плаща. В моде такие плащи были в XIX веке. Именно садовые павильоны-ротонды и подарили название данному виду одежды. Ротонды шили длинными, без рукавов, так что дама была заключена в такую одежду, как в то самое здание))  Ну а для удобства в них делали прорези для рук.