В юрисдикции тирана, или Галя делает массаж

В юрисдикции тирана или Галя делает массажТиро Томое

Пролог

Тишина в кабинете давила на уши.

Стас ещё был на выезде – работал над восстановлением нашего самого сложного пациента на моей памяти. Кирилл Шумелов, мальчишка двадцатилетний, попал в аварию и…в общем, всё очень и очень сложно. Врачи уже на нём крест поставили, когда родители Кирилла вышли на Стаса.

И теперь, вот уже пять месяцев, мы всей командой возвращаем его к самостоятельной жизни.

Сегодня важный день для всех. Вместе со Стасом к Кириллу поехала Лена – наш афазиолог-логопед. Она проведёт своё малопонятное тестирование и по результатам станет ясно, вернётся речь к мальчишке или же…

А вот об этом думать не хотелось.

Я суеверно скрестила пальцы на руках и поплевала во все стороны, чтобы отвести беду. Постучала по деревянному столу, а потом ещё и по голове, на всякий случай.

Всё будет отлично. Пацан боевой, всё у него получится.

Уж если Шумелов, вопреки прогнозам врачей, начал самостоятельно садиться на кровати и даже шевелить пальцами на ногах, то и вернуть речь у нас получится.

Тем более, специалиста лучше черноглазой Лены я ещё не встречала.

Оплевав и обстучав на удачу всё вокруг, я вернулась к заполнению карт. Стас не только реабилитолог от бога, но ещё и немного бюрократ от дьявола, требующий скрупулёзного заполнения всей документации. И я с ним согласна.

Бумаги должны быть в идеальном, просто безукоризненном порядке.

Просидев, скрючившись, часа два над клавиатурой, я с кряхтением выпрямилась и размяла затёкшие пальцы. В глазах уже двоилось от бесконечного потока чёрных символов на белом фоне. Тупо ныл висок.

Так, хватит. Надо передохнуть и выпить чашечку кофы или какавы. Короче, любой быстрорастворимой горько-сладкой жижи из пакетика. Иначе я просто отключусь прямо тут – лицом в клавиатуру.

Делая шаг к столу с вкусняшками, я внезапно покачнулась. Ойкнула, возвращая равновесие. Зрение затянуло чёрной пеленой, но всё тут же схлынуло, оставив после себя пёструю рябь перед глазами и лёгкое чувство тошноты, как бывает, если пропустить обед.

А я пропустила. И не только обед, я ещё и на завтрак как-то подзабила, ограничившись чашкой жидкого чая и несвежей булочкой. Для вечно спешащих в вестибюле клиники стоит вендинговый аппарат, со всякими снеками и прочими кусочками пищи, упакованными в полиэтилен. Вот оттуда и была моя чёрствая закуска со вкусом пенопласта.

Может траванулась булочкой-то?

Да нет, засиделась-затекла, да ещё и оголодала. В мои-то пятьдесят с копейками лет сидеть в одном положении больше получаса строго запрещается. Я всё время об этом забываю и сижу, а потом шатаюсь, как таракан под дихлофосом.

— Блин, Петровна, — поругала я сама себя, — ну, говорил же тебе Стас, что вставать из-за компа надо каждые тридцать минут и слегка разминаться! Так, нет же! Сидишь, корова вялая, пятую точку рассиживаешь!

Я щёлкнула кнопку чайника, оторвала зубчатый краешек пакетика и высыпала содержимое в чашку. Запахло дерьмовой смесью кофе и дешёвых сливок, которые мы упорно закупали, несмотря на наличие новой кофемашины, которая так и стояла не распакованная со дня покупки. Чайник к этом времени уже зашумел.

Внезапно распахнулась дверь и в кабинет ввалился сияющий Стас, а за ним неспешно зашла донельзя довольная Лена. Замыкал шествие Егор – второй массажист.

Первым и единственным, до недавнего времени, была я. Пока руку не сломала. На коньках решила покататься, дура. Рука давно зажила, но работать по профилю я ещё не могу и вот теперь сама являюсь пациентом Стаса, параллельно работая на половине ставки в качестве секретаря.

— Петровна!!! – громкий крик Стаса острой болью отозвался в голове, я поморщилась, — Петровна, если бы ты знала, какие у нас новости.

Бум! Бум! Откликнулся висок. Я потёрла его дрожащими пальцами.

— Подожди, Стас, — встревоженно проговорила Лена, — Галина Петровна, вам плохо?

— Я…— язык вдруг стал тяжёлым, толстым, неповоротливым, — я…

Щёлкнул, отключаясь, закипевший чайник. И что-то щёлкнуло в голове.

Острый кинжал вонзился в мозг и тут же исчез. В голове словно разлился кипяток, обжигая и захлёстывая волной боли. Зрение мигнуло и отключилось.

Издалека донёсся испуганный крик Стаса:

— Петровнааа!!! Егор, качай…

Через секунду погасли все звуки, исчезла боль и меня куда-то понесло, ласково укачивая на уютных волнах.

****

Апчхи!!!

Удушливо сладкий аромат щекотал ноздри, отчего нестерпимо хотелось чихать.

А-апчхи!!! Чхи-апчхи!!

Да что такое! Чихотка какая напала, спасу нет! Я потёрла нос и попыталась открыть глаза. Не вышло. Что-то мешало.

— Стаас! Лена! Егор! – слабо позвала я.

Никто не откликнулся. Куда все подевались? И почему так душно?

Прислушалась.

Кто-то надрывно рыдал, но тихо, явно зажимая рот платком или ладонью. Едва различимо звучал мерный напев, чем-то похожий на молитвы.

Ничего не понимаю!

Очередная попытка открыть глаза не увенчалась успехом. Ладонью прикоснулась к лицу…и обнаружила на глазах что-то гладко-металлическое, круглое.

Это ещё что за гадость?!

Схватила это «что-то», крепко зажала в руках, и, наконец, сумела открыла глаза.

Уф!

Вокруг царил мягкий полумрак. Села. Проморгалась…

Балдахин?!

Откуда в клинике балдахин?!

Огляделась и совсем ничего не поняла.

Вся кровать и половина моего тела, наряженного в длинную белую сорочку, была завалена цветами.

Так вот откуда запах!

Ну, Стас! Ну, паразит!

Знает же, что на половину этого цветочного магазина у меня стойкая аллергия! Вот и лежу, чихаю!

Хотя…от такого количества цветов у меня бы уже отёк Квинке начался, а я просто пару раз чихнула…

Ерунда какая-то.

Бездумно разжала сведённые пальцы. На ладонях красовались две большие монетки яркого жёлтого цвета.

Чего?!

Зачем мне на глаза положили монеты?

Монеты соскользнули с ладоней и исчезли в россыпи ярких лепестков.

Ага! Очередной розыгрыш от Стаса! Сплохело мне в клинике, он давление нормализовал, а потом уложил в койку и повеселился, намекая, что в следующий раз, если не буду таблетки вовремя пить, мне не только монетки на глаза положат, а ещё и гроб подарят.

Ну, зараза! Я ему сейчас устрою!

— СТА-А-А-АС! – во всю глотку завопила я, — я тебя придушу, паразита! И не посмотрю, что ты начальник!

За плотно задёрнутым балдахином что-то громко брякнуло, разбилось, наступила зловещая тишина. А затем…

—АААААА!

Дружный истеричный крик, топот множества ног, грохот падающей мебели…

Да что там происходит?

Я начала стряхивать с себя цветы, чтобы выбраться из этого удушливого склепа, но их было много. Очень много.

Внезапно плотная ткань балдахина распахнулась. Под полог хлынул поток яркого света, от которого я на время ослепла. Я прикрылась рукой, защищаясь, прищурилась…зрение медленно возвратилось.

В ярком свете возник силуэт крупного, широкоплечего мужчины. Он взволнованно вскрикнул, театрально схватился за сердце и, полуобернувшись, словно его слова предназначались тем, кто находился вне моего поля зрения, громко, но как-то фальшиво, простонал:

— Любимая! Ты жива!!! Это была ошибка! Лекарь ошибся!

Голос у него был как у оперного певца: бархатистый, глубокий, хорошо поставленный драматический баритон.

Я, опешив от происходящего, тупо пялилась на точёный профиль мужчины, пытаясь понять, что происходит, когда пришелец вдруг нырнул под балдахин, опустился коленом на кровать, опёрся одной рукой и уставился на меня, что-то беззвучно шепча чувственными губами .

— Здрасьте, — ляпнула я, разглядывая породистое лицо мужчины.

Он был красив. Безупречно красив породистой, холёной красотой. Прямой нос, жёстко очерченный подбородок, высокие скулы, миндалевидные глаза.

Прям красавчик из моих юношеских мечтаний! Эх, где мои тридцать лет? Уж я бы с таким быстренько замутила и ух! чего устроила!

Вдруг красивые черты мужчины исказились. По лицу прошла судорога. Злая. Ненавистная. Он оскалился, протянул руки ко мне, сгрёб за грудки и, приблизив своё лицо, угрожающе прошипел:

— Выжила, тварь! Только попробуй хоть слово сказать и в следующий раз…

Что будет в следующий раз, я узнать не успела. Потому что тупо грохнулась в обморок.

Дорогие читатели!

Это вторая книга литмоба "ПОПАДАНКА_ПОД_ПРИЦЕЛОМ"

вас ждёт ещё целых восемь историй в жанре бытовое фэнтези!

Чтобы не пропустить новые главы и анонсы следующих историй - подписывайтесь на автора, добавляйте книгу в библиотеку и, конечно, зажигайте звёзды!

Жду вас в комментариях!

ПРИЯТНОГО ОТДЫХА!!!

Глава 1

Припадочного красавца звали Алек Юзеф, князь Радвилл- Камендаш. Для домашних – Алек. Для меня – супруг мой.

Я Мария Кариэтта, княгиня Радвилл- Камендаш, в девичестве Гризенгаль – дочь очень богатого торговца и простолюдинка.

Вот эта вот неожиданная информация появилась в моём разуме в тот самый момент, когда «супруг мой» схватил меня за грудки и пожелал доброго здоровья. В смысле – пришибить меня угрожал, гадёныш породистый.

Ну, а как иначе можно истолковать его слова?!

Не знаю, что было более неожиданным. Понять, что вот этот вот холёный красавчик с чего-то является моим законным супругом, или осознать себя в юном хрупком теле несчастной девушки, ставшей заложницей амбиций собственного отца и карточных долгов князя Алека?

Наверное, всё вместе.

Так вот, сознание моё, ошалев от радостных новостей, решило вырубить меня, пока само не разберётся с ситуацией.

А может и не сознание это было вовсе, а заботливое подсознание, которое хранит нас – людей и человеков – с незапамятных времён. С тех самых, когда мы лохматыми неандертальцами по пещерам скитались.

Три дня я, то проваливалась во мглу собственного сознания, металась на простынях и кричала. То, придя в себя, безучастно взирала на богато убранную комнату.

Единственный человек, который неотступно был рядом – это маленькая пухленькая девушка. Её тревожный взгляд я ловила, когда ненадолго приходила в себя.

Тут же мокрая тряпка оказывалась на моём лице, бледная от переживаний девушка торопливо обтирала меня и пришёптывала чуть слышно:

— Вот и проснулась, княгинюшка. Вот мы сейчас тебя оботрём, всё полегше станет. А потом мы выпьем горяченького бульона…я специально курочку трёхлетнюю приказала освежевать. С корешками, с травками долгонько варила, как бабка меня учила.

Я терпеливо сносила её ухаживания и дурацкое обращение «княгинюшка», надеясь, что всё происходящее это просто сон. Послушно глотала пару ложек бульона и снова проваливалась во тьму.

На четвёртый день, ранний рассвет принёс мне исцеление.

Разум мой, потягиваясь, как сытый кот, удобно разместился в чужом теле. Распаковал всю информацию, подтянул чужую память, которая теперь пыталась мне что-то показать, и вернул меня в бытиё.

Заботливый, зараза.

Лёжа в кровати и вспоминая последние минуты своей привычной и любимой жизни, я с каким-то равнодушием поняла, что произошло.

Бомба замедленного действия, которая тикала в моей шальной голове последние двадцать пять лет, наконец, отсчитала последние секунды и взорвалась.

Аневризма артерии головного мозга.

Лютая бессимптомная гадость, обнаруженная совершенно случайно, а в моём случае ещё и не операбельная.

М-да, знала я, что рано или поздно это произойдёт, а всё равно – неожиданно и неприятно. Я даже не удалила из компьютера историю посещений, да и на море не съездила в последний раз. Такую путёвку уже присмотрела…эх!

Только одно меня если не пугало, то очень удивляло – как я, Тулина Галина Петровна пятидесяти двух лет от роду, оказалась в теле юной барышни? Это что ещё за посмертие такое странное? Кто так крутанул колесо Сансары, что меня вынесло, не пойми куда?

Кто из нас двоих – я или эта несчастная девочка – не выполнили главное предназначение своей жизни? Кто из нас соль в поезде не передал? Для чего всё это подселение в коммуналку из живого человеческого тела? И где сама девчушка? В смысле, душа или разум…где её сознание?

Заботливый разум, вальяжным котом развалившийся в голове, как-то не давал мне ответа, предлагая самой разобраться в проблеме.

А и разберусь! Если и не разберусь, то хотя бы постараюсь выжить, что при наличии припадочного мужика под боком, который явно не любовью ко мне пылает, ой, как не просто!

Зря меня, что ли, в новое тело закинули? Выживу, обязательно выживу.

Первым делом следовало проверить функции моего нового обиталища. Люди, которые в коме были, и то не сразу могут полноценно управлять своим телом, а тут вообще – тело чужое, разум чужой…как там винтики со шпунтиками соединились? В смысле базальные ганглии, мозжечок и моё сознание.

Не хотелось бы дёргаться при ходьбе, как болванчик на заднем стекле машины.

В комнате, на моё счастье, было пусто. Суетливая девушка убежала куда-то по своим делам. Видимо, пошла сварить новый бульон и принести свежей воды для умывания меня болезной. Это хорошо, значит, никто не сможет помешать моим экспериментам.

Первым делом я попыталась сесть. Получилось, хоть и не без труда. Вытянула руки перед собой. Пошевелила пальцами. Согнула руки в локтях, разогнула.

Работают и повинуются!

Дальше больше. Откинула одеяло, осторожно спустила ноги на пол. Почувствовала гладкость и прохладу деревянного пола. Есть!

Чувствительность превосходная!

Сжала и разжала пальцы на ногах, крепко поставила стопы и рывком поднялась с кровати.

Да!

Ой!

Брякнулась обратно на кровать.

— А потому что думать надо, Петровна, когда после долгого лежания с кровати встаёшь, — мысленно поругала я сама себя, — кто ж так скачет? Какая голова это выдержит?

Естественно, после такой горячки и всех этих странностей с перемещением сознания, моё резвое подпрыгивание привело только к одному – в глазах потемнело, заколотилось сердце, закружилась голова и я потеряла равновесие. В народе говорят – маяк словила. Вот я и словила. Ну, ничего, умнее буду.

Я отдышалась. Упёрлась ладонями в мягкий матрас и ме-едленно поднялась на ноги.

Вот теперь хорошо!

Сделала несколько шагов, привыкая к новому телу. Покрутила шеей. Присела пару раз…

Вердикт – винтики и шпунтики встали, как должно. Я и это тело единое целое. Только слабость сильная. Оно и не мудрено. Так температурить три дня – никакой организм не выдержит.

Непривычно, но жить можно.

Я медленно, чтобы не спровоцировать очередной маяк, прошла к окну, отдёрнула тяжёлые занавеси и распахнула створки.

В комнату ворвался изумительнейший свежий воздух, наполненный солнечным светом, ароматом цветов и пением голосистых птиц.

Я с наслаждением вдохнула, задержала дыхание и выпустила застоявшийся в лёгких воздух. Сразу стало легче, словно вместе с этим выдохом из меня ушла болезнь.

Прислушалась к себе. И впрямь, легче стало.

Уже более уверенно облокотилась на подоконник и выглянула в окно. Надо же понять, где я нахожусь.

Глава 2

Находилась я, судя по высоте, где-то на уровне второго-третьего этажа. Вид из моего окна был просто восхитительный!

Огромный, уходящий вдаль, ухоженный парк. Опрятные дорожки, посыпанные жёлтым песком, петляли между безупречно подстриженных кустов. Деревья, аккуратные, словно головы первоклассников на школьной линейке, росли через равные промежутки, наверное садовник, прежде чем высадить саженцы, чётко выверял расстояние между ними. Изящные статуи – белоснежные, как сахар – томно изгибались под сенью деревьев.

Вдалеке звонко бил фонтан, раскидывая в стороны прозрачные струи воды. Солнечные лучи танцевали в водяных капельках, преломлялись и рождали маленькие радуги.

— На удачу, — прошептала я, разглядывая очередную новорожденную радужную малютку.

Тело откликнулось светлой радостью. В памяти всплыли мутные образы маленькой собачки, которая резвилась в окружении порхающих бабочек. Улыбающаяся девушка, в которой я признала ту заботливую деву, которая кормила меня бульоном. И имя всплыло – Грета.

Вдруг снизу раздался крик какого-то неведомого зверя. Пронзительный, бьющий по ушам вопль вклинился в лёгкую красоту парка и песни птиц.

—Кра – ка-крааа!!!

От неожиданности я отпрянула от окна, резко опустилась на корточки и прижалась к стене, настолько резкий и противный был звук. Жуткий, словно крик восставшего мертвеца.

С надеждой подождала воспоминаний, но ничего не приходило. Или этой гадости раньше не было, или Мария Кариэтта не помнила орущую страсть.

Кое-как успокоившись, я отважилась выглянуть вниз. Трясущимися руками уцепилась за подоконник, перегнулась и…

— Да ладно! – только и смогла сказать я.

Во истину – у страха глаза велики!

По зелёной траве прохаживался величественный павлин. Он важно вышагивал, волоча за собой длинный сложенный веером хвост, и гордо поглядывал по сторонам. Потом вытянул вперёд шею и издал тот самый звук, холодящий душу.

—Кра – ка-крааа!

Павлин, прооравшись, распахнул свой царский хвост и направился к фонтану, оставив меня в лёгком очумении.

Вот ведь странная вещь, чем ярче птица, тем гаже содержимое. Малюсенький серый соловей или чёрный певчий дрозд выдают такие песни, что сердце сжимается и душа взлетает к небесам. А яркий павлин или золотистый фазан – кричат, как крокодилы с голодухи.

Как иронична природа, однако.

Проводив взглядом важную птицу, я решила бросить последний взгляд на парк. Попытаться оценить то место, где я оказалась. Пялилась, пока не устали глаза, но так и не поняла в какой временной отрезок я попала. Радовало то, что всё было чистое и ухоженное.

— Главное чтоб не чума с холерой, инквизиция и прочие маленькие радости Средневековья, — загадала я.

Постояв ещё немного, я наконец решилась на то, чего страшилась, честно говоря. Посмотреть на новую себя. Оценить товар лицом, так сказать.

Зеркало, точнее туалетный столик, стоял по правую сторону кровати. Я, отвернувшись, чтобы не видеть себя раньше времени, осторожно уселась в лёгкое кресло без боковых спинок. А затем стала рассматривать содержимое многочисленных ящичков.

Надо сказать, драгоценностей у меня – то есть у Марии Кариэтты – было не особо много. Зато всяких ниточек, иголочек, пяльцев и прочей ерунды для рукоделия – понапихано полный туалетный столик. Интересно девки пляшут. Молодая девица, вместо того, чтобы красоваться и наряжаться, целыми днями вышивала? Хм-мм…какие-то смутные воспоминания попытались прорезаться, но безуспешно.

Я подождала немного и продолжила осмотр стола.

На самом столике я нашла несколько щёток для волос, пудреницу, запертую шкатулку и несколько лент для волос.

Вот и всё богатство.

Посидела немного, собираясь с силами, а затем осторожно подняла голову.

Из зеркала на меня смотрела молодая, но измученная девушка. И я подозреваю, что не только болезнь была тому виной.

Синяки под печальными карими глазами, опушёнными густыми ресницами. Бледные ввалившиеся щёки. Курносый носик. Густые соболиные брови. Каштановые волосы, в которых угадывался красивый медовый оттенок, и которые сейчас свисали безжизненными сосульками – настолько они пропитались больным потом и свалялись.

И так странно было смотреть на собственное отражение!

Я и в то же время не я.

На всякий случай, я подняла руки, пощупала пальцами лицо. А потом размахнулась и ка-ак зарядила себе пощёчину!

— Ой! Больно!

На щеке алел яркий след. А я наконец-то осознала – нет, это всё не сон.

Где-то, очень глубоко внутри себя, я надеялась, что всё происходящее просто затянувшийся сон. Вот-вот я открою глаза и всё исчезнет, вокруг моя типовая двушка, под окнами носятся машины, а за стеной привычно бренчит пианино, которое мучает соседский мальчишка.

В глазах защипало. Слёзы хлынули сами собой. Так мне стало жалко и себя, и эту несчастную девочку, в чьём теле я сейчас так упоённо рыдала. Вот ведь, мирская несправедливость…

— Княгинюшка, очнулась! – вклинился в моё страдание знакомый голос, полный любви и тепла.

Я повернула голову на звук. В дверях стояла сияющая Грета и с обожанием смотрела на меня. В руках у неё был большой таз, литров на семь. Через плечо перекинуто полотенце.

Я попыталась поздороваться, но слёзы хлынули с новой силой и вместо приветствия вышло сдавленное хрюканье.

Помрачневшая Грета спешно поставила таз на пол, закрыла дверь и заперла замок, а затем подбежала ко мне. Опустилась на корточки, схватила мою бледную ладонь и принялась причитать.

— Княгинюшка, вы чего плачете? Всё хорошо, вы очнулись, болезня проклятущая сгинула,– она заглянула мне в лицо, увидела след от пощёчины, помрачнела и глухим, полным ненависти, голосом сказала, — неужто князь приходил проведать? Как у него рука поднялась на болезную жену? Ох, неужто дождаться не мог, пока ты окрепнешь…

— Не-ет, — захлёбываясь слезами, которые я никак не могла остановить, ответила я, — я сама. Грета, сама-а я…

— Ох, зачем княгинюшка? – озабоченно спросила Грета, вытирая слёзы с моего лица, — ты умом повредилась? Или как?

— Или ка-ак! – прорыдала я.

Грета поднялась на ноги, тяжело вздохнула и обняла меня. Её объятия, неожиданно крепкие, были такими по-матерински тёплыми и нежными, что я неосознанно прижалась к ней. Вот всю жизнь я была кремень-бабой, на которой всё держалось, которая и коня на скаку, и избу, и всё что положено. А вот, поди ж, ты, раскисла, как бумажная салфетка в растворе гипохлорида!

Грета, укачивая меня в своих объятиях, тихонько напевала какую-то нежную мелодию. И, то ли от обнимашек, то ли от осознания, что я тут не одинока вовсе, я начала успокаиваться.

Вскоре слёзы совсем иссякли. Я несколько раз судорожно вздохнула и отстранила заботливую Грету. А потом решительно поднялась , откинула волосы-сосульки назад и приказала:

— Грета, ванну, а потом завтрак.

И вышло у меня это так естественно, что я аж сама удивилась.

Видимо, такое поведение для Марии Кариэтты было не типичным, потом что Грета тоже удивилась. Прямо сильно. Она изумлённо хлопала голубыми глазами, разглядывая меня, а потом и рот открыла, ошеломлённая.

Поняв, что от «княгинюшки» ждут какого-то иного поведения, я мягко улыбнулась и добавила волшебное слово, которому на Земле учат с рождения:

— Пожалуйста, Грета. Я вся чешусь от пота. И ещё. Расскажи мне, что тут у вас происходило, пока я болела. Но сначала мыться.

Грета, с очень странным выражением на лице, согласно кивнула. А потом всё-таки не выдержала и сказала:

— Ты какая-то другая стала, княгинюшка. И глаза по-другому глядят, и стоишь твёрдо, как солдат на плацу. Нешто болезня тебя изменила?

А я не придумала ничего лучше, чем ответить словами героини одного романа, полного мистики и любви.

— Я стала сильной от горя и бедствий, поразивших меня!*

Только одно слово – ведьма – я, на всякий случай, заменила. Просто пока не поняла, как тут к ведьмам относятся. С почётом и страхом встречают, смеются над ними и шарлатанками называют, или на барбекю приглашают. Ненавязчиво так. Причём в качестве основного блюда.

Грета, наморщив лоб, смотрела на меня, видимо, пытаясь осознать всю глубину моего помешательства. А я вдруг «вспомнила», что Грета была горничной Марии Кариэтты ещё тогда, когда будущая княгиня носила простую беспородную фамилию Гризенгаль.

Разница в возрасте между госпожой и горничной была небольшой. Грета на несколько лет старше, но выросла в простой семье и являлась предводителем своих младших братьев и сестёр. Бойкая, острая на язык, смешливая и заботливая горничная была крепкой опорой для Марии. И Грета единственный человек в этом огромном доме, кому Мария доверяла и на кого могла опереться.

Сама Мария Кариэтта такой силой характера не отличалась. Мягкая, послушная, наивная, она верила в любовь прекрасного принца, которая «придёт и захватит», потому безропотно пошла замуж, выполняя наказ отца.

Мария была очарована красотой и воспитанием князя Алека, а уж тот умел быть обходительным, когда ему это было выгодно. Ей льстило, что такой высокородный молодой человек из сотен невест выбрал простую девушку без титулов. Да, бесспорно богатую, но не отличающуюся древним происхождением. Да и отец, вдруг став ласковым, расхваливал жизнь, которая начнётся у Марии после.

Потом уже, Мария вспоминала, что глаза у отца сверкали жадным лихорадочным блеском, а Алек только изображал интерес, откровенно скучая в обществе своей невесты.

Всё это Мария осознала потом, гораздо позже, а тогда…тогда она с радостью согласилась на свадьбу.

Голос Греты вызволил меня из омута печальных воспоминаний Марии. Горничная, вдруг исполнила изящный реверанс, а затем радостно сказала:

— А, знаешь, княгинюшка? Мне твоё такое помешательство больше нравится. Очень одобряю я твоё такое поведение!

Горничная так заразительно улыбалась, демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, что я не выдержала и рассмеялась:

— А, знаешь, Грета. Мне такое помешательство тоже по душе! Ну что, наведём шороху в поместье?

Грета хихикнула, спрятала руки под фартуком, а потом хитро прищурилась:

— Наведём, княгинюшка. Только давай, с купаниев начнём. А то ты больше на Белую Даму – мертвячку страшную – похожа, чем на себя!

**************************************************

— Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня – слова Маргариты из романа «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова.

Глава 3

Удивительно, но здесь была ванная комната с самой настоящей ванной. Причём располагалась она прямо в моей комнате, за тонкой стенкой. И дверь была неприметная, да ещё прикрытая тканевой ширмой.

Для Марии Кариэтты это было привычно, но я пришла в восторг. Честно говоря, были у меня мысли, что мыться тут не то чтобы запрещено, но как-то делают это редко и вообще не в таких условиях. А в каких, я себе даже не стала представлять, чтобы не пугаться заранее.

Так что, я поставила жирный плюсик этому миру и принялась осматривать ванную комнату.

Посредине, как основной житель комнаты, стояла массивная ванна с кривыми изогнутыми ножками. Белая, чистая, но немного асимметричная – вытянутая в одну сторону. Видимо, это была та часть, где можно удобно положить голову.

С противоположной стороны – на высоком металлическом постаменте – был закреплён цилиндрический бачок, от которого к ванне шли трубки, заканчивающиеся премилым краником.

И похож был этот бачок на банальный титан, которые многие устанавливают в квартирах на период отключения горячей воды. У меня такой на даче был. Только больше раза в два и электрический.

Мне стало дико интересно, как его тут разогревают? Или горячее водоснабжение в этом мире тоже есть?

Я обошла ванну кругом, подошла к баку и тут же поняла что и как. В самом низу бака открывалась дверка – примерно как в печке – куда надо было складывать дрова. Отошла на несколько шагов и подняла голову. Так и есть – от бачка вверх выходила дымовая труба и уходила куда-то в потолок.

Я восхитилась. Блин, как всё просто, но довольно удобно.

Порадовавшись чуду местной изобретательской мысли, я продолжила знакомиться с местными условиями гигиенического образа жизни.

Один из углов закрывала высокая ширма на крепких ножках. По плотной, непросвечивающей ткани шёл яркий рисунок, в котором смешивались сказочные птицы, цветы и маленькие рыбки. Я решила, что это раздевалка, поэтому меня этот угол не заинтересовал. Что я там не видела?

А вот остальное, было гораздо интересней.

У одной из стен, под небольшим окошком, стояла тумбочка, покрытая белоснежной, вышитой по краям, салфеткой. На ней мирно почивал красивый фарфоровый таз, изукрашенный цветочной росписью, и два кувшина в тон – один побольше, второй поменьше. Рядом стоял неприметный стеклянный стакан, разглядев содержимое которого я непроизвольно воскликнула:

— Да ладно! Я уже люблю этот мир!

Зубные щётки! Нет, конечно, не те, что у нас – одобренные девятью стоматологами из десяти, но вполне приличные. Красивая ручка, выполненная из золота, а ворс сделан из конской щетины. Массивненько, но вполне практично. Хотя золото вполне можно было заменить на дерево. Ну, куда ж без пафоса. Тем более в княжеском доме. Пфф!

Рядом лежали серебряные баночки – плоские, без надписей, но с очень красивой инкрустацией из мелких красных камушков по изящному цветочному узору. Я уже догадывалась, что там, но всё равно открыла одну баночку. Так и есть. Внутри оказался зубной порошок, от которого неудержимо несло лавандой.

Эта находка меня очень обрадовала, потому что во рту у меня, мягко говоря, было не очень. В большом кувшине нашлась вода, так что я, не мешкая, принялась за дело.

Смочила зубную щётку, окунула ворс в порошок и, пожелав удачи, сунула её себе в рот. На вкус порошок оказался не очень. Горьковатый какой-то*. Я поморщилась, но выбирать не приходилось. Сомневаюсь, что здесь найдётся моя любимая зубная паста с лёгким мятным вкусом и нежной отбеливающей формулой.

Так что, когда Грета вернулась с охапкой дров, я усердно начищала зубы.

— Ты бы, княгинюшка, видела, как на кухне все заметались, когда я приказала тебе завтрак сготовить, — довольно усмехнулась горничная, запихивая тонко наколотые дрова в «титан», — каждый норовил тебе чего-нибудь сготовить и отнести.

Я прополоскала рот, избавившись, наконец, от горького вкуса, и только потом спросила:

— Что так?

— А как? – Грета вынула из кармана передника коробок, достала оттуда спичку с красной головкой, а потом отвлеклась, отвечая мне, — любят они тебя, хоть при хозяине стараются и не показывать. А то…

Что «а то» Грета не уточнила, вернувшись к работе. Она чиркнула спичку о боковину коробка и поднесла огонь к дровам, под которыми желтела смятая бумага. Огонь начал пожирать бумагу, а затем перекинулся на мелкие дрова, больше похожие на крупные щепки. Подождав несколько секунд, Грета закрыла дверку топки и заперла на задвижку.

— Спички, — прошептала я, наблюдая, как горничная прячет коробок обратно в карман, — офигеть.

— Чего бормочешь, княгинюшка? – обернулась ко мне Грета.

— Ничего, Грета. Просто спички понравились, — я подошла к ванне.

Довольная горничная горделиво выпрямилась.

— Диковинка они, пока ещё. Видишь – головка красная, а не белая, как раньше*, — Грета вытащила одну спичку и покрутила у меня перед носом, — я их специально для твоей комнаты купила. Конюх князя Алека рассказал, что якобы в городе появились спички, которые сами собой не загораются и вообще получшее, чем прежние они. Никто ему не поверил, одна только я захотела на диковинку полюбоваться. Ты же знаешь, боюсь я этих спичек! Как полыхнут в кармане и…Так вот. Как времечко выдалось, так я в город-то и смоталась, ага. А там и вправду эту диковинку в одной лавке торгуют. Вот я и взяла на пробу.

Я восхищённо поаплодировала разумной горничной. Грета зарделась и смущённо улыбнулась. Пока всё, что я тут видела, мне определённо нравилось. Ну, кроме мужа. Оставался только один немаловажный вопрос. И я не преминула его задать. Потому что организм уже давно намекал, а сейчас прямо требовать начал.

— Грета, дорогая, а где у вас тут по нужде сходить можно?

И, кажется, вопрос я сформулировала не правильно.

Грета нахмурилась, бросила на меня подозрительный взгляд, задумалась на мгновение, и только потом ответила.

— Так вот, — она указала рукой на огороженный ширмой угол, который я приняла за раздевалку, — там же где и всегда у нас… да и у вас тоже, княгинюшка.

Странно, но про туалет память Марии никакого определённого ответа так и не дала. Меня уже начала напрягать фрагментарность её воспоминаний.

Чтобы не плодить ещё больше подозрений, я просто молча пошла в ту сторону, куда указала Грета. И за ширмой нашла самый настоящий унитаз!

Красивый такой. В весёленьких цветочных узорах, под стать тазу для умывания. Бачок для смыва – такой же миленький – крепился под самым потолком, а с унитазом соединялся длинной трубой, окрашенной в золотой цвет. Привлекала внимание пышная кисть на плетёном шнуре, которая крепилась к бачку. О её назначении даже думать не пришлось – рычаг для смыва.

В старых квартирах похожие унитазы встречались ещё в моём детстве, пока их не заменили на современные. У бабушки с дедом такой был. Правда, без красивых узоров и цветочков, а вместо шнура с кистью была приделана функциональная цепочка с ручкой-грушей.

Так что справилась я с местным чудом техники на ура.

Вышла я как раз, когда Грета пустила горячую струю в ванну. Рядом, на небольшой тележке с колёсиками, лежали два куска мыла, ковшик с длиной ручкой, губка и мочалка из люфы. Улыбка сама собой появилась на лице, когда я разглядела ещё одну диковинку из далёкого детства.

Бабушка выращивала люфу у себя на даче. Длинные плети с широкими листьями этого растения обвивали старую беседку, защищая от солнечных лучей. Сначала на люфе расцветали крупные жёлтые цветы, а потом повисали длинные плоды, похожие на кабачки. Если бабушка хотела сделать мягкую мочалку, то срезала плоды пока они зелёные. Но дед требовал жёсткую – для него бабуля оставляла плоды люфы до осени и убирала их перед самыми морозами.

Я уж и забыла, что когда-то мылась такой «зелёной», как теперь принято говорить, продукцией. Экологически чистой и натуральной.

— Чего стоишь, княгинюшка, — Грета утёрла капельки пота со лба, — садись. Мыться будем.

Хм… непривычно как. Я вроде женщина взрослая, могу и сама себя обслужить.

— Грета, — начала я, но замолчала, наткнувшись на колючий взгляд горничной.

Кажется, Грета начала что-то подозревать. Хотя, скорее всего, она всё-таки сомневается в моих умственных способностях. А теперь размышляет, как далеко распространилось моё безумие.

— Что-то хотела, княгинюшка? – нарочито ласково спросила горничная.

Кажется, Грета выбрала простую тактику – не спорить с сумасшедшими и не злить их.

— Нет, — я покачала головой, — просто сказать тебе хотела. Кое-что.

Грета помогла мне снять ночную рубашку и бельё, а затем слегка подтолкнула к ванне. Я покорно влезла в неё, отчасти чтобы не рождать новых подозрений, но больше от того, что не привыкла я голой перед другими расхаживать.

— Говори, — медовым голоском ответила Грета, поливая мне спину водой.

— Понимаешь, Грета, — издалека начала я, — болезнь что-то изменила во мне. Да ты и сама это заметила. Но…вместе с тем…Грета, я кое-что не помню. И пока я сама не разобралась, как много воспоминаний я утратила во время болезни. Ты мне поможешь?

Грета замерла с ковшиком в руках, глянула на меня. В глазах её мелькнула вселенская жалость. Горничная шмыгнула носом, а затем вылила мне на голову полный ковш воды.

— Ох, горюшко-то какое, — запричитала Грета, усердно натирая мои волосы ароматным мылом, — мало тебе было в жизни, так теперь ещё и это. Ох и за что на тебя всё это свалилось?!

Я облегчённо выдохнула и тут же наглоталась мыльной воды, потому что Грета снова вылила на меня полный ковш.

Горничная испуганно ойкнула.

— Ты рот-то не открывай, пока голову моем. Потом скажешь, что знать хочешь.

Усердно отплёвываясь, я покивала.

Голову Грета намыливала ещё трижды, пока не добилась полной чистоты. Потом ополоснула мои волосы каким-то пряным отваром, отжала и замотала в полотенце, закрепив его на манер тюрбана.

— Грета, а откуда вода в бачке? Сама таскаешь? – продолжила я расспросы.

Грета закрыла кран, намылила мочалку и принялась оттирать мне спину.

— Так дают по расписанию, княгинюшка. Нешто и это ты подзабыла?

— Есть такой грех…

— Ну, так вот. Дают нам воду трижды в семь дней. А мы сразу и набираем полные баки. Внизу всё больше для нужд кухонных используем. В комнатах бережём для купания господ. Твоего да князя Алека.

— Удобно, — похвалила я местный быт.

Всё-таки, какая никакая да цивилизация. Значит не Средневековье и жить можно.

Через полчаса, я намытая и укутанная в толстый халат, сидела перед туалетным столиком. Грета расчёсывала мои длинные волосы, которые медленно сохли и начинали поблёскивать в свете солнца.

Я определённо выглядела гораздо лучше. На щеках появился лёгкий румянец. В глазах – интерес к жизни. Что ж, осталось только позавтракать и …

Раздался громкий стук в дверь. Настойчивый, требовательный.

Сердце ухнуло в пятки. Я посмотрела в зеркало и в отражении поймала напряжённый взгляд Греты.

— Княгинюшка, — прошептала она и нервно сглотнула, — кажется, князь Алек после трёхдневного отсутствия вернулся…

— Открой, — мой голос отчего-то стал хриплым.

Видимо князя Мария Кариэтта помнила отлично. Потом что у меня даже коленки задрожали, когда требовательный стук повторился.

***************************

Горьковатый вкус зубного порошка получался из-за использования в его составе коры хинного дерева. В рецепте от 1879 года были названы следующие ингредиенты: уголь, кора хинного дерева, измельчённый корень ириса, мел, капли лаванды или бергамота.

_______

Видишь – головка красная, а не белая, как раньше* — в первой половине 19 века спички делали с примесью белого фосфора (очень токсичного). Они часто самовоспламенялись и были небезопасны. Позже им на смену пришли спички из красного фосфора, но люди долгое время отказывались ими пользоваться.

Глава 4

В дверь тарабанили всё сильней.

— Может, постучит и уйдёт? – прошептала Грета, нервно оглядываясь на дверь.

— Нет, Грета, не уйдёт. И ты это прекрасно знаешь.

И я знала, потому что тут память прежней хозяйки сработала чётко, выдавая малоприятные картинки прошлого.

Мне страшно не было, только возникло гадливое чувство по отношению к князю. А вот тело…тело Марии Кариэтты рефлекторно среагировало на опасность.

Бледные пальцы дрожали, с лица схлынул едва вернувшийся румянец, который и так яркостью не отличался, ноги ослабели и стали ватными. Сердце зашлось в панике, разгоняя по организму кровь, отравленную гормоном страха.

И самое поганое, что чужой страх начал пробираться в моё сознание . Я чувствовала, как тянутся ко мне липкие пальцы ужаса. Как холодом сковывает мою волю. Как пульсирует венка на виске…

— Так, пора это заканчивать! – выдохнула я, собирая свою волю в кулак.

Тело замерло, а потом подчинилось. Нет, всё-таки перенос сознания удался. Сроднились мы с ним.

Я резко поднялась, чувствуя, как успокаивается тело. Как сбегает дрожь из пальцев. Как ноги обретают силу.

Решительно отодвинула Грету, которая растерянно смотрела на меня, и твёрдо зашагала к двери. И стоило мне только подойти, как стук затих.

— Хм-мм, — неопределённо протянула я, но решила отпереть дверь.

Приосанилась, расправила плечи и гордо выпятила подбородок. Пусть привыкают к новой Марии Кариэтте. Княгиня я или кто?

Ключ повернулся легко. Я рывком отворила дверь и …

— Калеб?! – растерянный голос Греты раздался из-за моего плеча.

Я оглянулась. Оказывается, моя верная горничная, хоть и белая, аки мел, не оставила меня даже тут, а молча засеменила позади, видимо планируя заслонить меня от опасности собственным телом.

Перед дверью мялся парнишка лет пятнадцати-шестнадцати. Чистенький весь, выглаженный. Одет аккуратно – жилетка, рубашка белая, чёрные брюки и начищенные до зеркального блеска ботинки. Только вот с причёской проблемы. Видно было, что мальчишка неоднократно причёсывался, даже волосы смочил чем-то, но непокорные каштановые вихры всё равно упорно лезли на свободу. А на самой макушке торчал ехидный завиток, который словно насмехался над расчёской и средствами по укладке для волос.

Парнишка был как раз в том возрасте, когда начинался бурный рост. Оттого был он похож на молодого породистого щенка. Немного нескладный, худощавый, с длинными руками и ногами, высокий для своих лет – почти на голову выше меня. Но во всём его облике уже угадывался образ красивого мужчины.

Ещё по-юношески угловатая фигура, а в плечах косая сажень. Широкие ладони и изящные сильные пальцы, но в противовес почти взрослой кисти идут тонкие запястья, с намечающимися канатами вен. Линия нижней челюсти и подбородок уже приобрели положенную чёткость, но по-детски пухлые щёки выдают юный возраст парнишки.

Память услужливо подкинула горсточку воспоминаний.

Мальчишка находился на воспитании князя, как дальний родственник, оставшийся без родителей. О нём Мария узнала уже после свадьбы. Молчаливый Калеб сначала сторонился новоиспечённой княгини, но добрая девушка смогла завоевать его расположение. Где-то добрым словом, где-то поддержкой, где-то простой лаской. Так они и сблизились – два неприкаянных одиночества.

И сейчас Калеб смотрел на меня с тревогой. Карие глаза, украшенные пушистыми ресницами, искали признаки болезни, настороженный взгляд скользил по моему лицу, и наконец, тревога исчезла, сменившись радостным облегчением. Губы парнишки дрогнули и растянулись в улыбке.

— Мария, — он растроганно шмыгнул носом, — а я ту розу всё-таки выходил. Я загадал, если она перестанет желтеть и завяжет бутон, то и ты вернёшься.

Что за роза, я не вспомнила, но меня захлестнули чувства. Нежность, вот, что я почувствовала, когда услышала слова Калеба. Словно он мой несбывшийся ребёнок. Мой сын. Такой же нескладный, как и я в свои пятнадцать. И завиток на затылке похож. Мою закрученную макушку страшно не любили в парикмахерских, потому что как не стриги, всё равно торчать будет.

— Привет, рыцарь, — ласково поздоровалась я и протянула к нему руки, — я скучала.

Калеб замер на секунду, а потом порывисто обнял меня, чуть не задушив в объятиях. Несмотря на худобу, он был очень сильный.

— Эй, задушишь! – засмеялась я, ласково поглаживая его по спине.

— Ой! – Калеб ослабил хватку и заглянул мне в лицо, — ты правда выздоровела? Лекарь…и священник…мы все думали, что…

Парнишка замолчал, уткнулся носом мне в плечо. Я погладила его по торчащему вихру.

— Агась, ты же видишь. Ложная тревога, Калеб. Стою, говорю. Дышу, правда, через раз, ну так это от твоих сильных объятий, — я улыбнулась, — пойдём в комнату, не будем мяться на пороге.

И, кажется, здесь не было так принято. Потому что Калеб удивлённо распахнул глаза и отпрянул от меня, неловко запутавшись в собственных ногах, а Грета страшно зашипела мне в спину.

— Княгинюшка, не положено!

— Почему?

— Потому что нельзя иному мужчине, ежели он не муж ваш, или не лекарь, или не священник, в покои ваши заходить!

Я отметила, что Грета снова перешла на «вы».

— К тому же, — сварливо добавила строгая горничная, — вы не одеты для приёма гостей.

О! я только вспомнила, что на мне кроме толстого халата, перетянутого поясом, ничего больше нет. Даже белья.

Калеб вдруг опустил взгляд, зарделся, аки девица и отошёл от меня ещё на шаг. Всё-таки условности тут сильны.

— Я пойду, Мария. Просто хотел удостовериться, что с тобой всё в порядке и пригласить тебя на завтрак, — всю свою речь он пробубнил, глядя на носки своих туфель, а потом вдруг вскинул взгляд, — или ты у себя завтракать будешь?

И в его глазах светилась такая мольба, что я, первоначально собирающаяся поесть в одиночестве, сразу же сдалась:

— Я спущусь, Калеб. Отметим моё выздоровление чашкой крепкого бульона!

Парнишка улыбнулся, вежливо поклонился и медленно, словно сдерживая себя, пошёл по коридору.

— Калеб! – он обернулся на зов, — скажи, супруг мой…князь Алек…он вернулся?

— Нет, Мария. Прости.

Калеб виновато отвёл взгляд. Плечи его поникли, и он, ссутулившись, пошёл дальше.

— Ты чего творишь, княгинюшка? – зашипела Грета и волоком затащила меня в комнату.

Хлопнула дверь и щёлкнул замок.

— Грета, умерь своё кудахтанье, — одёрнула я её, поправляя ворот халата, — он ещё ребёнок. Нет ничего плохого, что я поговорила с воспитанником собственного мужа. Кроме того, ты что-то не бежала выполнять свои обязанности, а стояла замерев. Или надо было ждать, пока дверь выломают? И если бы дверь так и осталась закрытой перед моим супругом, то…ты и сама знаешь, что кончилось бы всё плохо. Я же не знала, что там Калеб, а не князь Алек.

— Какой он ребёнок, если через месяц уезжает в школу драконьих наездников? Он молодой мужчина и всего на пять годков младше тебя! А ты перед ним почти голая ходишь…зачем мальчишке ум забиваешь?! Он и так на тебя как кот на сметану всё время глядит! – Грета сердито подтолкнула меня к зеркалу, усадила на кресло и взялась расчёсывать волосы, — а к двери я просто не успела пойти. Ты ж, княгинюшка, как виверна подскочила, огненным глазом на меня зыркнула и промаршировала, как солдат на плацу. — Грета замолчала, а потом добавила виноватым шёпотом, — Оробела я, прости, княгинюшка.

Я молча переваривала полученную информацию. Сложно мне, даме в возрасте, смотреть на этого мальчика глазами юной девы. Да уж, надо менять мировосприятие. Для меня он мальчишка, ребёнок совсем. Как сын. А для Марии? Кем он был для неё? И сам Калеб он же видит меня юной, красивой девушкой в лапах злодея. Пылкие юноши любят спасать несчастных девиц. И чувства на этом фоне рождаются. Хорошо если братская нежность и сопереживание. А если любовь? И совсем не братская?

Откуда Калебу знать, что внутри Марии сидит пятидесятилетняя дама и пылает к нему материнскими чувствами?!

Ох, и вляпалась я…

Грета, тем временем, закрутила мои волосы в какую-то замысловатую причёску, утыканную шпильками. Прошлась по коже лица пуховкой, на шее застегнула чёрную бархотку с простой подвеской.

Пока я разглядывала себя в зеркале и привыкала к тяжести причёски, горничная распахнула шкаф и достала оттуда целый ворох тряпок. Заботливо разложила по кровати весь этот ассортимент бутика, а потом повернулась ко мне.

— Изволь, княгинюшка, одеться, — позвала меня Грета.

Я безропотно подчинилась с ужасом глядя на количество сорочек, юбок и совершенно неизвестных мне элементов одежды. Неужели всё это ткачество на одно одевание?

Грета держала в руках длинную льняную сорочку, похожую на мой летний сарафан, в котором я рассекала всё лето по городу.

— Скидывай халат, книягинюшка. Облачаться будем.

В смысле? А трусы? И вообще, я же не безрукая, сама оденусь.

— Подожди, Грета. Мне бы сначала трусы.

— А?

— Ну, когда я купалась на мне коротенькие…э-мм, — я замялась, подбирая слово, — панталоны были.

— Так сейчас другие будут. Подобающие, под платье.

Упёртая горничная не сдавалась, но и я не менее упёртая. И совсем не желаю светить пятой точкой.

— Так дай их мне. Надену.

Грета молча положила сорочку, взяла панталоны и подошла ко мне с твёрдым намерением помочь. Она поглядывала на меня, причём в глазах читалась жалость к хозяйке, скорбной умом.

Я решительно отняла панталоны, а затем, путаясь в полах халата, кое-как их натянула . А вот как закрепить эти «штанишки» я не поняла. Просто стояла, растерянно держала их у талии руками и хлопала глазами.

К такому меня жизнь не готовила. Где резинка?

Грета вздохнула, молча подошла ко мне, сунула руки под халат, завела за спину и шустро закрепила панталоны.

— Завязки там, княгинюшка.

Больше она ничего не сказала, но в глазах… в глазах таилась безграничное отчаяние.

Больше я не решилась выпендриваться. Послушно скинула халат и только успевала вертеться и поднимать-опускать руки.

Одевание, скажу я, было утомительным.

Сначала длинная льняная сорочка без рукавов. Следом чулки выше колен. Потом корсет со шнуровкой, после которого дышать стало сложно, так Грета стянула и без того тонкую талию. Потом пришёл черёд двух нижних юбок. И, наконец, поверх всего этого безобразия Грета натянула простое белое платье с вышивкой по подолу и тёмными вставками на рукавах и груди.

Пока я привыкала к весу одежды и училась заново дышать, горничная достала парочку невысоких ботинок с каблуком и на шнуровке. Помогла мне обуться, стряхнула невидимую пылинку с моего плеча, а затем отперла дверь.

Я нервно сглотнула. Вот сейчас стало страшновато. К комнате и Грете я уже привыкла, а вот всё остальное…

Что меня ждёт за дверями?

Глава 5

Дежавю – вот, что ждало меня за дверями. Дежавю и восторг.

Воспоминания и ощущения Марии наслаивались на моё собственное восприятие, рождая странное чувство нереальности. Я одновременно узнавала и не узнавала стены, картины, повороты. Дежавю, как оно есть.

Я шла, захлёбываясь восторгом, потому что таких роскошных, но в то же время изящных, помещений не видела никогда. Даже в Эрмитаже. Чувствовался тонкий вкус хозяев, длинная история рода, большой достаток, неиссякающий несколько веков.

Но чем дальше я шла, тем сильнее нарастало чувство беспокойства. Словно над роскошью дома парила пасмурная дымка чего-то странного, если не страшного. Мрачностью тянуло от родовых портретов, грустью – от мраморных изваяний, тоской – от многочисленных комнат.

Я шла, пытаясь понять, с чем связаны мои ощущения. Может, с чувствами Марии, которая столкнулась тут с неприятной стороной жизни? Или на самом деле над родовым имением Радвилл- Камендаш нависло проклятие, медленно пожирающее владельцев?

Бесконечная череда комнат вывела нас в залитую солнечным светом пиршественную залу. Язык не поворачивался назвать это помещение как-то иначе. Даже вполне приличное наименование «столовая зала» сюда бы не подошло.

Комната шириной метров двадцать и длиной примерно столько же. Большие арочные окна с тяжёлыми портьерами, раздвинутыми по причине раннего утра. Фрески пирующих фавнов, нимф и ещё кого-то в воздушных одеждах на стенах. Высокий потолок в позолоченной лепнине. Огромная, просто гигантская многоярусная люстра из хрусталя, с множеством погасших свечей. У одной из стен зияет разверзнутой пастью здоровенный камин.

Но главный герой залы – невероятно длинный и широкий стол, покрытый белоснежной скатертью. Он здесь хозяин и господин. Вокруг него жмётся добрая сотня стульев – с высокими спинками.

— Любили тут пожрать, — пробормотала я себе под нос, застывая на пороге залы.

— Чего говоришь, княгинюшка? – заботливо подскочила горничная.

— Нет, Грета, ничего. Радуюсь красоте утра.

— А, радуешься это хорошо, — покивала Грета.

Я подобрала юбку, нацепила на себя улыбку и направилась к дальнему от входа концу стола. Там сидел Калеб. Он обернулся на звук моих каблуков. Хмурое до этого лицо парнишки расцвело в улыбке. Калеб поспешно вскочил, дождался пока я подойду и отодвинул стул рядом с собой.

— Благодарю, — улыбнулась я.

— Рад, что ты всё-таки спустилась. Я опасался, что из-за слабости после болезни, ты всё же решишь остаться у себя, — Калеб галантно придвинул мне стул, и только потом вернулся на своё место.

— Пф, Калеб, да знаешь ли ты… — с усмешкой начала я, но тут же прикусила язык. Потому что Мария никак не могла знать, как я с температурой за тридцать восемь, в девяносто пятом году носилась по замерзающему рынку, продавая горячие пирожки. Поэтому я потупила глаза, расстилая на коленях салфетку, а затем нараспев произнесла, — мне уже гораздо лучше, Калеб. Спасибо. Я голодна, как волк. Что у нас тут есть?

Я перевела взгляд на стол. Что ж, не густо. Перед Калебом стояла тарелка с шикарным стейком, несколькими колбасками и яичницей-глазуньей. А вот передо мной…

Варёное яйцо в пашотнице*, чашка чая с молоком, небольшая маслёнка с кусочками масла, парочка хлебцев и сизая каша-размазня на тарелке. В размазне я безошибочно признала овсянку, которую ненавижу всей душой. От пуза наелась геркулеса в лихие девяностые и с тех пор не прикасаюсь к ней от слова совсем.

Варёным яйцом и парой кусочков хлеба я не наемся. По ощущениям, мне сейчас слона мало будет. Проглочу и не замечу.

— Хм-м, не густо, — разочаровано протянула я и ковырнула кашу ложкой.

Сизая масса чавкнула.

— Мария, что-то не так? – заволновался Калеб, — это же твой любимый завтрак.

— Я помню. Только, что-то нет желания сегодня есть кашу.

Я вскинула взгляд и натолкнулась на отчаянно жестикулирующую Грету. Что она хотела мне передать, я не уловила, потому что Калеб тоже отреагировал на мою горничную. Грета сразу замерла, спрятала руки под передником и только смотрела на меня в упор, не шевеля даже мышцей на лице.

— Грета, распорядись, будь любезна, — я решительно отодвинула тарелку, взяла в руки чашку с чаем, — мне стейк. Средней прожарки, с кровью. И зелени, пожалуйста.

— Сию минуту, княгинюшка, — покорно отозвалась Грета, но наградила меня таким взглядом, что я поперхнулась чаем.

— Всё в порядке, Мария?

— О, да! – откликнулась я и салфеткой промокнула заслезившиеся глаза, — горячий чай, а я поспешила немного.

Калеб с обожанием и лёгкой тревогой смотрел на меня. Кажется, мой юный рыцарь удивлён резкой сменой предпочтений в еде. Чтобы отвлечь его от размышлений, которые вполне могут привести меня к неприятностям, я завела беседу.

— Болезнь сильно измотала меня, Калеб, — я положила пальцы на его ладонь, ободряюще сжала, — и кашей силы не вернуть. А я хочу быть крепкой…и сильной.

Густой румянец залил щёки юноши. Ладонь дрогнула под моими пальцами, отзываясь на пожатие. Я с запоздалым сожалением поняла, что наделала. Ложные надежды подарила тому, к кому питаю нежные материнские чувства. Тьфу, дура великовозрастная!

Потупила взгляд, и медленно убрала руку. Ладонь Калеба шевельнулась, в слабой попытке догнать, но бессильно упала на скатерть. Пальцы сжались в отчаянии.

— Да, Мария, тебе надо восстанавливаться, — глухо ответил Калеб.

Я вздохнула, собираясь с силами, а затем, улыбаясь, спросила:

— Как твои планы? Не передумал ещё поступать в школу драконьих наездников?

— Нет…не передумал, — голос Калеба звучал холодно, — теперь точно нет.

— Отчего так?

— Когда ты …ты заболела, я собирался…

Тон его голоса мне очень не понравился. В нём сквозила злость и дикое отчаяние. От Калеба веяло яростью, вскипающей силой. Всё в нём – в его ссутулившейся фигуре, опущенной голове, напряжённых плечах и сжатых кулаках – говорило о нарастающем негодовании.

— Что случилось, Калеб? Что ты хотел сделать?– озадаченно спросила я.

— Ничего, Мария. Всё уже в порядке, — он повернулся ко мне, — я уеду. Так будет лучше для всех.

Слабая улыбка блеснула на его губах и тут же погасла. Мне страшно захотелось подойти к Калебу, обнять его, убаюкать. Погладить по непокорному вихру и объяснить, что первая любовь бывает жестокой…но я продолжила сидеть с ровной спиной.

Потому что это я – Петровна – могу такое сказать, и парнишка всё поймёт, и даже поплачет на моём материнском плече. А от Марии это будет звучать, как насмешка. Как издевательства над тонко чувствующей душой. И объятия только усугубят страдания Калеба.

Тяжёлое молчание повисло над столом.

— Погода сегодня великолепная, — несмело произнесла я, не надеясь на ответ.

Просто это молчание стало очень тяготить.

— Да, воздух очень чистый сегодня, — незамедлительно отозвался Калеб.

— А та роза, про которую ты говорил утром?

— Я покажу её тебе…

В этот момент вошли слуги с подносами в руках. Ими руководила бойкая Грета. Передо мной опустилась тарелка с ароматным куском мяса, а ненавистная каша мгновенно исчезла.

— Благодарю, — улыбнулась я слугам, взяла в руки вилку и нож, — приятного аппетита, Калеб.

— И тебе, Мария.

Я с удовольствием втянула аромат мяса – превосходная говядина, тонкие нотки чёрного перца, розмарина, дымка…Ух! объедение! Аппетит мгновенно разыгрался. Ещё бы, я не ела по человечески с прошлой жизни, да и там бесконечно пропускала нормальные обеды и ужины, заменяя их быстрорастворимыми бичпакетами или замороженными котлетами из ближайшей кулинарки. А в этой жизни меня пичкали куриным бульоном. Вкусным, бесспорно, но хотелось уже употребить чего-то более существенного.

Нож мягко вошёл в мясо, отделяя ароматный, истекающий соком кусочек. Я положила его в рот и вонзилась зубами. Ох! Блаженство…прожевала, отрезала ещё один, сунула в рот…

— М-мм, — простонала я, наслаждаясь превосходно приготовленным блюдом, и прикрыла в блаженстве глаза.

— Прекрасно выглядишь, дорогая!

Знакомый бархатистый баритон раскатился под сводами залы. Я открыла глаза, перевела взгляд на голос и увидела своего «дорогого супруга».

Князь Алек Радвилл- Камендаш стоял, прислонившись к дверному косяку. Он широко улыбнулся и добавил:

— Рад видеть тебя в добром здравии, дорогая. Не знал, что ты предпочитаешь кровавое мясо.

Вилка выпала из моих внезапно ослабевших пальцев.

******

Пашотница – подставка под варёное всмятку яйцо. Выглядит как рюмка на ножке с чашей наверху.

Глава 6

Князь Алек стремительно пересёк пиршественную залу. Двигался он уверенно, резко, с какой-то животной грацией. Алек словно в мгновение оказался рядом. Одет он был не в пример проще меня. Простая белая рубашка с широкими рукавами, открытая до середины очень мускулистой груди, узкие чёрные брюки с красным поясом, высокие сапоги.

Алек протянул руку.

— Дорогая.

Он галантно склонился передо мной, осторожно поднял мою руку своими крепкими пальцами с безупречным чёрным маникюром, и прикоснулся губами к моей ледяной ладони.

Поцелуй обжёг.

— Дорогой, — в тон ему повторила я, просто потому что не знала, что ещё сказать.

Приходилось не только сохранять внешнее спокойствие, но и бороться с раскисающим организмом. У меня заледенело всё тело и поджилки тряслись от паники. Я очень медленно брала верх над страхами Марии, вшитыми на уровне рефлексов. Давалось мне это с трудом и, кажется, Алек почуял мою слабость .

Князь хмыкнул, вернул мою руку на место, обошёл стол и уселся в аккурат напротив меня. А я, наконец, получила возможность хорошенько рассмотреть « супруга моего».

Первое впечатление не подвело. Алек был красив и, что самое неприятное, он прекрасно знал об этом. Самодовольство так и сквозило в его осанке, движениях, взгляде небесно-голубых глаз.

Тёмные волосы князя влажно поблёскивали в солнечных лучах. Видимо он совсем недавно искупался. В голубых глазах притаилась усталость, тонкая морщинка залегла у края чётко очерченных губ. Но даже это не портило внешности князя, а наоборот, придавало изюминку. Я даже невольно залюбовалась породистым самцом.

Но мне, то есть Марии, было известно, что голубоглазый ангел, неземной красоты, внутри себя прячет уродливую душу тёмного демона. С такими связываться себе дороже – арбузер он и есть арбузер*.

Позади князя моментально выросла угодливо согнутая фигура слуги.

Алек, даже не глядя на него, отдал приказ.

— Вино, мясо, как у Марии, сыр. И фруктов.

Тень слуги исчезла.

— Вино с утра пьют только аристократы и дегенераты*… Ах, ну да, прости, дорогой. Тебе можно, — не смогла не съязвить я.

Хотелось уколоть его известной фразой из фильма, но шутка не вполне удалась. Он и есть аристократ. Да и второе тоже ему подходит.

Я улыбнулась, с наслаждением отметив, как дёрнулась щека Алека, подняла вилку и вернулась к поглощению завтрака. Война войной, а поесть надо.

— Так с каких пор, ты, моя дорогая, начала есть кровавое мясо?

Блин, поесть спокойно не могу. Я подняла взгляд, тщательно прожевала очередной кусочек и только потом ответила.

— Мясо с кровью. Дорогой, — глаза Алека блеснули злостью, но я невозмутимо продолжала, хотя тело Марии требовало бежать, а не провоцировать «супруга», — болезнь очень измотала меня. Разбудила волчий аппетит. Это и немудрено, после того, что я пережила.

Я так и не знаю, отчего Мария слегла. С Гретой поговорить ещё не получилось, Калеб отвлёк, а потом не до этого было. А память Марии отказывалась объяснить причину. Либо всё произошло внезапно и Мария сама не поняла, что случилось. Либо воспоминания просто заблокированы самой Марией. Так бывает, когда человек пережил страшное.

Одно понятно. Князь Алек точно приложил руку к болезни собственной жены.

Шпилька попала по назначению. По лицу мужа прошла злая судорога, в глазах мелькнул мрачный огонь ярости, на шее вздулась жила. Я покрепче сжала нож, но взгляд от Алека не отвела.

— Лекарь посчитал тебя мёртвой, Мария, — медленно, с явной угрозой в голосе, произнёс Алек.

— Я жива, — парировала я, невозмутимо, — лекарь некомпетентен.

— Чрезмерно рад, что он ошибся, — Алек через силу улыбнулся, хотя по лицу его было видно, что чувствует он совсем другое, — и не только я. Да, Калеб?

Я повернулась к Калебу. Парнишка сидел, держа в руках столовые приборы, и исподлобья глядел на князя. К еде он так и не притронулся.

— Всё верно, сударь, — глухим голосом отозвался Калеб.

Напряжение вокруг нас можно было черпать ложкой, настолько ощутимым оно было.

Князь вальяжно развалился на стуле. Обманчиво расслабленный и спокойный. Как лев перед прыжком. Калеб, взведённый, как пружина, сжимал нож и вилку с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев.

Я переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как учащается мой пульс, и боялась произнести даже звук. Слишком велика была вероятность внезапного взрыва.

На лице князя появилась кривая улыбка, он изящно взмахнул головой, убирая выпавшую прядь со лба, и отвернулся к удачно вернувшемуся слуге. Кажется, опасность миновала. Я выдохнула и перевела взгляд на Калеба, надеясь, что парнишка одумается. Посмотрела на его насупленный профиль и…резко обернулась на князя.

Да ладно! Как такое может быть?! У них же разница лет в пятнадцать.

В профиле Калеба угадывались черты князя Алека. Да, они были более мягкие, но в целом…я растерянно поглядывала на обоих и чем дольше смотрела, тем больше убеждалась в своей догадке.

Калеб не просто дальний родственник князя. Он его сын.

Алек заметил моё изумление, бросил взгляд на Калеба, хищно улыбнулся, обнажив безупречно белые зубы, а затем отсалютовал мне бокалом с кровавым вином:

— За семью, дорогая! – издевательски произнёс он и залпом выпил вино.

Я ошарашено уставилась на бледную Грету, неподвижным изваянием застывшую позади князя. Она моргнула и сделала страшные глаза, призывая меня успокоиться. И я с довольствием последовала её призыву. Мне нужно было время, чтобы решить, как действовать дальше. Признаться, надеялась, что отсутствие князя продлиться дольше, а я успею оценить обстановку и продумать план спасения. Но теперь придётся действовать на ходу.

Я молча жевала мясо, ставшее вдруг безвкусным, старалась не смотреть по сторонам и думала, думала, думала. Но ничего путёвого на ум не приходило, кроме того, что схватить портки и бежать, куда глаза глядят. Например, к семье. Родители же должны принять меня обратно и защитить от преследования князя?

Память Марии услужливо откликнулась безрадостными картинками прошлого. Она, впервые испытав на себе ярость князя, отправила весточку отцу, надеясь, что он заберёт её домой, но…отец всего лишь отправил короткую записку в ответ на мольбы Марии. В ней он объяснял, что возвращение в отчий дом, как и развод, совершенно невозможно. Князь принадлежит к высшей аристократии, как и Мария теперь, а значит, никто не сможет разорвать брачные узы. Никто, кроме самой смерти.

Посему, Марии надлежит быть послушной дочерью и женой, любить и почитать князя, а впредь вести себя прилично, а не жаловаться на методы воспитания супруга. Тем более теперь, когда дела семейства Гризенгаль резко пошли вверх, чему поспособствовало родство с таким почитаемым родом, как Радвилл-Камендаш.

Картинка складывалась совсем безрадостная. Марию продали князю за выгоду, которую получал отец, а князь получал покладистую игрушку, которая ему быстро наскучила, и очень приличную сумму денег.

От этой сделки выиграли все, кроме самой Марии.

Воспоминания совсем отбили аппетит. Я сложила приборы на стол, потянулась к чашке с чаем. Хотелось запить разочарование и горечь отчаяния Марии. Точнее моё. Теперь всё это – и боль, и отчаяние, и безнадёжность – всё это моё.

И мне с этим жить.

Чай остыл и приобрёл неприятный вкус. Я поморщилась, вернула чашку на стол.

— Вина, дорогая? – с издёвкой поинтересовался князь.

— Нет, благодарю. От вина у меня болит голова.

— Мария, если ты закончила с завтраком, могу я тебя сопроводить на прогулке? – робкий голос Калеба просто молил меня согласиться.

Я обернулась к парнишке и мягко улыбнулась. Хмурый Калеб посветлел лицом.

— Конечно, Калеб. Я с большим удовольствием посмотрю на розу, про которую ты говорил. Да и свежий воздух мне не повредит.

Калеб расцвёл в улыбке. А я с удовлетворением нашла ещё больше общих черт с князем. Всё-таки Алек его отец. Только как? Не мог же он в пятнадцать лет…а хотя, что я несу? Мог. Ещё как мог.

Улыбаясь, сняла с колен салфетку, положила её на стол и уже приготовилась встать, когда прозвучал холодный голос супруга.

— Боюсь, что у вас ничего не получится. Прогулку придётся отложить на…неопределённое время, — князь подался вперёд, уставился на меня немигающим взглядом, — нам с Марией нужно обсудить некоторые вопросы. Наедине.

Слева от меня, там где сидел Калеб, раздался металлический скрежет. Я резко обернулась. Парень рывком поднялся из-за стола, а затем, глядя прямо перед собой, сказал:

— Я сыт. Разрешите покинуть вас, сударь.

— Иди, — не моргнув глазом бросил князь.

Калеб плавно развернулся и очень быстро вышел из залы. Я проводила его взглядом, а когда вдалеке затихли шаги, опустила взгляд на стол. Возле тарелки Калеба лежала скрюченная в спираль вилка.

— Щенок, — презрительно фыркнул Алек.

Я промолчала, но вилка, потерявшая свой первозданный вид, намекала, что с этой семейкой оголтелых аристократов явно что-то не так.

Князь раздражённо бросил приборы возле тарелки с недоеденным мясом, осушил ещё один бокал вина и поднялся с места.

— Дорогая, позволь тебя сопроводить в мой кабинет.

— Конечно, дорогой, — мой голос дрогнул, но я справилась с собой, — всё, что захочешь.

Хищная улыбка скользнула по губам Алека.

— Уверена?

— Вполне, — ответила я.

Вставая из-за стола, я накрыла тарелку салфеткой, словно случайно задевая приборы и роняя их на пол. Наклонилась, но была остановлена окриком:

— Не гнись, Мария. Для этого существуют слуги.

— Конечно, дорогой.

Я выпрямилась. Князь подошёл, взял меня под руку и повёл вон из залы.

— Господин, — бледная Грета выскочила перед нами, преграждая путь, — все эти усилия могут навредить вашей супруге. Она ещё так слаба, господин. Позвольте ей прийти в себя…

— Исчезла, — жёстко бросил князь.

Грета скукожилась и отступила, пропуская нас. В её глазах плескалось такое отчаяние, что мне стало страшно не только за себя, но и за неё.

Князь Алек вёл меня по коридорам, которые внезапно стали мрачными, как склеп. Я не сопротивлялась, понимая, что это бесполезно. Слишком хрупким было телосложение Марии, слишком нечеловечески сильным был князь.

Наконец, мы остановились перед тяжёлой дубовой дверью.

Князь положил руку на дверную ручку. Из-под ладони полыхнуло синим и дверь распахнулась. Алек втолкнул меня внутрь кабинета. Несильно, но мне пришлось пробежать несколько шагов, чтобы не упасть. Хлопнула дверь и сильный толчок откинул меня к стене. Я успела упереться ладонями, но сзади появилось крепкое тело мужа. Он прижал меня к стене, ломая мои слабые попытки к сопротивлению. Я почувствовал горячее дыхание у оголённой шеи, князь шумно втянул воздух возле меня.

— Ты пахнешь по-другому, — хриплые слова прозвучали прямо в ухо, — ты смотришь по-другому. Ты смеешь унижать…дрянь…тебя нужно наказать, безродная, чтобы ты не забывала своё место.

Меня швырнули на диван, сверху навис Алек. Оскаленный. Яростный. Голубые глаза потемнели от злости.

— Но сначала…

Он рванул ворот моего платья, рывком наклонился и…в шею его упёрся холодный металл.

— Только дёрнись, козёл, я тебе моментально вскрою сонную артерию, — хрипло прошептала я.

— Вилкой?! – в глазах Алека мелькнуло изумление.

— Два удара восемь дырок, — угрожающе прошипела я, глядя в его глаза, — ты истечёшь кровью прежде, чем сможешь позвать на помощь.

Для убедительности я нажала на вилку.

******************

Арбузер – устоявшееся выражение, обозначающее абьюзера – человека, который использует психологические и физические приёмы насилия по отношению к другому человеку.

_____

Шампанское по утрам пьют или аристократы или дегенераты – фраза Лёлика из кинофильма «Брильянтовая рука».

Глава 7

Алек прищурился, но даже не сделал попытки сдвинуться.

— Кишка тонка…

— Хочешь проверить? – процедила я сквозь зубы, усиливая давление на столовый прибор.

В глазах Алека мелькнул страх и тут же пропал, сменившись яростью.

— Я из тебя душу выну, дрянь безродная, — прошипел князь.

— Не успеешь. Стоит тебе только шевельнуться и я вгоню вилку в твою шею, дружок, по самую ручку.

Как же отчаянно я блефовала! Алеку ничего не стоило свернуть мне шею одним движением сильной руки, а я даже дёрнуться не успею, просто потому, что нынешнее моё телосложение, да и физические способности, очень далеки от спортивного. Это раньше, когда я была Галиной Петровной, могла бы двинуть кулаком в лоб наглого самца и, если не вырубить, то шугануть бы точно получилось. А сейчас… только и остаётся, что столовой вилкой пугать.

Но! Искусством брать на «понт» я овладела в совершенстве. В далёкой юности пришлось несколько лет отпахать на рынке, а там слабых съедали сразу. Что ж поделаешь, девяностые очень лихие годы, в которые шло становление рыночной экономики со всеми прелестями свободного ведения бизнеса – рэкет, крышевание и прочие маленькие радости нового мира.

А уж потом, когда закончила медучилище, пошла работать на скорую, где отбарабанила семь лет, прежде чем переучилась на массажиста. За время работы на скорой маргиналов навидалась от пуза. Разные были. И алкаши с делирием, и психи, и сидельцы. Больше всего доставалось от нариков, которые вызывали скорую, чтобы раздобыть очередную дозу. Вот там навыки брать на «понт» максимально усовершенствовались. М-даа, сложное было время.

Неожиданно Алек дёрнул шеей, а я дёрнула рукой. Раздалось злобное шипение. Князь замер, прикрыв глаза. Дыхание его стало шумным.

— Что ты хочешь? – с губ князя сорвался хриплый шёпот.

Я моргнула, скосила взгляд. На шее Алека, там куда я упёрлась вилкой, появились маленькие капельки. Они задрожали, набухая, а потом медленно потекли вниз по коже. Но цвет их…цвет их был совершенно невозможным.

Кровь у князя была голубой! И цвет её подарил мне слабую надежду.

— Клятву дай! – приказала я, поглядывая на голубую кровь аристократа, — на собственной крови.

— С-стерва!

Вилка слегка дёрнулась в моей руке, спровоцировав очередной поток ругательств от мужа. Голубые капельки из-под вилки закапали чаще.

— Хорошо! хорошо, — сдался Алек, — в чём я должен поклясться?

— В том, что никогда не поднимешь на меня руку, — ответила я, чётко разделяя слова, — не посмеешь причинить мне вред, физический и психический. Клянись, падла!

— Клянусь! – злобно выкрикнул Алек, — клянусь кровью рода, предков и первого существа, что не причиню тебе физического вреда и не принесу смерти. Если…если я не выполню клятву, воздух выпьет мою кровь, земля съест мою плоть, дранг первосозданный пожрёт мои кости. Клянусь!

Капли голубой крови, откликаясь на клятву, поднялись в воздух, закружились между нашими лицами и вспыхнули ярким огнём.

Я ослепла.

— Ай! – вилка выпала из рук.

Шипя и морщась от боли, я прижала ладони к лицу. Протирая глаза, облегчённо осознала, что на меня больше не давит тяжесть тела Алека. Я осторожно приоткрыла глаза. Передо мной плясали пятна, а под веки словно песка насыпали. Знакомое ощущение для тех, кто на электросварку без маски смотрел. Я, как-то по детству глядела – красивое же зрелище – но ночью волком выла. Тогда дед философски заметил, что я зайцев нахваталась, и вообще драть меня надо, чтобы старших слушалась, а потом прилепил мне на глаза две половинки сырой картошки и отправил спать. Как ни странно, постепенно боль отпустила, но я ещё несколько дней носилась по улице с красными шарами вместо глаз.

Матерясь про себя, я медленно приподнялась и уселась, часто-часто моргая, чтобы спровоцировать усиленную работу слёзных каналов и хоть как-то облегчить своё состояние.

— Возьми, — угрюмо бросил князь.

Мне в руки шлёпнулось мокрая ткань. Я прижала её к глазам.

— Благодарю, дорогой.

Вместо ответа раздался громкий смех, в котором притаилось злое веселье, смешанное с восторгом. Звякнуло стекло, послышалось бульканье, скрип мебели.

Я убрала тряпку от лица, открыла глаза. Зрение вернулось, но, стоило только подвигать глазами, как снова вспыхнули белые пятна. Понятно, глазами двигать нельзя, можно двигать головой. Медленно повернула голову. Алек сидел на кресле, закинув ноги на стол, потягивал густой напиток из высокого фужера и в упор смотрел на меня. И взгляд этот был изучающим, подозрительным, напряжённым.

— Вина? – он качнул бокалом.

— Нет.

И видимо повреждение сетчатки глаза было сильнее, чем мне показалось сразу, потому что стоило только моргнуть, как пятна – только теперь тёмные – вернулись. Они заплясали на груди Алека, закружились вокруг его головы. Я застонала, прижала мокрую ткань к лицу, а когда отняла, всё уже кончилось.

— Надеюсь, картошка в этом мире есть, — прошептала я себе под нос, надеясь на проверенный дедушкин способ лечения.

— Что ты там бормочешь, Мария? – мгновенно взвился князь.

— Благодарю бога за спасение, — нашлась я, — говори, зачем звал? Что хотел обсудить? Или как обычно – кулаки чесались?

Одно движение руки Алека и бокал пролетел в паре сантиметров от меня, врезался в стену и рассыпался сотней хрустальных осколков. Остатки вина растеклись кровавой гущей.

— Ты слишком много себе позволяешь, дрррянь, — прорычал князь, соскакивая с места.

Я нарывалась, но нарывалась не зря. Проверяла действие клятвы. Лучше сразу узнать границы дозволенного, чем потом подохнуть от случайно брошенного слова. И, кажется, клятва работала на все сто-пятьсот процентов. Лицо Алека шло злой судорогой, кулаки сжались, на шее набухли жилы, но он даже шага не смог сделать, хотя видно было, что пытался.

— Дрянь, — он бессильно упал в кресло и прикрыл глаза рукой, — безродная дрянь, откуда ты узнала про клятву?

— Книжки в детстве любила читать, — спокойно ответила я, — давай поговорим. Как взрослые люди. Без истерик и распускания рук.

— Поговорим? – Алек с насмешкой глянул на меня, — Давай поговорим. Скажи, дорогая, куда ты дела все деньги? Их больше нет в банке. Ни копейки. Управляющий сообщил, что ты всё забрала и увезла. Скажи, дорогая, куда? Открой секрет своему законному мужу.

— Деньги? Какие деньги?

— Мои деньги! – взвился Алек, от крика задрожали стёкла в окнах, — те деньги, которые мне заплатил твой паршивый папаша!

— За что заплатил? – хотя я догадывалась за что, но всё равно спросила.

— За честную сделку, — Алек спустил ноги со стола, подался вперёд и, сочащимся ехидством голосом, произнёс, — я беру тебя в жёны, торговец платит мне деньги. Не делай вид, Мария, что ты не в курсе.

В курсе, просто хотелось понять, насколько далеко простирается паскудство моего супруга. Узнала. Далеко.

— Я не знаю, где деньги, — просто ответила я, поднимаясь с дивана.

Я на самом деле не знала. Память Марии молчала, как двоечник у доски.

— Села, — грубо приказал Алек.

— Нет.

— Села! – рявкнул князь и…

Вот того, что произошло дальше, я предвидеть не могла.

Над князем заклубился чёрный дым. Лицо налилось жаром. В глазах вспыхнуло оранжевое пламя.

Я попятилась:

— Алек…ты дымишься…

Князь перевёл на меня взгляд огненных глаз, встал на ноги, хищно оскалился, одним движением разорвал на себе рубашку, которая опала к его ногам белыми перьями. В чёрном дыму стали проскакивать оранжевые искры.

— Алек! – взвизгнула я, совершенно не понимая, что происходит.

И тут…высокий столб яростного пламени окутал князя. Заплясал вокруг, обдавая жаром, казалось, вся комната заполнилась огнём.

— Помогите! Пожар!! – орала я во весь голос, но быстро поняла, что никто меня не слышит.

С диким визгом я метнулась к двери, подёргала за ручку, но дверь не поддалась. Я прижалась к ней спиной, совершенно не представляя, как выбраться из этого ада и позвать на помощь.

Алек продолжать полыхать.

Паника нарастала. И я уже не понимала, чей это страх – Марии или только мой.

— А-ааа, — взвыла я, — твою мать… чё делать то?

И эта фраза сразу всю истерику и отключила. Разум стал ясным и я стала чётко соображать.

— Самовозгорание, огонь…перекрыть доступ кислорода, сбить с ног, повалять по земле, что бы потушить пламя, — инструкция сама собой сложилась, — песок бы сюда… прикопать бы…

Я огляделась. Тяжёлые портьеры вполне годятся. Подхватила юбки и бросилась к окну. Из-за корсета было сложно дышать, в глазах потемнело, но я, стараясь делать глубокие вдохи ртом, не позволила себе вырубиться в неподходящий момент. Дёрнула портьеру, содрала её, обрывая тяжёлую гардину. Схватила ткань, расправила и …

Пламя вдруг съёжилось, словно передумало жечь, а потом князь просто сделала шаг. Позади него раскрылись шикарные огненные крылья. Пламя струилось с плечей князя, с крыльев, превращаясь в бесподобный огненный шлейф. Пламя оттеняло безупречное, словно выточенное из мрамора, тело. И самое главное – Алек был абсолютно цел.

Портьера выпала из моих рук, а я, глядя на сверкающего князя, только и смогла сказать, что:

— Так ты долбаная фея Винкс*? Чего сразу не предупредил, что у тебя так энчантикс* включается?!

Но, горящий оранжевым пламенем взгляд Алека испугал меня до дрожи в коленях. Такой обволакивающий, тягучий ужас, который лишает сил, я испытала до этого только раз в жизни. Когда пьющий третью неделю слесарь, из соседнего дома, поймал белку и, вооружившись топором, пошёл ловить инопланетян и чертей. А вышел на меня.

И сейчас я испытывала тот же тягучий страх, который вызывает тошноту, который замедляет сердце, который…

— Ты, — голос Алека звучал словно из преисподней, — вернёшь мне всё до копейки.

Он медленно приближался ко мне, глядя исподлобья, сжигая дотла мою смелость и отвагу.

— Прямо сейчас, — закончил Алек и взмахнул крыльями.

Столб пламени сорвался с огненных перьев, закрутился вокруг собственной оси и помчался на меня. В бессильном молчании я схватила портьеру, вскинула руки в слабой попытке прикрыться от ревущего пламени, и делала я это уже заранее прощаясь с жизнью. Взметнулась портьера, врезаясь в огненный смерч, вспыхнула и осыпалась густым, жирным пеплом. Я закрыла глаза и приготовилась…

— Арррр! – меня оглушил рёв разгневанного Алека.

Открыла глаза. Огненный смерч беспомощно кружил вокруг меня, тыкался, словно найти не мог, и медленно гас, гас, пока не погас совсем. Я выдохнула, выпрямилась, унимая дрожание в коленях, и смело взглянула на пылающего от гнева крылатого мужа.

— Вовремя я с клятвой подсуетилась, — не смогла я удержаться от ехидства, — да, дорогой?

Безупречная грудь Алека тяжело вздымалась, сильные пальцы сжались в кулак, взгляд натурально горел огнём. И, если бы этот крылатый не был садистом, то я бы прям запала на него, так он был прекрасен, несмотря на всю его злость, которая ощущалась даже на расстоянии. Но подобные типы не в моём вкусе. Если только так – издалека полюбоваться, как на отличное произведение искусства.

— Думаешь, переиграла меня, безродная?! – вдруг расхохотался Алек, — ты заставила принести меня клятву, которую никто не слышал пять сотен лет, но и я помню закон, который никто не вспоминал те же пятьсот лет. Если ты не вернёшь мне деньги, которые нагло украла, подделав мою подпись на бумагах, то я…—- улыбка Алека стала поистине ужасной, — я продам тебя, чтобы возместить свои убытки. И закон на моей стороне.

— К-кто меня купит? – растерялась я.

— Поверь, дорогая, у меня есть парочка клиентов, — торжествующая улыбка Алека вогнала меня в дрожь, — у тебя десять дней, чтобы вернуть мне мои деньги. А потом…потом тебя ждёт наказание, безродная. Я ведь могу просто отдать тебя за карточный долг, который теперь повис на мне, по твоей вине, дрррянь, — Алек наслаждался своих превосходством, — а сейчас – пошла вон отсюда!

Раскрылась дверь. Я, подобрав юбки, медленно обошла крылатого князя, попятилась к выходу… и мгновенно вылетела на свободу. Дверь оглушительно захлопнулась. Я, тяжело дыша, прижалась к ней спиной, и зажмурилась. Наверное от пережитого страха, боль в глазах куда-то подевалась.

— Княгинюшка, — перепуганный шёпот Греты послышался совсем рядом, — ты как? Сильно…досталось, княгинюшка? Лекаря звать?

Я открыла глаза. Грета стояла неподалёку, накрытая тенью статуи. Я покачала головой, с трудом разлепила сведённые губы и хриплым шёпотом спросила:

— Коньяк есть?

*****

Феи Винкс – это фантастический мультсериал производства Италия. Очень популярный мультфильм среди детей и подростков в 2004-2010 годах.

Энчантикс – один из видов волшебной трансформации фей Винкс.