Валькирия Эллериума

Тишина в читальном зале Центральной городской библиотеки имени братьев Стругацких была такой плотной, что её можно было резать ножом для разрезания бумаги, который Лизавета Сергеевна Волгина, по прозвищу Лиза, хранила в правом ящике своего стола исключительно для эстетического удовольствия. Этот нож ей подарила год назад профессор филологии, завсегдатай отдела редких книг, Софья Абрамовна, заметив, что молодая библиотекарь слишком трепетно, почти с нежностью, разглаживает страницы ладонью. «Возьмите, дитя моё, — сказала тогда Софья Абрамовна, блеснув стёклами очков в черепаховой оправе. — Вы портите аурную гладь пальпируемой реальности. Ножом оно как-то цивилизованнее». Лиза тогда смутилась, покраснела до корней своих русых волос, но нож приняла и с тех пор действительно пользовалась им, когда никто не видел.

Сейчас, в половину шестого вечера пятницы, Лиза сидела за своим столом и смотрела в окно, выходящее на залитый тоскливым ноябрьским дождём проспект Мира. За окном текли люди. Мокрые, серые, спешащие домой, в уют, в тепло, к семьям, к котам, к кастрюлям с борщом, к телевизору, который бормотал бы что-то привычное и убаюкивающее. А Лиза смотрела на них с лёгкой, необъяснимой грустью человека, который находится не в том времени. Или не в том пространстве. Или просто слишком много читает.

— Лиз, ты опять витаешь в облаках? — раздался звонкий, чуть капризный голос от стойки выдачи литературы.

Анжелика, коллега Лизы, молодая женщина с ярко-розовыми волосами, собранными в два пучка на манер Микки Мауса, и с ногтями такой длины, что перелистывать страницы было для неё сущим подвигом, смотрела на Лизу с привычным выражением снисходительного недоумения. Анжелика была из тех девушек, для которых библиотека была временным убежищем между неудачными романами, а книги — источником цитат для «Инстаграма». Лиза, напротив, была библиотекой во плоти: такая же тихая, глубокая, слегка пахнущая старой бумагой и почему-то ванилью, хотя никакого парфюма она не носила.

— Я не витаю, Анжелика, я думаю о каталогизации новых поступлений, — спокойно ответила Лиза, и это была полуправда. На самом деле она думала о том, почему героиня романа Дафны Дю Морье, которую она дочитывала сегодня ночью, выбрала любовь, полную страдания, а не тихое, удобное счастье. И этот вопрос почему-то отдавался в ней личной, почти интимной дрожью.

— Ну да, ну да, — Анжелика подошла ближе, опираясь острым локтем на стойку, и принялась разглядывать Лизу тем специфическим взглядом, который женщины обычно приберегают для оценки конкурентки. — Ты такая таинственная, прям героиня готического романа. Скажи, тебе никогда не хотелось просто... плюнуть на всё? Уволиться, купить билет в Турцию, найти какого-нибудь яхтсмена с кубиками пресса?

Лиза улыбнулась той мягкой, чуть отстранённой улыбкой, которая сводила с ума её немногочисленных поклонников и одновременно ставила их в тупик. «Красивая, но какая-то... не от мира сего», — говорил о ней один из них, владелец трёх автосалонов, который принёс однажды в библиотеку охапку алых роз величиной с маленькую тыкву.

— Не хотелось, — честно ответила Лиза. — Яхтсмены шумные, и у них часто бывает морская болезнь.

Анжелика фыркнула и покачала головой, отчего её розовые пучки забавно заколыхались.

— Слушай, а ты вообще была в кого-нибудь влюблена по-настоящему? Не в книжного героя, не в того твоего... ну, в общем, а в живого мужика? Который храпит по ночам и носки разбрасывает?

Вопрос повис в воздухе, пахнущем пылью и дешёвым кофе из автомата в коридоре. Лиза медленно опустила ресницы. Её глаза — цвета мокрой сирени, как говорила когда-то бабушка — на мгновение стали непроницаемыми. Она могла бы ответить честно. Сказать: «Да, я влюблена. Безумно. Каждую ночь. В человека, которого никогда не существовало, кроме как на изнанке моего сознания». Но вместо этого она лишь поправила на своей стройной шее тонкий шарфик цвета индиго, который делал её кожу похожей на фарфор.

— Любовь, Анжелика, — сказала Лиза тихо, — это не про храп и носки. Это про свет. Которого в реальности, кажется, не бывает.

Анжелика, не привыкшая к философским обобщениям, только пожала плечами и ушла в подсобку досматривать сериал. А Лиза осталась одна в опустевшем зале. Последний посетитель — старик в поношенном пальто, который каждый день читал дореволюционные подшивки «Нивы» — уже ушёл, оставив после себя запах махорки и одиночества. Лиза неспешно прошла между стеллажами, касаясь кончиками пальцев корешков книг. Её длинные, тонкие пальцы с идеально короткими, не накрашенными ногтями скользили по буквам. Это был её ритуал. Она как будто здоровалась с каждой книгой, желая ей доброй ночи.

Внешность её, которую сама она считала самой обыкновенной, была на самом деле той редкой породы красоты, которую не сразу замечаешь. Лиза не носила макияж, не красила волосы, не делала модные стрижки. Её густые русые волосы падали на плечи тяжёлой, живой волной, которую ветер на улице подхватывал с какой-то особенной, почтительной нежностью. Фигура у неё была той самой, про которую в старых романах писали «стан тонкий, как у лилии», хотя сама Лиза считала, что у неё просто узкая кость и мало жира. Высокая, чуть сутулая от привычки много сидеть, с длинной шеей и руками, она двигалась по библиотеке с такой бесшумной грацией, что сторожиха тётя Зина прозвала её «кикимора болотная», но без злобы, а скорее с нежным недоумением.

В пять часов пятьдесят пять минут, когда автоматическая система освещения начала моргать, предупреждая о скором отключении, Лиза накинула своё пальто. Пальто было не модное, а скорее «вечное»: тёмно-синее, из плотной шерсти, купленное три года назад на распродаже. Она не гналась за брендами, не ходила в салоны красоты и не понимала женщин, которые тратят ползарплаты на крем, обещающий «мгновенный лифтинг». Её косметика заключалась в гигиенической помаде «Бархатный персик», которую она покупала раз в полгода.

Она вышла на крыльцо библиотеки, и холодный ветер немедленно бросился ей в лицо, целуя скулы влажными губами дождя. Лиза глубоко вдохнула запах мокрого асфальта и увядших листьев — запах ноября, запах ожидания. Она не торопилась. Дома её никто не ждал. Пустая однокомнатная квартира на седьмом этаже панельной хрущёвки, где из живых существ только фикус в углу да коллекция фэнтези-романов на отдельной полке, которую она оборудовала с особой любовью.

Путь домой занимал двадцать минут пешком, и Лиза любила этот маршрут. Он проходил мимо небольшого парка, где старые липы кланялись друг другу, словно советуясь о чём-то важном, и мимо стеклянных дверей дорогого фитнес-клуба, откуда иногда выходили подтянутые люди с бутылками зелёного сока. Сегодня из клуба вышел он.

— Лизавета Сергеевна! Какая встреча!

Мужчина был хорош собой той холёной, уверенной красотой, которая покупается в элитных спортзалах и на приёмах у лучших стоматологов. Кирилл Ветров, тридцати пяти лет, владелец сети кофеен «Ветрено», дважды разведён, бездетен, невероятно богат и, что самое досадное, невероятно настойчив. Он преследовал Лизу уже четвёртый месяц, с тех пор как случайно зашёл в библиотеку за книгой по управлению персоналом, а вышел с её номером телефона (номер она дала только потому, что он заявил, что хочет заказать корпоративную подписку на научные журналы).

— Добрый вечер, Кирилл, — ровным голосом сказала Лиза, не сбавляя шага.

Он легко подстроился под её ритм, оказавшись рядом — высокий, плечистый, в идеально сидящем пальто из кашемира, от которого пахло деньгами и чем-то цитрусово-дорогим. Он был полной противоположностью тому образу мужчины, который жил в её сердце. Кирилл был слишком правильным, слишком блестящим, слишком... настоящим. А настоящее, как знала Лиза, всегда проигрывает вымышленному.

— Опять вы спешите? — он слегка коснулся её локтя, и это прикосновение было вежливым, но настойчивым. — Давайте зайдём ко мне в «Ветрено», на углу Горького. Я закажу вам тот самый шоколадный брауни, который вы даже не попробовали в прошлый раз. Или вы до сих пор на диете? Хотя вам она не нужна. Вы совершенны, Лиза. Это пугает.

Лиза внутренне поморщилась. Она не выносила, когда её называли «совершенной». Совершенство — это скука. Совершенство — это отсутствие трещин, а она знала за собой одну огромную, красивую трещину, через которую каждую ночь пробивался свет, не предназначенный для чужих глаз.

— Я не спешу, Кирилл, — ответила она мягко, но так, чтобы в голосе прозвучала сталь. — Я просто иду домой. Я устала.

— Вы всегда устали, — он не отставал. В его глазах горел тот самый охотничий азарт, который заставлял его открывать новые кофейни, но совершенно не трогал сердце Лизы. — Знаете, в чём ваша проблема? Вы боитесь жизни. Вы спрятались в свои книги, как улитка в раковину. А жизнь — она здесь. Она пахнет корицей, дождём и новыми возможностями.

Она наконец остановилась и посмотрела на него. Взгляд её сиреневых глаз был таким спокойным и ясным, что Кирилл на мгновение смешался.

— Я не боюсь жизни, — сказала она. — Я просто её не заслуживаю. В хорошем смысле. Я слишком много требую от неё.

— Чего вы требуете? Чтобы я встал на одно колено прямо в лужу? Я готов.

Лиза вздохнула. Такие разговоры происходили каждую пятницу. Кирилл был упрям, но его упрямство разбивалось о её мягкую, вязкую, как мёд, непробиваемость. Она знала, что он предлагает ей мир, который другие назвали бы раем: деньги, путешествия, рестораны, стабильность, любовь (наверное, искреннюю, насколько это возможно для человека, который привык всё покупать). Но Лиза не хотела рая. Она хотела того, что было невозможно.

— Кирилл, — она положила ладонь ему на рукав — легонько, как бабочка садится на цветок, — вы замечательный. Честное слово. Вы найдёте женщину, которая будет счастлива с вами. Но не меняйте меня. Я — не ваш проект.

— А чья вы? — спросил он с внезапной горечью. — Его? Того, кто спит с вами в ваших снах? Вы же знаете, я слышал, как вы говорили Анжелике про «свет».

Лиза замерла. На секунду её идеальная маска скромницы дала трещину. Она не помнила, чтобы говорила Анжелике про сны. Или помнила? Иногда реальность и фантазия смешивались в ней в такой причудливый коктейль, что она сама переставала понимать, где кончается она и начинается её внутренний мир.

— Не надо, — тихо попросила она. — Пожалуйста.

Кирилл отступил. Он был умён и понимал, когда наступление бесполезно. Он достал из кармана пальто маленький пакетик с зелёным чаем, который, как он знал, она любила (выведал у Анжелики за дополнительный латте), и протянул ей.

— Возьмите. Хотя бы чай. Не отравлен.

Лиза взяла пакетик, улыбнулась той своей улыбкой, от которой у него каждый раз сжималось сердце, и пошла дальше. Кирилл остался стоять под фонарём, глядя, как её фигура тает в серой дымке дождя.

— Ты еще станешь моей, глупая, высокомерная девка!

Дома, в своей крошечной прихожей, Лиза скинула промокшие ботинки и повесила пальто на плечики, предварительно отряхнув каждую капельку. Она была аккуратной до педантичности. В её квартире не было ни одной лишней вещи, но и ни одной необходимой не недоставало. Белые стены, светлые деревянные полки, несколько гравюр с видами старого города (она никогда там не была, но почему-то чувствовала себя там дома). И отдельная, святая святых — полка с фэнтези.

Она провела рукой по корешкам. Здесь был целый мир. Джордж Мартин с его суровой правдой, Урсула Ле Гуин с её мудростью, и, конечно, бесчисленные романы о попаданках, о любви, которая пробивает стены реальности. Лиза перечитала их сотни, и в каждой находила что-то своё. Но ни одна героиня не была похожа на неё, потому что ни одна героиня не любила того, кто был... плодом её воображения.

Она поставила чайник. Достала любимую кружку — белую, с трещинкой на дне, которую она отказывалась выбрасывать, потому что «вещи с историей обладают душой». Налила кипяток, опустила чайный пакетик от Кирилла (чай как чай, но жест был приятным) и села на подоконник, поджав под себя ноги.

Внизу, в лужах, отражались огни города. Машины шуршали шинами, где-то лаяла собака, и доносилась приглушённая музыка из соседней квартиры — кто-то праздновал жизнь, не зная, что в двух метрах от него сидит женщина, которая променяла бы все вечеринки мира на одну ночь в объятиях человека, которого не существует.

Лиза закрыла глаза и прижалась лбом к холодному стеклу. Воспоминания о прошлой ночи пришли не сразу, а как будто из тумана. Нечёткие, но такие тёплые. Сильные руки, обхватившие её талию. Голос, низкий, бархатный, который говорил: «Ты даже не знаешь, кто ты, Лиза. Ты не просто библиотекарь. Ты — моя валькирия». Она вздрогнула, открыла глаза и отпила чай. Горячо.

— Алекс, — прошептала она одними губами. — Что же ты делаешь со мной?

Сны её были настолько реальными, что по утрам она просыпалась с ощущением чужого тепла на коже. Она чувствовала запах — древесный, с нотками кожи и морозной свежести — запах, которого не было в её квартире. Она слышала его смех, его дыхание, его тяжелые шаги, которые, однако, никогда не были угрожающими. Он рассказывал ей о Эллериуме — королевстве, которое раскинулось где-то между горами, где вместо электричества горит магия, а вместо машин летают драконы. Он рассказывал, как его младший брат, Маркус, с хитрым лицом ангела и душой змеи, украл трон, подсыпав отцу яд и обвинив в этом Алекса. Он рассказывал о битвах, о предательстве, о том, как он скрывается в изгнании, и единственное, что держит его в живых — это возможность видеть её во снах.

Лиза, конечно, не верила ни единому слову. Она была рациональным человеком, несмотря на всю свою любовь к фэнтези. Она считала, что её мозг, перенасыщенный чтением, просто создал идеальный образ мужчины, который не может существовать в реальности. И поэтому она была одинока. Потому что какой реальный мужчина сможет сравниться с тем, кто знает все её потаённые желания, кто говорит именно те слова, которые нужно услышать, кто смотрит так, будто она — центр вселенной?

Она отставила кружку и направилась в ванную. Приняла душ, долго, горячо, смывая дневную усталость и прилипчивый запах дождя. Надела свою любимую пижаму — не кружевную, не шёлковую, а простую, хлопковую, в мелкий синий цветочек, которую купила на рынке за пятьсот рублей. Высушила волосы феном, но не до конца, оставив влажными, потому что так они пахли чем-то детским, беззащитным. И, наконец, легла в постель.

Перед сном она, по привычке, взяла с тумбочки книгу. Сейчас это был роман одной начинающей писательницы с Литнет — «Пленница его тьмы». Про попаданку, которая оказывается в теле рабыни и покоряет сердце жестокого короля. Лиза усмехнулась, прочитав аннотацию. «Банально, — подумала она. — Но я всё равно прочитаю. Потому что там есть то, чего нет у меня». Она прочитала три страницы, потом ещё пять, но строчки начали расплываться. Глаза слипались.

Она положила книгу на грудь, выключила свет и закрыла глаза.

Тишина наполнилась шелестом. Сначала это был просто ветер за окном. Потом — шум собственного дыхания. А потом, на грани засыпания, когда сознание уже сдаёт позиции подсознанию, она услышала его.

Шаги. Тяжелые, уверенные, ритмичные. Шаги человека, который не привык красться. Шаги воина.

— Здравствуй, Лиза, — раздался голос в самой глубине её угасающего разума.

Она улыбнулась во сне. И провалилась в объятия той самой, единственной, невозможной любви, оставив на яву лишь лёгкий вздох и закладку, выпавшую из книги на пушистый ковёр. За окном продолжал моросить ноябрьский дождь, но в маленькой квартире на седьмом этаже вдруг стало тепло. Так тепло, как будто кто-то невидимый зажёг камин прямо посреди комнаты.

Лиза не знала, что эта ночь будет последней, когда её сны будут всего лишь снами. И что завтра, проснувшись, она поймёт: шрам на её левом предплечье, которого не было вчера, — это не царапина от кота. Это подпись. Метка того, кто наконец-то нашёл способ пересечь границу между «нельзя» и «возможно».

Но это будет завтра. А сегодня Лиза просто спала. Красивая, одинокая, скромная библиотекарь, которая ждала свет. И, кажется, дождалась.

Но перед тем, как продолжить свое повествование, я хочу рассказать про тот самый, самый первый сон. Я никогда никому не рассказывала об этом сне. Не потому, что стыдилась, нет. Скорее потому, что боялась услышать в ответ то, что и так знала сама: нормальные люди так не живут. Нормальные люди не влюбляются в призраков. Не ждут ночи с таким трепетом, с каким верующие ждут Рождества. Не просыпаются по утрам с ощущением, что настоящая жизнь закончилась ровно в тот момент, когда открылись глаза, а началась она, эта жизнь, за секунду до того, как сознание утонуло в темноте.

Но всё когда-то начинается. И моя история началась два года назад, в обычный вторник, который я запомнила так, будто он выжжен на внутренней стороне моих век.

В тот день я проснулась с необычным ощущением. Нет, неправильное слово. С ощущением, которого у меня никогда раньше не было. Я открыла глаза в своей маленькой квартире, посмотрела на знакомый потолок с едва заметной трещиной, на фикус в углу, на стопку книг на тумбочке, и вдруг поняла: я здесь не одна.

Сердце ёкнуло. Резко, почти болезненно. Я села на кровати, оглядела комнату. Никого. Шторы колыхались от приоткрытой форточки, за окном шумел утренний город, фикус стоял на своём месте, даже кота у меня не было, чтобы списать это чувство на чьи-то шаги. Но оно не уходило. Лёгкое, почти невесомое присутствие, как будто кто-то стоял у меня за спиной, дышал в затылок, но стоило обернуться, как он исчезал, оставляя лишь тень своего тепла.

Я приняла душ, сварила кофе, налила его в любимую треснутую кружку, но даже когда пила, чувствовала этот взгляд. Невидимый. Невесомый. Но абсолютно реальный.

Сначала я испугалась. По-настоящему, тем липким страхом, который заставляет проверять замки и включать все лампочки в квартире. Я даже подумала: «А не вызвать ли мне участкового? Или батюшку? Или... кого вообще вызывают, когда в доме заводится привидение?» Но потом я сделала то, на что не была способна старая Лиза. Та Лиза, которая боялась лишний раз поднять глаза в транспорте, чтобы не встретиться с кем-нибудь взглядом. Та Лиза сказала бы: «Мне нужен психиатр, это галлюцинации, у меня опухоль мозга или шизофрения». И возможно, она была бы права.

Но в тот день во мне проснулась кто-то другая. Более смелая. Более безумная. Женщина, которая устала бояться.

Я закрыла глаза и сказала мысленно, обращаясь в пустоту: «Если ты здесь, то не прячься. Я не боюсь. Я чувствую, что ты не причинишь мне зла».

И случилось невероятное. Это присутствие не стало громче или отчётливее, но оно изменило свой тон. Оно стало тёплым. Ласковым. Как будто невидимый гигантский пёс прилёг у моих ног и положил голову мне на колени. Я почувствовала невероятное, почти детское спокойствие. И одновременно с этим странное, щекочущее возбуждение, которое разливалось по телу, как тёплый мёд.

Весь день это чувство не отпускало меня. Я пошла на работу, перебирала карточки в каталоге, раскладывала книги по стеллажам, улыбалась посетителям, и всё это время кто-то был рядом. Когда я поднималась по лестнице, мне казалось, что чья-то ладонь лежит на моей пояснице, поддерживая, направляя. Когда я сидела за столом и заполняла формуляры, я почти слышала чужое дыхание где-то над ухом. Анжелика спросила, почему у меня такое счастливое лицо. Я ответила, что выспалась. Она не поверила, но отстала.

А вечером, когда я возвращалась домой мимо того самого парка, где старые липы кланялись друг другу, я вдруг остановилась посреди аллеи и рассмеялась. Громко, на весь пустынный сквер. Потому что поняла: я сошла с ума. И мне это нравилось.

Впервые в жизни я не пыталась быть правильной. Не пыталась соответствовать образу скромной, тихой, удобной Лизы, которую можно поставить на полку и не бояться, что она разобьётся. Внутри меня просыпалась другая женщина. Та, которая не спрашивает разрешения. Та, которая чувствует и идёт за этим чувством, даже если разум вопит: «Остановись, это опасно!»

В тот вечер я не стала, как обычно, читать перед сном. Не стала перебирать корешки книг, не пила чай, не смотрела в окно на огни города. Я легла в постель рано, ещё до одиннадцати. Легла и закрыла глаза, прислушиваясь к себе. К этому странному, тёплому, щекочущему присутствию, которое не покидало меня весь день.

Оно было здесь. Прямо рядом. Я чувствовала его так отчётливо, как будто кто-то огромный и сильный лежал на другой половине моей узкой односпальной кровати и смотрел на меня в темноте.

«Ну здравствуй, — подумала я. — Кто бы ты ни был».

И провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота, глубокая, как колодец, а потом она начала светлеть. Не резко, а постепенно, как будто кто-то очень медленно поднимал крышку с огромного сундука. И когда тьма рассеялась окончательно, я поняла, что стою посреди зала, которого никогда раньше не видела.

Это был замок. Настоящий средневековый замок, но не такой, какие показывают в фильмах про рыцарей с намёком на декорации из пенопласта. Нет. Камни здесь были настоящими, огромными, грубо отёсанными, они пахли вековой сыростью и чем-то сладким, вроде старого вина. Под ногами лежал мраморный пол с тёплым золотистым отливом, а высокий потолок терялся где-то в полумраке, поддерживаемый мощными колоннами, на которых плясали тени от десятков свечей.

Свечи были везде. В массивных канделябрах, в кованых бра на стенах, в подвесных люстрах, которые казались сплетёнными из застывшего воска и железа. Они горели ровным, живым пламенем, и воздух в зале был тёплым и пряным, с нотками мёда, корицы и ещё чего-то неуловимого, отчего кружилась голова.

Я опустила взгляд на себя и ахнула. На мне было платье. Не моя старая хлопковая пижама в синий цветочек, а нечто невероятное. Тяжёлый, струящийся шёлк цвета ночного неба, расшитый серебряными нитями так искусно, что они казались настоящими звёздами. Лиф плотно облегал грудь, открывая плечи, а юбка расходилась широкими волнами, словно я собиралась танцевать вальс с самим временем. На шее висело тонкое ожерелье с прозрачным камнем, который пульсировал слабым, живым светом в такт моему дыханию.

Я провела пальцами по ткани и поняла, что это не просто сон. Это было что-то большее. Слишком реальные ощущения. Слишком живые запахи. Слишком настоящий вес платья на моём теле.

Посреди зала стоял стол. Огромный, дубовый, на резных ножках, покрытый белой скатертью, которая спускалась до самого пола. На столе было всё. Блюда с запечённым мясом, золотистые виноградные гроздья, чаши с фруктами, которых я никогда не видела, высокие кувшины с чем-то, напоминающим вино, но гораздо более густым и ароматным. Серебряные подсвечники с тонкими свечами, тарелки из матового золота, хрустальные бокалы, грани которых ловили свет и разбрасывали его по залу сотнями крошечных радуг.

И музыка. Где-то наверху, как будто с галереи для менестрелей, лилась негромкая, тягучая мелодия. Я не узнавала инструментов. Что-то струнное, но с более глубоким, грудным звуком, и что-то похожее на флейту, но с переливами, от которых хотелось закрыть глаза и растаять.

Я стояла посреди этого великолепия, не смея пошевелиться. Казалось, что любое моё движение разрушит хрупкую красоту момента. Я боялась, что сейчас проснусь, что кто-то позвонит в дверь или зазвонит будильник, и этот замок, этот стол, эта музыка исчезнут навсегда.

А потом открылась дверь.

Я не слышала шагов. Не слышала скрипа петель. Я просто вдруг поняла, что дверь в дальнем конце зала распахнута, и на пороге стоит ОН.

Я не могла разглядеть его лица. Он стоял слишком далеко, в полумраке, но моё тело узнало его раньше, чем глаза успели разглядеть хоть одну чёрточку. Это было то самое присутствие. То, которое не покидало меня весь день. То, от которого у меня внутри всё переворачивалось сладким, томительным предчувствием.

Он шагнул в зал, и я наконец увидела его.

Высокий. Очень высокий, на голову выше меня, даже если бы я стояла в туфлях на каблуках. Широкие плечи, обтянутые тёмным бархатом камзола с серебряной вышивкой, напоминающей чешую дракона. Узкие бёдра, сильные ноги в высоких кожаных сапогах. Смуглая кожа, почти бронзовая, оттенённая глубокой чернотой волос, которые падали на лоб тяжёлыми, чуть вьющимися прядями.

Но главное — глаза. Даже на расстоянии я увидела их. Тёмные, почти чёрные, с каким-то внутренним свечением, как угли, которые тлеют под пеплом, готовые в любую секунду вспыхнуть пожаром.

Он смотрел на меня. Только на меня. И в этом взгляде было столько всего, что я не смогла бы описать словами, даже если бы прожила тысячу лет. Там была голодная, почти звериная тоска человека, который слишком долго бродил в пустыне и наконец увидел воду. Там было удивление, как будто он тоже не верил, что это происходит наяву. И там было что-то такое, отчего мои колени стали ватными, а низ живота скрутило тугой, горячей пружиной.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать. Я видела, как шевельнулись его губы, чувственные, чуть тронутые усмешкой, которую он, кажется, носил постоянно, как маску.

— Меня зовут Алекс, — сказал он, и голос его был именно таким, каким я всегда представляла себе голос настоящего мужчины. Низкий, бархатный, с хрипотцой, от которой по спине бежали мурашки. — Я...

Он не договорил.

Потому что я не дала ему договорить.

Я не помню, как я оказалась рядом с ним. Я не помню, как бежала по этому бесконечному залу, поднимая юбку руками, рискуя наступить на подол и упасть. Я не помню, как слетела с моих плеч тонкая ткань плаща, который я даже не заметила на себе. Я просто вдруг оказалась перед ним, задохнувшаяся, с бешено колотящимся сердцем, и прежде чем он успел моргнуть, я вцепилась руками в его камзол, рванула его на себя и поцеловала.

Я не умела целоваться так. Старая Лиза, та, которая работала в библиотеке и краснела, когда мужчины делали ей комплименты, целовалась робко, чуть касаясь губами, будто прося разрешения. Эта Лиза, новая, безумная, которая проснулась во мне всего несколько часов назад, впилась в его губы так, будто от этого зависела её жизнь.

На секунду он окаменел. Я почувствовала, как напряглось его тело, как перехватило дыхание. А потом он ответил.

О, как он ответил.

Его руки сомкнулись на моей талии, сильные, горячие ладони легли на поясницу, прижимая меня к нему так тесно, что между нами не осталось воздуха. Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу через губы. Жестко, требовательно, с какой-то первобытной, почти дикой страстью, которая не оставляла места для сомнений. Я чувствовала его язык, его зубы, которыми он слегка прикусывал мою нижнюю губу, и это было больно и сладко одновременно, до такой степени, что у меня подкосились ноги.

Он подхватил меня, не отрываясь от поцелуя, и я обвила его шею руками, запустив пальцы в его густые, жёсткие волосы. Он пах. Боже, как он пах. Древесным дымом, горьковатой кожей, морозной свежестью и ещё чем-то неуловимо родным, отчего у меня наворачивались слёзы на глаза. Он пах домом, которого у меня никогда не было.

— Лиза, — выдохнул он мне в губы, и это было первое слово, которое он произнёс после того, как я его поцеловала. — Лиза, я ждал тебя... Я искал тебя вечность...

Я не слушала. Не могла слушать. Внутри меня горел пожар, который я не тушила двадцать шесть лет. Вся моя скромность, вся моя тихая, правильная жизнь сгорела дотла в ту секунду, когда его губы коснулись моих.

— Не говори ничего, — прошептала я, разрывая поцелуй только на мгновение, чтобы вдохнуть. — Потом. Всё потом. Сейчас не надо слов.

В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, жаркое. Он понял. И больше не спрашивал разрешения.

Мы двигались по залу, сплетённые в одно целое, не размыкая объятий, не отрываясь друг от друга. Он подхватил меня под бёдра, и я автоматически обвила его ногами, чувствуя, как тяжело и часто он дышит, как бешено колотится его сердце под моей ладонью. Он нёс меня куда-то, но мне было всё равно. В этот момент я была готова, чтобы он нёс меня хоть в ад.

А потом я почувствовала под спиной холодный, твёрдый край стола.

Он поставил меня на дубовую поверхность прямо среди всех этих золотых тарелок и хрустальных бокалов. Посыпались фрукты, покатилось вино, расплёскиваясь по белой скатерти багровыми пятнами, зазвенел упавший канделябр, покатилась свеча, оставляя за собой восковую дорожку. Где-то с грохотом упала на пол тяжёлая чаша, и музыка на галерее вдруг оборвалась, словно менестрели в ужасе замерли, услышав этот звон.

Но нам было плевать.

Алекс навис надо мной, загораживая собой свет свечей, и я видела только его. Его лицо, наконец-то близко, на расстоянии выдоха. Оно было прекрасным. Не мальчишески красивым, нет, а той суровой, опасной красотой, которая пугает и притягивает одновременно. Высокие скулы, прямой нос с лёгкой горбинкой, жёсткая линия подбородка, покрытая лёгкой щетиной, и эти глаза — чёрные, глубокие, с вертикальными зрачками, как у хищника. Только сейчас, вблизи, я заметила эту странную деталь, но мне было всё равно. Всё равно. Он мог быть кем угодно. Демоном, призраком, плодом моего больного воображения. Я хотела его.

Он медленно, почти благоговейно провёл рукой по моему лицу, от виска до подбородка, и его пальцы были горячими, чуть шершавыми, как у человека, который держал в руках не только перо.

— Ты даже не знаешь, кто ты, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — Ты не просто женщина, Лиза. Ты моя валькирия.

Я не поняла этих слов. Я вообще ничего не понимала. Я только чувствовала, как его дыхание обжигает мою шею, как его руки скользят по моим плечам, стягивая тонкие бретельки платья, как ткань сползает вниз, открывая грудь прохладному воздуху замка.

Я не стыдилась. Не прикрывалась. Не отворачивалась.

Вместо этого я сама потянулась к пряжке его пояса, дрожащими, нетерпеливыми пальцами расстёгивая тяжёлую бронзовую бляху. Он помог мне, одним движением скинув камзол на пол, и я увидела его тело. Широкие плечи, мощная грудь, твёрдые мышцы живота, покрытые смуглой кожей, на которой вились тонкие, едва заметные шрамы. Следы битв. Следы жизни, которая не знала пощады.

— Ты так прекрасна, — выдохнул он, глядя на меня, сидящую на столе среди разгромленного пиршества. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, ключицам, груди, и в этом взгляде не было пошлости. Только голод. Только благоговение. Только жгучее, невыносимое желание, которое зеркально отражалось во мне.

Я взяла его лицо в свои ладони, провела большими пальцами по скулам, чувствуя под пальцами горячую, живую кожу.

— Перестань смотреть, — прошептала я. — Делай.

И он сделал.

Он вошёл в меня так, будто возвращался домой после долгой войны. Резко, глубоко, без колебаний, и я вскрикнула, запрокинув голову, вцепившись ногтями в его плечи. Это было не больно. Это было так полно, так правильно, что слёзы сами потекли по моим щекам. Не от боли. От невероятного, всепоглощающего счастья.

Он двигался во мне, и каждое его движение отзывалось во всём моём теле взрывом белых искр. Я не знала, что так бывает. Я читала об этом в романах, сотни раз читала, но слова всегда были мертвы по сравнению с тем, что происходило сейчас. Он шептал что-то на ухо, что-то низкое, хриплое, на языке, которого я не понимала, но интонации говорили сами за себя. «Моя. Моя. Только моя».

Я отвечала ему. Двигалась навстречу, обхватив его ногами, прижимаясь так тесно, как только могла. Мои руки блуждали по его спине, чувствуя каждый мускул, каждое движение, каждый вздох. Он целовал мою шею, мои ключицы, мою грудь, оставляя на коже влажные, горячие следы. И каждый поцелуй был как клеймо. Как обещание.

Свечи вокруг нас оплывали, музыка давно стихла, и в тишине огромного зала слышны были только наши прерывистые вздохи, сдавленные стоны, тихий скрип дубового стола, который, казалось, вот-вот развалится под тяжестью нашей страсти. Я потеряла счёт времени. Мир сузился до его глаз, его рук, его губ, его тела во мне.

А когда наступила развязка, она была не взрывом, а долгим, тягучим падением в бездну, где не было ничего, кроме нас двоих. Я кричала, вцепившись в его волосы, он сжимал меня так, что трещали рёбра, и мы оба дрожали крупной, неконтролируемой дрожью, как два загнанных зверя, которые наконец-то нашли друг друга в тёмном лесу.

Потом я лежала на столе среди осколков хрусталя и раздавленного винограда, а он нависал надо мной, уткнувшись лицом в мои волосы, тяжело дыша. Его сердце билось так же бешено, как моё. И я вдруг поняла, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Никогда. Даже если это сумасшествие. Даже если завтра меня отвезут в психиатрическую клинику.

— Это был наш первый раз, — прошептал он тихо, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Но не последний. Ты вернёшься ко мне, Лиза. Ты будешь приходить каждую ночь. Я позабочусь об этом.

Я хотела спросить, как это возможно. Хотела спросить, кто он такой, откуда этот замок, почему он назвал меня валькирией. Но сон начал таять. Краски поблекли, очертания расплылись, его лицо стало размытым, как старая фотография. Я изо всех сил пыталась удержать его, схватить за руку, вцепиться в его камзол, но он ускользал, как вода сквозь пальцы.

— Приходи, — услышала я напоследок. — Я буду ждать. Всегда.

Я проснулась в своей постели. В своей пижаме в синий цветочек. С мокрым от слёз лицом и с таким сильным, таким жгучим ощущением счастья и потери одновременно, что не могла пошевелиться.

Я лежала и смотрела в потолок. Фикус стоял на месте. За окном шумел утренний город. Никакого замка, никаких свечей, никакого стола с вином.

Но его запах остался. Древесный дым, горьковатая кожа, морозная свежесть. Он был на моих волосах, на моих губах, на моей коже. Я поднесла запястье к носу и вдохнула. И улыбнулась сквозь слёзы.

Это был не просто сон. Я не знала, что это было. Магия? Сумасшествие? Чудо? Мне было всё равно. Потому что в ту ночь я впервые в жизни почувствовала, что значит быть по-настоящему живой.

И я решила: я буду возвращаться туда каждую ночь. Чёрт с ним, с психиатром. Чёрт с правильной жизнью. Чёрт с книгами, в которых я искала любовь, не смея найти её наяву.

Я нашла её. Там. В Эллериуме, как он потом назвал этот мир. В объятиях изгнанного принца с глазами хищника и губами, которые умели шептать такие слова, от которых плавилось сердце.

Два года прошло с той ночи. Два года, и я ни разу не пропустила ни одной встречи. Каждый вечер я ложусь спать с одной мыслью: скорее. Скорее провалиться в темноту. Скорее увидеть его. Скорее почувствовать его руки, его губы, его голос, который шепчет: «Здравствуй, моя валькирия».

Реальная жизнь стала сном. Скучным, серым, тягучим сном, который я перетерпливаю между закатом и рассветом. Я хожу на работу, улыбаюсь коллегам, вежливо отшиваю богатых ухажёров вроде Кирилла, пью чай из треснутой кружки и глажу фикус по листьям. Но всё это не по-настоящему. Настоящее начинается там, когда я закрываю глаза.

Алекс. Я люблю его так, как не должна любить выдумку. Но он не выдумка. Я это знаю. Чувствую каждой клеткой. Два года он рассказывал мне о своём мире. О предательстве младшего брата Маркуса, который украл трон. О магии, которая течёт в крови Эллериума. О том, что он, Алекс, изгнанник, скрывающийся в тенях, и единственное, что держит его в живых — это наши ночи.

Я слушала и верила. Не потому, что была наивной дурочкой. А потому, что это не могло быть ложью. Такую ложь не придумаешь. В ней слишком много боли.

Но сегодня что-то изменилось. Сегодня, когда я проснулась, на моём левом предплечье была метка. Тонкое серебряное клеймо, похожее на переплетение крыльев и молнии. Его не было вчера. Я не могла порезаться во сне. И кота у меня по-прежнему нет.

Я смотрю на эту метку уже час. Она не болит. Она светится. Тихо, едва заметно, пульсируя в такт моему сердцу.

Алекс говорил, что в Эллериуме есть легенда. О том, что когда истинная пара находит друг друга, их связь становится физической. Метки появляются на телах. Сначала во сне. Потом... наяву.

Я не знаю, что это значит. Но я чувствую: завтрашняя ночь будет особенной. Он обещал мне раскрыть одну тайну. О том, кто я на самом деле. О том, почему я вижу эти сны. И о том, как сделать так, чтобы нам больше никогда не приходилось просыпаться в разных мирах.