В тени рябины

Время остановилось. Застыло вместе с запёкшейся кровью, заливающей золотые плиты Осеннего зала.

Я смотрел на фэйри, что всего минуту назад кружила меня в вихре танца, чья улыбка сияла ярче хрустальных люстр, а сияющие небесным-голубым глаза лучились весельем. Теперь в её пустых, подёрнувшихся белой плёнкой глазах отражалась только холодная вечность — они слепо смотрели на то, что осталось от обрушившегося расписного потолка. Крошка извёстки сыпалась на волосы, мелкая каменная пыль, пахнущая вековой древностью, забивалась в глаза, которые начинало нещадно жечь. А я не мог даже моргнуть. Я стоял на четвереньках над трупом фэйри, вросший в пол, парализованный ужасом посреди десятков тел тех, кто всего пару минут назад считал себя бессмертными.

Зал Осеннего бала, ещё недавно сверкавший червонным золотом и багрянцем листвы, теперь был залит алым — цветом, который не принадлежал ни одному из Дворов. Только смерти.

— Милорд!

Голос. Живой голос в этой могильной тишине полоснул по нервам острее ножа, и я с трудом оторвал взгляд от погибшей женщины. Сквозь плотную, искрящуюся в лучах закатного солнца завесу пыли ко мне пробиралась фигура.

— Слава Котлу, вы живы! — Сильные руки подхватили меня под локоть, помогая устоять на ватных ногах, и я узнал советника. Советника отца. Точнее, теперь уже моего советника.

Он резко, почти грубо отвернул меня от тел родителей, но слишком долго вглядывался в остекленевшие глаза отца и застывшую маску ужаса на прекрасном лице матери. Их лица выжгло на моей роговице, и даже, когда зажмурился, пытаясь выдавить из себя это видение вместе с соленой влагой непролитых слез, я видел эту картину.

— Не смотрите, милорд, — голос советника дрогнул, а рука повлекла вперёд, к свету, к спасительному глотку свежего воздуха, что дул из разбитых дверей.

Мы шли сквозь кошмар. Ноги ступали по хрустящему стеклу и мраморной крошке. Мимо нас проплывали картины, которым место в самом Котле. Леди Розалинда, гордость Осеннего двора, замерла, уткнувшись лицом в хрустальный кувшин с пуншем. Я не сразу понял, что её изящное тело… не цельно. Вторая половина лежала на лорде Киллиане, чья голова была скрыта за крупным булыжником, из-под которого растекалась тёмная лужа. Лорд Риралион, великий воин, застыл в предсмертном броске. Его рука тянулась к спасительному выходу, а за ним, по полу, тянулся кровавый шлейф.

Советник почти протолкнул меня сквозь последнюю плотную пелену пыли наружу, в бархатные сумерки Осеннего сада, и в этот момент произошёл ещё один толчок.

— Милорд!

Земля ушла из-под ног, а в спину ударили сильные руки, швырнув меня на пожухлую траву. Я кубарем покатился по земле, обдирая ладони об обломки здания, и тотчас вскочил, отбегая прочь. Вовремя. Осенний бальный зал вздохнул в последний раз и рухнул, погребая под собой и моего советника, не успевшего выскочить, и всех, кто ещё минуту назад называл себя элитой Сидхе. Гулкая тишина, наступившая после грохота, оглушила сильнее взрыва.

Холод. Ледяной, первозданный ужас пробрал меня до самых костей с осознанием. Я понял не сразу, а только сейчас, глядя на дымящиеся руины. Те, кто навечно остался в этом каменном мешке, были не просто фэйри — это были столпы мироздания. Короли и королевы величайших дворов: Лета, Весны, Осени, Ночи, Утра, Дня... Я снова увидел перед собой пустые глаза той, что танцевала со мной. Королева Благого Двора. В последний миг, когда рухнула первая колонна, она оттолкнула меня и заслонила собой, приняв удар на свои хрупкие плечи.

Её муж, Король Благого Двора, лежал рядом с Владыками Неблагого. Они погибли в попытке наложить общее защитное заклинание. Руки, что плели великие чары, оказались раздробленными и размозжёнными. На них, протянутых в надежде на спасение, пришёлся первый удар. Магия не сработала. Почему?

Тяжело дыша, я поднял собственные дрожащие ладони к глазам. Сосредоточился. Вдох-выдох. Направил потоки силы к кончикам пальцев, призывая свет, искрящуюся пыльцу, что была моей сутью…

Ничего.

Пустота.

— Давай же! — в бессилии мой голос сорвался на отчаянный рык, брошенный в равнодушную пустоту.

Я попробовал снова. Снова. И снова. Всё та же звенящая пустота внутри, где всегда бурлил океан силы.

Точно как в далеком детстве, я начал вычерчивать в воздухе замысловатые знаки, которые уже сотню лет были мне не нужны. Бесполезно. Тогда я прибег к древнему, забытому ритуалу — использовал кровь. Пальцем смахнул запекшуюся корку с виска, но под ней оказалась лишь розоватая влага, смешанная с пылью. Тогда я прокусил подушечку мизинца, являя искрящуюся золотой волшебной пыльцой каплю. Повинуясь инстинкту, я взмахнул рукой, окропляя воздух своей сутью, призывая магию откликнуться на зов крови.

Бесполезно.

Я уже искусал все пальцы, на коже затягивались тонкие шрамы, сменяясь новыми ранками. Я почти вывихнул руки в безумных, отчаянных пассах, с хрипом выплевывая в ночь проклятия, как вдруг на мое плечо тяжело легла ладонь.

— Отец! — меня захлестнула дикая, иррациональная надежда.

Я резко обернулся, по привычке вскинув голову вверх, чтобы встретиться взглядом с высоким родителем, но тот, кто стоял передо мной, был моего роста. Надежда погасла, оставив после себя горькое, раздраженное пепелище.

— А, это ты…

Радость от встречи с живой душой сменилась глухой, липкой досадой. Ну почему из всех, кто был на балу, кому суждено было выжить, судьба выбрала именно его? Моего навязанного родителями «друга», общество которого я всегда сносил лишь из вежливости.

— И я рад тебя видеть, — отозвался он. В его голосе, низком и спокойном, отчетливо слышалось то же самое раздражение от встречи со мной. По крайней мере, в этом мы были единодушны. — Пошли.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал вглубь Осеннего сада, туда, где вековые дубы смыкали свои кроны в непроглядный шатер. И только тут я заметил. В его руке плясал огонек факела. Обычного, трескучего факела, работающего на масле и фитиле, а не на магии.

— Погоди! — я догнал его, хватая за рукав. Голос срывался, в голове роились вопросы, требуя немедленных ответов. — Вдруг там кто-то ещё есть? Вдруг кто-то выжил? Почему магия не сработала, скажи? У тебя она тоже пропала? И куда мы вообще идём?

Мой друг устало вздохнул, но не замедлил шаг, наоборот, прибавил ходу, словно желая поскорее добраться до цели и избавиться от моего общества. Впрочем, я его прекрасно понимал.

— Если бы там был хоть кто-то живой, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь, — ты бы не стоял там один и не выл на весь двор, как раненый зверь. Я был уже на полпути к Светлейшему чертогу, и то услышал твои завывания.

— Но вдруг кому-то нужна помощь? — упрямо повторил я, чувствуя себя глупо.

— Наши раны затягиваются моментально, — отрезал он, и острый стыд обжег меня изнутри. Мои собственные ссадины уже зажили, не оставив и следа. Я должен был понять. — Если никто не поднялся, значит, они мертвы.

— Но Короли и Королевы… — начал было я, но он резко оборвал меня:

— Они такие же фэйри, как мы с тобой. — В его голосе прорезалась сталь. — Магия — не спасла их от смерти. Сегодня это доказали все.

— Но почему?!

— А я откуда знаю?! — вдруг неожиданно громко и злобно рявкнул он. Резко развернулся ко мне, и в свете факела я увидел его лицо, искаженное не только гневом, но и тем же липким, животным страхом, что жил в моей душе. Он шумно выдохнул, потер переносицу, прогоняя напряжение. — Прости. Я не знаю. Что-то случилось. Что-то страшное. И есть только один, кто способен дать нам ответы.

Я посмотрел в ту сторону, куда он держал путь. Туда, где за живой изгородью из терновника начиналась Священная роща, а в её сердце бился источник жизни — Дворец Матери-Прародительницы, Светлейший чертог.

— Мать-Прародительница? — одними губами прошептал я, боясь произнести это имя громко.

— Мать, — эхом отозвался он и, снова развернувшись, решительно шагнул в темноту, унося с собой единственный свет в этом мире, погрузившемся во тьму.

Площадь перед Светлейшим чертогом напоминала рой пчел в самом сердце цветка белладонны. Тысячи фэйри, тех, кто ещё вчера казался воплощением грации и величия, сейчас стояли, прижавшись друг к другу, как испуганные дети. Повсюду — обеспокоенные лица, потрёпанные наряды, у многих — даже со следами крови. Крови, которой не должно было быть на бессмертной коже. Кто-то прихрамывал, кто-то судорожно прижимал ладонь к виску, кто-то баюкал сломанную руку. Ни от кого не исходило мягкое сияние магического света. Ни один светлячок не заплясал над головами, чтобы разогнать мрак. И среди сотен, тысяч собравшихся — ни одного расправленного крыла.

И главное — то, что резало глаз сильнее любых ран — фэйри Благого двора стояли вперемешку с фэйри Неблагого. Тёмная кожа, что впитывает свет звёзд, почти соприкасалась со светлой, что сияет в лунных лучах. Почти. Между ними всё ещё оставался невидимый зазор — привычка, въевшаяся в кости за тысячелетия вражды, но сегодня никто не выказывал недовольства. На всех лицах читался один и тот же приговор — безумный страх, что заставляет даже бессмертных вспомнить, что они всего лишь пыль на ветру вечности.

Мы пришли одними из последних. Протискиваться сквозь это море тел не было ни сил, ни желания, поэтому мы вскарабкались на пустые бочки у самой дальней стены. Я уже открыл рот, чтобы приказать ничтожеству, навязанному «другу» расчистить мне дорогу, напомнить, кто я такой, но в этот самый миг тяжёлые двери на балконе распахнулись.

Площадь замерла. Не постепенно, не волнами — мгновенно, будто на тысячи фэйри разом наложили чары молчания.

На балкон, тяжело ступая, вышла фигура в тёмном балахоне. По толпе пробежал благоговейный шепоток, в котором, однако, сквозила острая тревога. Почему в час величайшей нужды к своим детям вышла не Мать-Прародительница, чей голос ласкает слух, как журчание первого ручья? Почему вышел только Её Оракул?

Фигура скинула капюшон. Многие охнули: Оракул не каждый день являет своё лицо, а я, как и каждый раз, задержал дыхание на миг, боясь, что он рассыпится в пыль. Иссохшее, сморщенное, похожее на кору древнего дуба лицо. Для фэйри это немыслимо: мы не стареем. Но Оракул… Он видел рождение мира. Видел, как умирали звёзды. Помнит самый первый вдох Сидхе.

Он поднял руки, и даже ветер замер, прижавшись к земле.

— Дети! — проговорил он, и даже я, находясь на окраине площади, услышал его.

Его голос проник в мою голову, разлился по венам, заморозил кровь. Я знал, что сейчас Оракула слышат все, даже те, кто ушёл в мир людей — развлекаться на их дурацкой войне, пить их боль и страх, как самое изысканное вино.

— Вы чувствуете это? — голос его стелился над площадью, как дым. — Тишину.

Я прислушался, влекомый его словами. И вдруг действительно услышал. Гул танцев, жизни, магии неотрывно сопровождал мою жизнь. Но сейчас мир будто застыл.

— Земля перестала петь. Вода замерла, иссохла. Воздух перестал дышать с нами в такт. Тишина звенит в ваших ушах. Она давит на виски. Это не просто тишина. Это пустота. Там, где билось сердце мироздания, теперь зияющая дыра. Там, где горел свет, остывают угли.

Он поднял руку — иссохшую, дрожащую.

— Мать мертва.

Площадь выдохнула. Один звук — тысяча разбитых сердец. До меня не сразу дошло сказанное, и я практически не осознавая себя, продолжал слушать, пока моё собственное сердце дало трещину, и из него потекла тягучая смола.

— Четыре года в мире людей длится их кровавая, бессмысленная война. Война, где железо, рождённое в недрах земли, пронзает такие же бренный тела. Война, где они рубят деревья, не слыша их крика, и сжигают поля, не чувствуя боли травы. Многие из вас приходили туда. Развлечься. Понаблюдать. Вы шептали советы полководцам. Вы помогали им выбирать, кого убить сегодня, а кого оставить на завтра. Вы плясали в госпиталях под стоны умирающих, пили их боль, как нектар, опьяняясь чужим страданием. А они называли это удачей. Судьбой. Божьим промыслом.

Фэйри рядом со мной облегчённо выдохнул и довольно ухмыльнулся, припоминая, видимо, сколько душ успел сгубить за эти четыре года. Я лишь краем уха слышал о той войне — мне было не до смертных, когда меня готовили к великому.

— Я не корю вас, дети мои. — Оракул склонил голову, и в этом жесте мне почудилась бесконечная усталость. — Такова наша природа: мы — тени, что питаются светом и тьмой людских сердец. Но равновесие, которое Она держала столько лет, сколько звёзд на небе, рухнуло. Чем больше сделок мы совершали с людьми, чем больше клятв давали и принимали, тем больше магии утекало сквозь пальцы. Мать из последних сил удерживала эти потоки, латая дыры собственным естеством.

Теперь по толпе пробежал уже не шепоток — волна ужаса. Я и сам похолодел. Кажется, мало кто понимал, насколько опасны для нас походы в мир людей. В обычные времена мы сторонились смертных, как чумы, бывали десятилетия, когда не совершалось ни одной сделки, но эта война… Она всё изменила. В поисках силы, в поисках хоть капли надежды переломить ход бойни, люди начали достукиваться до нас. Они открыли порталы. Звали. И мы пришли. Мы всегда приходим, когда нас зовут.

— Она ушла туда за вами. — Голос Оракула дрогнул — впервые за всю мою жизнь. — Туда, где люди играли в богов. Одна. Без армии. Без магии. Без защиты. Она пошла вернуть то, что мы потеряли. Вернуть равновесие. И люди…

Толпа затаила дыхание. Я слышал, как бьётся собственное сердце. Слишком часто. Слишком испуганно.

— Они забрали её. — Каждое слово падало в тишину, как камень в омут. — Её свет. Её силу. Её кровь. Её жизнь.