Варьете "Золотая лилия". Последний шанс для тихони

Неплохо. Если продажа шерсти и дальше пойдёт так удачно, она принесёт нам немаленький доход. Даже расходы на свадьбу окупятся. Всё-таки есть в Дафне расточительная чёрточка и желание утопать в роскоши: на торжество ушло целое состояние.

Я внесла новые цифры в графы капитальной книги. После надо будет показать брату.

Стук в дверь отвлёк меня. Как не вовремя.

— Лирд требует вас, алирда Ивонн, — сообщила служанка с поклоном, — говорит, чтобы вы немедленно явились.

Мне это не понравилось. Особенно «немедленно явились», но я даже бровью не повела: наши дрязги не для ушей и глаз слуг. Я думала, Итмон у себя в кабинете, обычно все разговоры происходили там, но он с сумрачным видом ждал внизу в холле в окружении трёх мужчин.

— Дорогая Ивонн, скорблю, но это для твоего же блага. Надеюсь, ты поймёшь. Эти милостивые доктора, они тебе помогут. — Итмон взял меня за руки, похлопал по ладони и подвёл к мужчинам. — Случаи твоего недомогания участились, мы с Дафной вынуждены так поступить.

Я перестала вообще что-либо понимать. Мужчины стеной стояли передо мной, а Дафна сидела на кушетке у входа в гостиную и внимательно на меня смотрела.

— О чём ты?

— Вот! — Брат повернулся к мужчинам и развёл руками. — Об этом я вам и говорил.

Они закивали.

— Болезнь прогрессирует, типичная картина, — заявил один из них.

Мне стало не по себе. Какая болезнь? Нет никакой болезни. Умудрилась простудиться в прошлом месяце, но давно выздоровела.

— Иди с ними, дорогая. Тебя отвезут в больницу. И всё будет хорошо, — медовым голосом заговорил брат, словно я маленький ребёнок или буйная.

— Объясни, в чём дело! — потребовала я.

— Ты больна, тебе нужна помощь. Давай без сцен. Слуги же всё слышат. Что они потом будут о тебе говорить?

— И чем же я, по-твоему, больна?

Брат вздохнул. Со стороны наверняка казалось, что в этом вздохе полно печали, но я-то видела: он притворяется. Я нахмурилась.

— У тебя расстройство. Душевное.

Моему возмущению не было предела, но я старалась сохранить спокойствие.

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая?

— Я бы не стал так категорично утверждать, — Итмон улыбнулся, — но тебе нужна помощь. Мы собрались ради этого.

— Сумасшедший здесь ты, если считаешь, что такие шутки смешны. Что за безобразие?

— Ну вот, опять приступ агрессии.

Мужчины снова закивали.

— Дафна, подойти, пожалуйста! — Когда она приблизилась, Итмон продолжил: — Моя жена. Месяц назад сделала меня счастливым, сказав заветное «да». Ах, какое у нас было торжество! Вы наверняка слышали! Газеты боролись за право сделать фото и напечатать заметку о свадьбе лирда Итмона Пасифьера.

Брат, как всегда, преувеличивал, и заметок было мало. Наш род, хоть и славный, уже давно не так интересует газетчиков, как раньше. Но Итмону хочется иного. Такая склонность к тщеславию, наверное, досталась ему от его матери. Наш отец никогда этим не отличался. Моя мама рассказывала, что первая жена отца, мать Итмона, любила яркую жизнь, путешествия и роскошь. Они её и сгубили: пароход тонул, а лирдона не успела спастись, потому что бросилась не к шлюпкам, а обратно в каюту за своими драгоценностями.

Дафна скромно потупила глаза, что было на неё совсем не похоже. Они с братом на один покрой. Поэтому так быстро и сошлись, поженились уже через полгода после знакомства. Невиданная прыть! Еле дождались, когда траур по отцу пройдёт. Хотя моя помолвка состоялась сильно раньше его, и это я должна была выйти замуж за лирда Элберта.

Все мои мысли затмило удивление, когда я услышала из уст Дафны:

— Да, подтверждаю, Ивонн больна. Иногда на неё находит такая вспыльчивость, что слуги боятся подойти. И провалы в памяти участились.

Я слушала с немым изумлением. Ложь! Наглая ложь! Я никогда не обижала слуг и проблемами с памятью не страдаю.

— Всё началось после смерти отца, — добавил Итмон. — Вот уже полтора года его нет с нами.

— Всё понятно, — заговорил один из мужчин и расправил плечи. — Доктор Фолькен разберётся.

— Иди, Ивонн, тебе обязательно помогут.

— Никуда я не пойду. Прекратите этот балаган! Ты всерьёз хочешь отправить меня в клинику для душевнобольных?

— Ну вот, опять ей мерещатся заговоры.

Дафна согласно покачала головой и тяжко вздохнула. Переигрываешь, дорогая невестка.

— Мы все настрадались.

Мужчина зашёл мне за спину, а другой бесцеремонно взял под локоть, потянул к выходу.

— Пройдёмте! 

Если буду сопротивляться, то только выставлю себя на посмешище. Там, у докторов, разберёмся, кто сумасшедший, а кто нет!

Я подняла голову и гордо пошла сама. Больничный автомобиль на подъездной дороге серым инородным пятном выделялся на мокром асфальте. Почему-то обратила внимания на то, какие большие и тонкие у неё колёса, как у деревенской телеги. Взгляд упорно цеплялся за эту деталь и за нестриженую траву на газоне. Садовник опять упустил. Стар уже, а увольнять рука не поднимается. Он ещё при папе работал.

Мысли улетели далеко, совсем не желая жить действительностью. Но когда передо мной открыли заднюю дверь, и тяжёлый больничный запах ударил в нос, реальность ворвалась вместе с ним. Ноги подкосились, и я чуть не оступилась. Хорошо, что под длинным платьем этого не было видно. Грязный кузов оказался пустым, только узкие деревянные лавки тянулись по бокам. На полу темнели какие-то пятна. Мне стало так противно, до дурноты.

Мужчина подтолкнул меня в спину. Я неторопливо обернулась, смерила его взглядом.

— Попрошу вас держать руки при себе.

Внутри я ликовала: мой голос не дрогнул, лица я не потеряла. На крыльцо не глядела, хотя всем нутром чувствовала, что за мной наблюдают.

И это видят все! Боже, это видят все! Какой позор! Ну удружил братец. Его это идея или Дафны? А может, совместное творчество?

Я аккуратно села в кузов, подобрала подол: только бы не коснуться ничего ненароком. Пришла запоздалая мысль, что у меня нет ни вещей, ни денег, ни документов с собой. 

Надеюсь, эта возня ненадолго.

К автомобилю бросилась Мод.

— Я поеду с алирдой Ивонн!

Ей загородили дорогу и даже позволили себе наглость оттолкнуть.

— Не положено!

Я встретилась с камеристкой взглядом. Мод смотрела на меня с ужасом, и я ободряюще улыбнулась ей, но улыбка вышла неуверенной. Дверь с единственным в кузове маленьким окошком захлопнулась, оставив меня в полутьме и одиночестве. Только тогда я позволила себе опустить голову и уткнуться в ладони, пообещав себе, что это ненадолго. Мне не нужны эмоции, мне нужна безупречная логика и правдивые факты. Разве правда может проиграть?

Дорогие читатели!

Рада приветствовать вас в моей новинке

«Варьете “Золотая лилия”. Последний шанс для тихони»,

которая пишется в рамках литмоба

Она — загадка, призрачная тень в ярком свете дня.

Она — таинственная леди, которая бежит от судьбы и носит чужое имя, как маску.

Но её секрет оказывается в его руках…
Подписаться на автора можно
Если книга вам нравится, то добавляйте её в библиотеку, ставьте сердечки

И всегда рада обсудить книгу и героев в комментариях!

Приятного чтения!

Автомобиль трясся по булыжной мостовой. Я подскакивала на жёсткой узкой лавке, хваталась за неё, пытаясь не ударяться о железные бока кузова. От запаха бензина, лекарств, впитавшихся в дерево, мне стало плохо. Тошнота подкатывала к горлу, и я зажимала рот рукой. В стене, ведущей в кабину, раздался лязг и сдвинулась металлическая задвижка. В открывшуюся щель на меня уставился хмурый провожатый, потом задвижка снова закрылась.

Из-за грохота двигателя ни одного звука не долетало с улицы. Я придвинулась ближе к окошку в дверце и выглянула. Мы выезжали из города, уже миновали предместья и неслись по пыльной дороге среди пустых полей.

«Наверняка меня везут в соседний Гаранд, там ближайшая клиника для душевнобольных», — догадалась я. 

Ехали мы не меньше часа, прежде чем показались узкие улицы окраины, простые, в два этажа дома, прячущиеся за скромными садами. Водитель затормозил, послышались резкие голоса. Автомобиль снова тронулся с места, в окошке проплыли высокие стены каменного забора и смыкающиеся створки железных ворот.

Когда дверцу открыли, я с удовольствием вдохнула чистый воздух, выбралась из автомобиля. Мне даже не дали привести себя в порядок и оглядеться, сразу повели в низкое неприветливое здание грязно-жёлтого цвета. Там мои провожатые протянули женщине лет пятидесяти в медсестринской униформе пачку бумаг и показали на меня. Медсестра мельком взглянула на первый лист, убрала в карман передника и, бесцеремонно подхватив меня под локоть, повела по длинному мрачному коридору. 

Вскоре в кабинете, дорого и со вкусом обставленном, я сидела на стуле перед молодым доктором. Удобно устроившись в кресле за большим столом красного дерева, он поигрывал очками, с отсутствующим видом смотрел в окно, за которым шелестели от ветра деревья.

— Добро пожаловать в нашу клинику, — наконец произнёс он, пощипывая тонкие рыжие усики. — Я доктор Фолькен.

Маленькая птичка, севшая было на подоконник, испугалась его голоса, вспорхнула и улетела. Как же я ей позавидовала! Вот бы так же улететь на волю, добраться до дома и нагадить на голову Итмону. Я сразу устыдилась такой мысли, но и немного развеселилась.

Доктор разгладил листы, которые ему вручила медсестра, постучал пальцами по фарфоровой чашке, стоящей перед ним, помешал серебряной ложечкой чай. Мне чая он не предложил.

— Вы не возражаете, если я выкурю сигару? 

— Я попросила бы вас воздержаться от этого. Плохо переношу запахи.

— И всё же я выкурю.

Я опешила. Какое неуважение! Но виду я не подала. Только выпрямилась сильнее.

Доктор с минуту расправлял щегольской шейный платок, красный оттенок которого подчёркивал нездоровый цвет его лица, долго раскуривал вонючую сигару, и только потом снова уставился в листы. 

— Расскажите, что у вас приключилось.

Табачный дым поплыл по кабинету. Я старалась дышать через раз, попутно рассказывая свою версию событий утра.

— …я здорова, насколько могу судить. Поговорите со слугами, моей камеристкой Мод. К сожалению, ей не разрешили приехать сюда. Прислуга подтвердит, что ни агрессии, ни головных болей, ни странностей за мной не водится. И память моя в полном порядке.

Доктор стряхнул пепел прямо на толстый синий ковёр, снова постучал ногтями по чашке, выстукивая какую-то быструю мелодию. Этот звук стал раздражать.

— А отчего же, как вы думаете, лирд Пасифьер, м-м-м, рекомендовал вам лечение в нашей клинике?

— Право слово, не знаю, что на него нашло. Конечно, мы никогда с ним особо не ладили. Не поймите неправильно, мы не ссорились, но и дружбы не водили. У нас разные матери. Кажется, Итмон не любит меня за то, что отец женился на моей матери и что я вообще родилась. С годами отчуждение только росло. Но возьмусь предположить, — у меня было время подумать, пока я путешествовала сюда, — всё дело в деньгах: раз я безумна, наследство, оставшееся после смерти нашего отца, мне не полагается, точнее, моей долей будет распоряжаться брат. Мы не бедствуем, но Итмон и его жена любят жить на широкую ногу.

Некстати пришли мысли о помолвке. «Только бы лирд Элберт не узнал, что меня привозили в клинику для душевнобольных! — взмолилась я. — Это не то, что нужно перед свадьбой. Ну же, поскорее отпустите меня домой». 

— Так, паранойя, — прошептал Фолькен, но достаточно громко, чтобы я услышала.

Отчаяние ударило меня наотмашь, сбивая дыхание. Он мне не верит? Как он может мне не верить?!

Доктор что-то стал записывать в папку с бумагами.

— Послушайте же меня, — чуть повысила голос я. В попытках донести мысль невольно наклонилась вперёд, положила руку на стол.

— И приступы агрессии, — негромко продиктовал себе доктор.

Я отпрянула. С трудом верилось в происходящее. Фолькен снова, громко и противно, постучал по чашке. Да он же намеренно меня раздражает!

— Сколько брат заплатил вам?

— И теории заговоров, — хмыкнул доктор, черкнул новую заметку.

— Позовите другого доктора.

— Ну что вы! В этом нет необходимости. Я глава клиники. Уверяю, ваше лечение будет выстроено должным образом. Не о чем волноваться, алирда Ивонн.

— Повторяю: мне не нужно лечение, я здорова. И прошу вас убедиться в этом, побеседовав со слугами, работниками. Если совесть позволяет, можете навестить с расспросами благородное общество нашего города. Я нечасто посещаю светские мероприятия, но всё же не затворница, поэтому многие вам укажут, что слова Итмона  и его жены Дафны — навет.

По лицу Фолькена проскользнула жёсткая кривая улыбка. Он нажал на большую кнопку на столе, и позади, в коридоре, раздался звонок. В кабинет вошли две медсестры.

— Проводите. Наша новая пациентка.

Внутри я взвыла от отчаяния. Что делать?! 

Медсёстры куда-то повели меня, зажав с обеих сторон. В пустом холодном помещении, выложенном белой кафельной плиткой, заставили раздеться до нижнего платья, забрали шпильки, серьги, браслет. Даже туфли приказали снять и оставить. Как унизительно! Взамен выдали потёртые тапки, которые оказались мне большими.

Передо мной распахнули дверь и скрипучую решётку. Хотела бы я шагнуть, не дрогнув, но мне стало так страшно, что я не могла сдвинуться с места.

— Ступай! — прозвучал недовольный голос за спиной.

— Я алирда! Ивонн Бонфи Пасифьер! Извольте придерживаться…

— Да все вы здесь одинаковые, — перебила меня одна из медсестёр. 

— Топай, алирда! — фыркнула другая. — Поселим тебя к королеве.

Она грубо схватила меня за плечо и быстро повела вперёд. Позади лязгнула решётка и железный засов, лишив последней надежды. Я до боли сжала зубы, только бы не разрыдаться. По бокам тянулись двери с небольшими решётками-окнами. Оттуда разносились истеричные визги, плач и вой. В конце коридора на стуле сидела ещё одна медсестра с угрюмым злым лицом. Она поднялась нам навстречу.

— Новая жиличка.

— Буйная?

— Вроде нет. Сочиняет много.

Я посчитала за благоразумие молчать, хотя они обсуждали меня в моём же присутствии, ничуть не считаясь с правилами хорошего тона.

— В пятую. Там вчера койка освободилась.

Угрюмая достала связку ключей, отперла дверь с цифрой «пять», криво нарисованной красной краской, и втолкнула меня в дурную, плохо освещённую клетку-палату.

На меня уставились глаза. В углу завыла щуплая женщина, пряча лицо в запутанных волосах. Я оглядела палату. Маленькое окно в противоположной стене было так высоко, что виднелся только кусочек неба в лучах закатного солнца. Узкие койки, на которых сидели и лежали женщины, располагались рядами, занимая всю палату, освещённую тремя голыми лампочками на высоком потолке. Возле входа за стеной обнаружился туалет, но у него даже двери нет было!

— Черви, черви, черви, — проговорила старуха, ковыряя пальцами пол.

— Бесы меня плетьми бьют, — простонала несчастная в углу.

— Да заткнись ты! — Рослая девица пнула её со всей силы. Та завыла сильнее.

— Хворая? — обратилась ко мне одна из пациенток, худая невзрачная женщина. — Сумасшедшая?

— Нет.

— Как и все мы! — Женщина залилась истерическим хохотом. Отсмеявшись, представилась: — Ларо. А ты кто?

— Ивонн.

— Нет, врёшь. Это я Ивонн. Я, я, я!

Она принялась прыгать вокруг меня, дразнясь и обезьянничая.

Я отступила, вжалась в холодную стену. Справа в ряду одна из коек пустовала, и я направилась к ней. Но та, Ларо, пошла следом:

— Я Ивонн, я! А ты лягушка.

— Мать, мать, мать. Богу душу отдать, — причитала лохматая в углу.

Страх и безысходность так больно давили сердце, что я сама готова была выть, но не разрешала себе эту слабость.

— Ты психуша, ты психуша, тихуша-психуша!

Занудливое забиячничество Ларо раздражало донельзя, но я упрямо игнорировала её. Украдкой разглядывала остальных пациенток. Выяснилось, палата рассчитана на десятерых. Большинство неподвижно лежали на койках, уставившись в потолок. Только четверо: женщина в углу, та, что подняла на неё руку, старуха, колупающая пол, и Ларо двигались и издавали звуки.

Ларо скакала передо мной, высовывала язык и обзывалась, но я упорно делала вид, что не замечаю её. И это помогло. Она вытерла нос рукавом длинной грязной рубахи, и меня чуть не передёрнуло от отвращения.

Вцепившись в шерстяное одеяло, я держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться. Комок в горле не давал дышать, и я легла, пытаясь успокоиться и расслабиться. Вскоре медсёстры прикатили на каталке ужин: десять тарелок с жидкой кашей и железные кружки с водой, пахнущей ржавчиной. Я с сомнением смотрела на содержимое тарелки, опасаясь есть, но на соседней койке села женщина, шепнула мне усталым, замученным голосом:

— Лучше ешь, а то сдохнешь.

Я смогла осилить только две ложки, к воде даже не притронулась.

Едва медсестра собрала посуду и вышла, как в палате выключили свет, осталась одна неяркая лампочка в туалете. Но покоя не было: подвывание, стоны, сдавленный хрип «черви, черви, черви» не умолкали. Я зажала ладонями уши, уткнулась в тощую подушку и расплакалась.

Дневные кошмары превратились в ночные. Даже в коротком беспокойном полусне до жути, до зубовного скрежета я скучала по дому, по привычному укладу, своей комнате. Не хватало одиночества. Дома я в любой момент могла отослать слуг и остаться в тиши.

Многое я передумала в эту ночь, то проклинала Итмона и Дафну, то молила небеса сжалиться. Я мечтала, что к утру эти белые, испещрённые царапинами стены, превратятся в предрассветный туман, и всё окажется несуразным ночным кошмаром. Одним из тех, что мучат тебя, когда лежишь в лихорадке.

Но кошмар никуда не делся. Наоборот, ворвался лязгом двери, окриками медсестёр, стенаниями сумасшедших. Нас подняли на рассвете, повели в помывочную. Слава богу, там были души, отделённые друг от друга стенками, и мне не пришлось раздеваться при посторонних донага. Новая медсестра, высокая плотная женщина, ходила по помещению и зорко следила за пациентками.

Я ступила на старую, в трещинах кафельную плитку душевой кабинки. Затхлый влажный воздух пахнул в лицо.  

— Что стоишь? Полдня будешь ковыряться? — раздался рядом голос медсестры. Повернувшись к ней спиной, я стянула платье, чулки, бельё. Без одежды почувствовала себя такой слабой и уязвимой, что на глаза выступили слёзы.

Вода оказалась едва тёплой, как ни крутила я вентили. Шампуня не было вовсе. Обнаружился только обмылок. Мне не хотелось трогать его: неизвестно, кто пользовался им до этого, но выбора не оставалось. С тоской вспомнила свою ванную, чистую, блестящую фарфором и хромом, пахнущую моим любимым жасминовым мылом и цветами, которые каждое утро приносила Мод.

 Грубое серое полотенце, брошенное медсестрой, было слишком маленьким. С волос ещё капало, а оно уже промокло насквозь. 

— Могли бы вы дать ещё одно полотенце? — попросила я. 

Медсестра расхохоталась в голос, уперев руки в упитанные бока.

— Может, тебе и завтрак в постель? Полотенце ей подай. Не полагается!

— Но волосы мокрые.

— Не переживай, — улыбнулась медсестра. — Скоро тебя обстригут. Такие длинные волосищи тут не положено.

Я невольно вжала голову в плечи. Остричь мои волосы? Мою гордость?

Медсестра хихикнула, увидев смятение, которое я не смогла спрятать.

— Подожди. Скоро сама попросишь. 

— Тогда могу получить расчёску?

— Не положено. Что положено, тебе дадут. — Она отошла от меня и вдруг заорала: — Всё, скудоумки! Время закончилось. Стройтесь!

Нас вернули в палату, и после завтрака из двух яиц и чая, несмотря на то, что у большинства волосы ещё не просохли, повели на прогулку. После сумрачной палаты солнце ослепило меня, а небо показалось необъятным и поразительно ярким. Неужели оно всегда было таким красивым?

Во дворе, с одной стороны ограниченном зданием клиники, с других — высокими стенами каменной ограды, кроме клочковатой травы, низкорослых кустов, нескольких деревьев и пары лавок ничего не было. Но женщины всё равно с радостными визгами разбрелись кто куда, если не хватало мест на лавках, садились или ложились прямо на землю. Медсёстры не спускали глаз, и если кто-то прятался в кусты или за деревья, то выгоняли обратно.

Я попыталась заговорить с женщинами, с теми, кто походил на нормальных, но они отбегали от меня или отмалчивались. 

«Есть ли здесь такие же несчастные, которых запихнули сюда родственники или мужья, подкупив Фолькена? — гадала я, изучая лица вокруг. — Вряд ли Фолькен позволит мне общаться с другими докторами, если они вообще тут есть. — Я присмотрелась к медсёстрам. — А их тоже подкупили? Поверит ли мне кто-нибудь из них?»

Мне давали какие-то большие жёлтые таблетки. Я пробовала прятать под язык, но медсестра следила и не уходила, пока я не проглочу их. А если отказываться глотать… Я видела, что делали с теми, кто отказывался. Безумная Мартина каждый раз упрямилась, и каждый раз её привязывали к кровати, каждый раз через воронку с длинной трубкой заливали в рот мутный раствор с таблеткой, каждый раз Мартина выла и визжала. И каждый раз я вжималась в свою койку, не в силах ни помочь, ни прекратить это.

От лекарств меня ужасно тошнило, в голове шумело. Я не могла есть, с трудом ходила: перед глазами всё кружилось. «Так и умереть недолго, — пришла однажды простая мысль. — Вдруг это именно то, чего добивается мой брат? Нет Ивонн — нет проблем». От страшной догадки пробрал озноб. Впрочем, я часто здесь мёрзла. Особенно ночью, когда воздух остывал, и тонкое одеяло не спасало. Одежда мало помогала: выдав взамен безразмерное старое платье и бельё, мои вещи забрали стирать, но так и не вернули. Только чудом в наволочке удалось спрятать свои хорошие фильдекосовые чулки. Я их украдкой надевала перед сном, чтобы не так мёрзнуть.

По ночам все лежали тихо, даже если не спали. А услышав скрип половиц из коридора, и вовсе замирали как мыши. Иначе, если медсестра, заглянув через смотровое окошко, видела, что кто-то не спит, несчастной приходилось глотать дополнительную таблетку, после которой и до обеда не получалось проснуться.

Но самое страшное, когда появлялась с обходом старшая медсестра — местра Старла. Я её опасалась ещё с тех пор, как она пообещала отрезать мне волосы. Старла всегда носила с собой плетёный хлыст на короткой ручке, и если кто-то, как ей казалось, позволял себе лишнего, без жалости лупила провинившуюся. Особенно она не любила шумную Карлу, избивала до кровавых полос.

Два раза меня водили к Фолькену. Он всё так же мерзко улыбался, всё так же, стоило мне заикнуться о чём-либо, извращал мои слова и превращал в диагноз. Когда я сказала, что старшая медсестра избивает больных, он сообщил, что у меня галлюцинации, хотя сам наверняка видел на пациентках раны.

Чтобы и в самом деле не сойти с ума и не превратиться в звериное подобие человека, я сосредоточилась на заботе о себе: силилась есть хоть что-нибудь, старалась держать тело в чистоте, не давать волосам путаться, каждый вечер перебирала их, завязывала в тугой узел, только бы мои локоны не попались Старле на глаза. Гулять нас выводили не каждый день, поэтому из развлечений оставалось только издали смотреть на кусочек неба в высоком окне. Больше ничего разглядеть не удавалось. Да и буйная Карла никого не подпускала к нему, считала своей собственностью.

Чаще всего я просто лежала, иногда вставала размяться. Шесть шагов направо, шесть налево, шесть направо. Окончательно отчаяться не давал план — присмотреться к медсёстрам, вдруг одна из них поможет. Посулить денег, другую работу, всё что угодно. И больше всего на эту роль подходила хмурая, строгая, но спокойная медсестра Абель. По крайней мере, она единственная, кто не дёргала больных понапрасну.

 Я дождалась очередной смены Абель. Когда нас вывели на прогулку, будто невзначай оказалась рядом и тихо проговорила:

— Медсестра Абель, наверное, вы не раз слышали от пациенток слова «я не сумасшедшая», но я, алирда Ивонн Пасифьер, действительно здорова. Мой брат упёк меня сюда, чтобы не делиться наследством. Я не дитя, прекрасно понимаю, в какое положение попала. Я могу погибнуть здесь. Медсестра Абель, предлагаю вам деньги за своё спасение, непременно их отдам, когда выберусь. Взамен прошу связаться с моими знакомыми и рассказать, что я здесь. Это же малость, так?

— Так, не так, — рассердилась Абель. — А работу терять из-за тебя и твоих воображаемых денег не хочу. Скажи спасибо, что не сдам доктору Фолькену.

Она развернулась и ушла, отнимая у меня последнюю надежду на спасение.

Умереть от тоски — стало почти буквальным. Спазм сжал горло, я еле сделала вдох.

Нет, нет, нет! Абель не поверила в мои деньги. Но мне нечего дать, украшения, платье, обувь, всё забрали!

И тут я сообразила. Последовала за Абель, стараясь казаться бесцельно слоняющейся по двору.

— Медсестра Абель. У меня есть чулки. Фильдекосовые! Такие чулки стоят, как ваши туфли, не меньше. Я отдам их вам, но хотя бы отправьте письмо, которое напишу, — быстро шептала я. — Если есть у вас сердце, отправьте письмо. Я не сумасшедшая, разве не видите? Дайте клочок бумаги и стилус, молю.

— Стилус, — буркнула Абель. — Личную комнату и конверт с гербом не надо? Вечером покажешь чулки.

Остаток дня прошёл в таких волнениях, что я еле заставляла себя лежать на кровати спокойно. Конечно, Абель вполне может обмануть. А если схитрить и показать только один чулок? Второй отдать, когда она принесёт карандаш и бумагу. Но какой смысл? Абель устроит обыск, вот и всё. Придётся просто довериться ей.

Когда в палату привезли ужин, я, как и положено, сидела на кровати. Абель подошла ко мне, каталкой с тарелками загородив от остальных. Я достала приготовленные чулки, и медсестра сразу же спрятала их под передник в широкие карманы юбки. Абель воровато огляделась, пихнула мне в руки сложенный во много раз лист дешёвой жёлтой бумаги с огрызком карандаша. Деть их было некуда, пришлось сунуть под резинку панталон. 

— Ночью пойдёшь в туалет, напишешь. И смотри, чтоб никто не видел! Утром должно быть готово, иначе всё, я тебе ничего не должна, — сердито шептала Абель. — Моя смена закончится, я уйду. Записульку и карандаш оставишь в полотенце, когда будешь в помывочной. Подойду, заберу. И адрес не забудь. И вот ещё: если поймают и ты про меня ляпнешь что, то пеняй на себя. Такую весёлую жизнь устрою, взвоешь.

— Никто не может упрекнуть меня в выбалтывании чужих секретов. — Я посмотрела прямо в её водянистые голубые глаза. — Всё сделаю. И прошу, отправьте быстрой световой почтой. Возьмите в оплату мои серьги и шпильки, но я не знаю, где их хранят.

— Без тебя разберусь, — проворчала Абель, подала мне тарелку с варёным картофелем и отошла.

«Кому написать? — раздумывала я, пока лежала в кровати. — Мод? Но что сможет сделать простая камеристка? Да и Итмон с Дафной, скорее всего, перехватят письмо. Семейный адвокат? Вдруг он на стороне брата. Знакомые? Нет у меня таких друзей и знакомых, которые бы ввязались в это сомнительное дело. Только Элберт, он же мой будущий муж, он должен меня защитить, пусть и живёт далеко, в столице. Но что написать жениху, которого видела пару раз? Я в сумасшедшем доме, спасите?»

Чутко прислушиваясь к шумам в палате, я ждала, когда все уснут. Пытаясь преодолеть туман в голове от лекарств, перебирала варианты. Решила, что напишу кратко, только нужное. Лирд Бэйт человек деловой, сантименты ни к чему.

Трясясь от страха, как заячий хвост, пробралась в туалет, достала листок, приложила к грязной стене и быстро написала:

«Дорогой лирд Элберт!

Крайние обстоятельства вынуждают обратиться к Вам с нетривиальной просьбой. Мой брат, лирд Итмон Пасифьер, замыслил ужасное: сделал так, что меня против воли увезли из дома и заключили в психиатрическую клинику в соседнем городе Гаранд. Подозреваю, что дело в наследстве. Если меня признают безумной, брату достанется и моя доля. Уверяю Вас, моя болезнь — это наговор и гнусная ложь. Но здесь никто не верит мне. Доктор, очевидно, подкуплен. Заклинаю, помогите! В Ваших силах разобраться в ситуации и восстановить справедливость. Мне больше не к кому обратиться, опасаюсь, что и управляющие, и слуги, и наш семейный адвокат либо подкуплены, либо обведены вокруг пальца моим братом и его супругой. Это письмо — моя единственная надежда, больше я писать не смогу.

С дружеским расположением, Ивонн Пасифьер»

Наверное, не стоило жениху писать с «дружеским расположением», но я так волновалась, что сообразила уже поздно. А переписывать ни времени, ни листа не хватило бы. Указав столичный адрес Бэйтов, я спрятала письмо и карандаш, тихо прокралась к своему месту. Карла посмотрела на меня одним глазом, но я сделала вид, что сплю на ходу, — даже зевнула! — и легла в кровать.

Утром я выполнила всё так, как сказала Абель. Тщательно следила, чтобы даже в мелочах не выдать своё волнение. Внутри тёплым огоньком разгоралась надежда, однако слишком много «если» стояло на пути. 

Если медсестра Абель не обманет и действительно отправит письмо, а не выбросит в ближайшей урне или, не приведи святые, не покажет доктору Фолькену.

Если письмо не перехватят.

Если оно не потеряется.

Если лирд Бэйт поверит.

Потянулись дни, полные тоскливой надежды. Я прислушивалась к каждому шороху за окном, не едет ли машина. Голоса за дверью заставляли меня трепетать. Вдруг за мной? Я уверяла себя, что прошло ещё недостаточно времени, что медсестра могла схитрить и отправить письмо обычной почтой вместо световой, но чёрная тоска потихоньку гасила и так слабый огонёк надежды. Пока от неё не остались только угли.

Всё времяпрепровождение свелось к тому, что я лежала и смотрела в потолок, иногда в окно издали. Оказалось, если переложить подушку и лечь на самый край, то можно было увидеть кусок лазурного неба, а ночью — тусклую звезду. 

В один самый обычный день дверь неожиданно отворилась, нас — почему-то не по графику — повели на прогулку.

— Эту убрать! — кивнула старшая медсестра Старла на Клару, которая почти всё время сидела в углу и плакала. — Нечего ей перед проверяющим выть. Ещё скажут, не справляемся.

Проверка! Вдруг это мой шанс? Лишь бы заговорить с проверяющими, попросить разобраться.

— Этой седативного вкатить! — Старла показала на Мартину. Потом вытянула руку с хлыстом, поочерёдно направила на каждую из нас: — Всем вести себя тихо и прилично, неумойки бесовские! Чтоб от вас ни писка, ни взгляда лишнего. 

Свист рассёк воздух: Старла стеганула хлыстом по полу, намекая на то, что будет с ослушавшейся. Я отвернулась. Мне было стыдно, мне было ужасно стыдно, но я боялась хлыста, я видела, какие раны он оставляет. Однако свой шанс, возможно, последний, потерять не могла.

Нас выпустили во двор, на этот убогий клочок земли. Медсёстры натянули любезные улыбки, принялись водить туда-сюда старуху Типпи, уговаривая погулять, чего они никогда не делали. Видимо, лежащее кульком тело — не лучший вид для глаз проверяющих.

Все привычно разбрелись. Келлин, как всегда, уставилась в стену ограды. Другие срывали траву, ощипывали листья с деревьев, если могли дотянуться. Я же во все глаза смотрела на выход из клиники, безуспешно пытаясь уговорить себя не волноваться. Одновременно придумывала, как привлечь внимание и дать знать, что не безумна. Сказать «я не больна, я здесь по ошибке»? Так тут половина это утверждает, кто ещё может. Придумать я ничего не успела. В двери, ведущей во двор, показался доктор Фолькен, показывающий кому-то дорогу. Сердце заходило ходуном. За доктором шёл высокий представительный мужчина, одетый во всё чёрное. Сразу бросилась в глаза его улыбка, обаятельная, но такая неуместная в этой тоске. Мужчина словно пришёл из другого радостного мира, в который мне путь заказан.

— Здравствуйте! — Проверяющий обвёл всех весёлым взглядом.

Я сделала пару шажков, чтобы подобраться поближе.

Фолькен взял проверяющего за локоть, показал на старуху, разглядывающую землю.

— Это Хортенс, давно у нас. Безнадёжный случай. Боремся как можем, но улучшений нет. Попала сюда после того, как напала на соседку. Видите ли, ей показалось, что соседка подговаривает червей сделать подкоп в её дом. Типичный бред. До сих пор мерещатся черви.

— Так подарите ей курицу, — хохотнул проверяющий. — И проблема червей решена.

Между мной и проверяющим стоял Фолькен, и я старалась едва дышать, лишь бы не привлечь внимания доктора.

— А это Мартина. Порой неуправляема. Агрессивна.

— Агрессивна, говорите. Дайте ей подушки. Все, что найдёте. Пусть колотит! У неё сил не останется на агрессию, а у вас и пациенток будут чудесные взбитые подушки.

— Угу, — нахмурился доктор Фолькен. — Так из какой вы больницы, говорите?

Проверяющий неопределённо мотнул головой, тёмные густые кудри растрепались, и он провёл рукой, поправляя их.

— Святой подковы святого коня святого Франца двадцать пятого.

— Хм, никогда не слышал о такой.

— Переименовали. Недавно. Прекрасный образчик храма науки человеческих душ и тел! А вы где учились, уважаемый доктор? — Проверяющий чуть склонился к Фолькену и улыбнулся.

— Я выпускник королевской медицинской академии. — Фолькен выпрямился, покачался с носка на пятку и так задрал нос, что, казалось, ещё немного, и он завалится на спину.

— О! И что же забыли здесь, в провинциальной клинике? 

Я знаю ответ: тут проще брать взятки. Но доктор, конечно, сказал совсем иное.

— Интересные случаи встречаются. Я человек увлечённый, всецело поглощён делом. Даже в отдыхе себе отказываю. Кто, если не я, в этих краях позаботится о несчастных, лишённых разума?

Я сделала малюсенький шаг к говорящим, но Старла схватила меня за запястье, глазами показала, чтоб я вернулась на место. Пришлось подчиниться. Я взглянула в лицо проверяющему. Пожалуйста, посмотрите на меня! Прошу, мне так нужна помощь! Поговорите со мной, сами убедитесь, что я не безумная.

Проверяющий повернул голову, пробежался взглядом по зданию позади, ограде, больным женщинам. Посмотрел и на меня. Совершенно равнодушно.

— Что же, всё ясно, коллега. Думаю, проверять больше нечего. У вас царит порядок и покой! 

Доктор расплылся в улыбке. Проверяющий развернулся, бодро зашагал к выходу. Я чуть не взвыла. Мне захотелось закричать, забиться в истерике, кинуться следом за проверяющим. Я невольно качнулась вперёд, за ним, но медсестра больно дёрнула меня за плечо и зашипела:

— Куда пошла? А ну! На место.

Мой шанс скрылся в дверях, даже не обернувшись.

Я проплакала всю ночь. Давилась слезами, корила себя, что ничего не смогла. Как я поняла из разговоров медсестёр, проверки здесь так редки, что даже не каждый год случаются. Я столько не вынесу.

Под утро меня охватила странная апатия, та самая, которую я видела в других пациентках. Я встала, бездумно умылась, позавтракала, не понимая что ем. Медсёстры покрикивали, подгоняли, но мне было всё равно. Единственное, чего я ещё боялась на краешке души, что нас не выпустят на прогулку. Я хотела посмотреть небо и зелень.

Когда долгожданную прогулку всё же разрешили, я ушла в дальний угол и уселась на траву, несмотря на тонкое платье и прохладную землю.

— Ивонн…

Меня зовут? Нет, показалось.

— Ивонн…

Снова зазвучал тихий шёпот, но рядом никого не было. 

Те таблетки. Может, мне их дают, чтобы я и в самом деле сошла с ума? Голова от лекарств вечно тяжёлая, теперь ещё и голос. 

— Ивонн! — Шёпот стал сердитее. — Посмотри же наверх.

Я задрала лицо. Там, над оградой, торчала голова проверяющего. Я уставилась на него не в силах поверить, что вижу.

— Да иди же ты сюда. 

Меня несколько покоробила фамильярность, но я подошла поближе. Голова тут же скрылась. Я оглянулась убедиться, что за мной не наблюдают, и прислонилась к холодной каменной кладке ограды. 

— Да? — тихо спросила я, делая вид, что разглядываю кусты рядом. Но медсестёр я и так особо не интересовала.

— Слушай внимательно, — раздался сверху шёпот. — Скоро будет ба-бах. Как только он случится, я скину тебе лестницу, немедленно полезай. Всё.

Как всё? Кто это? Что это?

Над моей головой пролетел серый комок, шлёпнулся в центре двора возле лавок. Раздался громкий треск, — видимо, тот самый ба-бах, — и во все стороны повалил непроницаемый дым, заполняя двор, застревая среди деревьев и кустов. Кто-то истошно кричал, медсестра Старла стояла разинув рот, Мартина бестолково бегала вокруг лавки. На моё плечо свалилось что-то тяжёлое, чуть не пригнув к земле. Оказалось, это верёвочная лестница. Я вцепилась в неё, поставила ногу на деревянную перекладину. Тапочки норовили слететь, я тряслась от слабости и волнения, но упрямо лезла вверх. Там меня подхватили сильные руки, подтянули, и я очутилась на ограде. Только успела кинуть взгляд на творившееся во дворе безобразие, как меня потащили вниз на другую сторону. Я чуть не вскрикнула от страха, но вовремя сообразила, что лучше молчать и не привлекать внимания.

Меня поставили на деревянную площадку высокой стремянки, я пошатнулась и едва не вляпалась в висящее на крюке ведро с вонючей серой жижей. Проверяющий обнял за плечи, придерживая, но я готова была простить ему эту дерзость.

— Спускайся. Немедленно. 

Ступеньки стремянки были намного удобнее перекладин верёвочной лестницы, и я быстро очутилась на укатанной дороге, которая вилась вдоль ограды. Проверяющий достал из ведра кисть, напевая песенку, мазнул пару раз по трещинам между камнями, полюбовался своей работой, спустился и пронзительно свистнул. Из-за кустов у поворота вывернула старомодная, крытая парусиной повозка, запряжённая двумя лошадьми, и подъехала к нам. Кучер нахлобучил поглубже шляпу, опустил голову, притворяясь спящим. Проверяющий откинул кусок ткани, закрывающий проём, сунул стремянку, ведро и кисть в повозку.

— Не стой как столб. Внутрь, — скомандовал он.

Пока я соображала, как забраться в высокую повозку без подножек и ступенек, проверяющий плотно обхватил меня за талию, прижал к себе, и у меня дыхание сбилось от такой наглости. 

— Не до церемоний, — словно угадал он мои мысли, поднял, закинул меня внутрь, почти как стремянку несколько секунд назад, и запрыгнул в повозку сам.

— Двигай! — крикнул он кучеру, опустил тряпку, которая служила дверью, и мы оказались в полумраке. Лошади рванули, я не удержалась и повалилась на мешки. Повозка неслась с невиданной прытью для такой допотопной конструкции, её бросало из стороны в сторону, и мне никак не удавалось сесть. Наконец, я худо-бедно пристроилась, одёрнула подол, с ужасом сообразив, что я в обществе незнакомого мужчины в одном поношенном бесформенном платье и драных тапках. Кошмар! Даже чулок нет и шляпки. Всё же я подняла голову и смело посмотрела на проверяющего. Подперев щёку рукой, он сидел на сложенной стремянке и с хитрой улыбкой внимательно меня разглядывал.

Я поворочалась на мешках в безуспешной попытке придать себе достойный вид. Мне стоило многих усилий не наброситься на незнакомца с ворохом вопросов.

— Спасибо, уважаемый проверяющий, — с чувством сказала я, прижав руку к груди. — Все слова в мире не смогут выразить мою благодарность! К сожалению, не знаю вашего имени. Доктор Фолькен не удосужился вас представить.

Незнакомец замер на несколько секунд, прищурился.

— А, — вдруг махнул он рукой легкомысленно. — Имя всё равно фальшивка. И я не проверяющий.

Я вспыхнула.

— Кто же вы тогда? Вас прислали за мной?

— Ну не совсем. — Он склонил голову набок, внимательно вгляделся в моё лицо. — Зовите меня Марон Феринрут. 

Проверяющий, этот Марон, радостно улыбнулся и даже раскраснелся.

— Ивонн Бонфи Пасифьер, алирда. А вы? — Я сделала выразительные глаза, намекая, что неплохо бы и ему сообщить о своём положении в обществе.

— Местер.

— Что ж, местер Феринрут, благодарю вас за вызволение меня из… из столь досадной неприятности. Так кто послал вас сюда? Лирд Элберт?

— Никакие Элберты меня сюда не посылали, — поморщился мой новый знакомый. — Не будем тянуть кота за… хвост. Интересный факт: они этого не любят. Я ещё в детстве выяснил, могу шрам показать. Так вот, перейдём к сути. В клинику я заявился по одному делу, — Феринрут замялся, — кое-что надо было выяснить. Но приметил вас… тебя, и подумал: «Марон, что такая красотулечка делает в этой захолустной богадельне? Явно в беде. Надо непременно вызволить прекрасную деву!»

Я не знала, чему больше возмущаться: тому, что он, простой местер, беспардонно решил обращаться ко мне на ты, или тому, что посмел назвать красотулечкой? Такое нахальство непременно стоило пресечь, однако я была не в том положении, чтобы диктовать условия. Тем более моя благодарность за спасение превосходила замешательство от его манер.

— В обмен мне требуется услуга.

— Я могу заплатить вам, не сразу, мне сначала нужно доехать домой и разобраться с некоторыми делами.

Феринрут отмахнулся.

— Не деньги. Услуга.

— Какая же? — настороженно спросила я, не зная, что и думать.

Его изучающий взгляд, скользнувший по мне, одетой непозволительно для мужских взоров, поверг в ужас. 

— Подходишь.

Когда я очутилась в этой повозке, то едва не летала от счастья, а теперь подумывала выпрыгнуть на ходу. Вот что бывает с честными девушками, когда они доверяют незнакомцам.

— Ивонн, ты должна помочь в одной интересной работёнке. Да будет тебе известно, красотулька, я сыщик! — с театральным жестом объявил Феринрут. — Недавно трагически погибла девушка, и её безутешные родители обратились ко мне за помощью, подозревают, что дело нечисто. Ты, я думаю, заметила, что я мужчина. Преступление же произошло там, где мужчина будет слишком приметен. Поэтому мне нужна ты.

— Не уверена, что справлюсь с возложенной миссией, местер Феринрут. Никогда не имела склонности к разгадыванию загадок. Будете ли вы столь любезны выбрать другое вознаграждение?

— Не буду.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ну хорошо. Что же, по-вашему, я должна сделать?

— Внедриться, это на нашем профессиональном. Покрутиться, разнюхать, тоже профессиональные термины. Разузнать. Пообщаться со свидетелями. А потом доложить мне.

— И куда же я должна… внедриться?

— Варьете «Золотая лилия».

— Варьете?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Да вы не в себе! Исключено!

— Тогда обратно в психушку.

— Я, уверяю вас, вполне здорова. Мне там не место. И вы не посмеете. Вас же поймают! Я назову ваше имя и скажу, что вы меня похитили.

— Давай. Пополнишь коллекцию своих диагнозов. 

Я осеклась, вспомнив, как доктор Фолькен любое моё слово извращал и превращал в диагноз.

— То-то же, красотулечка.

Феринрут потянулся ко мне, и я отпрянула, сжалась, намереваясь всеми силами защищать свою девичью честь. Но он постучал в фанеру, отделяющую нас от кучера, и заорал:

— Поворачивай!

— Нет! Дайте подумать.

«Клиника для душевнобольных или варьете? Что хуже? — металась я. — Конечно, надо выбирать вернуться, пусть это грозит мне потерей рассудка и безрадостным существованием, но моя честь и честь семьи не будет запятнана непристойным местом. Но я так не хочу обратно!»

При мысли о палате, больных, таблетках, хлысте меня начало тошнить.

— Ну я же не в бордель тебя отправляю, красотулечка. Всего лишь разузнаешь, что да как, и всё — мы квиты.

Он развёл руками и по-мальчишески озорно улыбнулся.

— Хорошо, — с большим трудом выговорила я и опустила голову, переживая позор и собственное бессилие.

— Вот и замечательно, красотулечка.

— Не надо так меня называть. Моё имя Ивонн! — разозлилась я.

— Ух, прекрасный цветок показывает колючки. И нет, красот… хм, тебя на время операции, — это тоже профессиональное, запоминай, — будут звать, м-м-м, Лолли Блант! Не хочешь же ты светить своё настоящее имя. Светить — это тоже профессиональный термин, мы, сыщики, просто кладезь терминов. Тебе лучше составить словарь. Что ты так сникла? Этот день не достоин грусти. Радуйся, отныне ты моя помощница и участвуешь в святой борьбе против преступности. — Местер Феринрут наклонился, похлопал меня по руке и во всю глотку крикнул кучеру: — Двигай к вокзалу!

Ну что за манеры! Святая мать, с кем я связалась?

А вот с кем! Как думаете, дорогие читатели, удачу он принесёт или погибель?

Кажется, Ивонн всё-таки удалось выбраться из ужасной клиники. Ура! А вот Тифани — героиня новинки литмоба "Леди под прикрытием" — только-только туда загремела. Не поверите! Сразу после свадьбы. Но её враги ещё не знают, что в теле Тифани попаданка из нашего мира.

Книга ждёт

Вокзал Гаранда в этот час кишел людьми. В переполненном зале ожидания мест нам не хватило, но я и не стремилась в толпу: не хотелось быть узнанной. 

Я и местер Марон остановились возле перрона у глухой стены вокзала в тени от круглого газетного киоска. Здесь разило нагретым металлом, машинным маслом, и спрятаться от запаха было невозможно. Не люблю поезда. 

— Почему я?

Феринрут проводил взглядом отходящий к побережью паровоз, с трудом набирающий ход, и ответил:

— Я уже говорил, исключительное везение. Увидел, сразу решил, что ты там случайно, слишком умный взгляд. «Вот бедняжка! — подумал я тогда. — Надо бы помочь такой красавице. А она смогла бы помочь мне».

— Вы проникли в клинику ради дела сыскного бюро?

— Во-первых, я работаю сам на себя, без бюро. Во-вторых, да, навещал то чудесное заведение по одному очаровательному дельцу. И в-третьих, хоть я и твой босс, но разрешаю называть меня на «ты».

Он расцвёл белозубой улыбкой. Словно румяный малый на рекламе банок с гуталином. Шёл бы Феринрут в актёры. Такой смазливый кривляка непременно отыскал бы там себе применение. Одной улыбкой охмурил бы всех престарелых матрон в театрах, забыл про всякие расследования и оставил бы меня в покое. Может, я всё же смалодушничала, выбрав позорное варьете, а не клинику для душевнобольных? 

Однако, грамотно всё взвесив, я решила, что поступаю пусть не правильно, но хотя бы разумно.

«Всего лишь появлюсь в варьете парочку раз, тем более под вымышленным именем, — успокаивала я себя. — Вряд ли в салонах и приличных домах мне потом встретится кто-либо из тех профурсеток. А когда я расспрошу всё, что требует Феринрут, — ну не может же это быть долго — я свободна. Надо бы уже прикинуть, к кому потом обратиться за помощью. Лирда Элберта пока беспокоить не буду. Если моё письмо из клиники просто задержалось и вот-вот дойдёт, то после он наведёт справки, не обнаружит меня в больнице и непременно посчитает, что это чья-то злая шутка. Если письмо не дошло, то и писать больше не стоит. Только наведу сумятицу. Вот бы ещё выяснить, что предпринял мой брат. Сообщил что-нибудь Элберту или нет? Надо побыстрее выполнить долг перед Феринрутом и заняться спасением своей репутации. Боже, ну что я за невеста? Сначала брат упёк в психушку, потом какой-то проходимец в варьете. Лишь бы никто не узнал. Это же будет несусветный скандал! Вдруг Элберт расторгнет помолвку? Я его пойму: такой порядочный, красивый и знатный лирд достоин самой лучшей жены».

Я скосила глаза на Феринрута. Тоже тёмные глаза, тоже тёмные волосы, но никакого намёка на спокойное гордое величие и благородный взор Элберта. 

Феринрут без зазрения совести рассматривал девушек, стоящих под огромными вокзальными часами. Прикрываясь шляпками, эти бесстыдницы хихикали и бросали на него весёлые взгляды. Ну и нравы!

— Скоро наша посадка, крас… красивая моя алирда. Но привыкай, временно ты не алирда благородного рода, а местрина. Что с тобой, моя дорогая? На тебе лица нет. Водички?

Я, наверное, в чистилище. Прохожу все круги чёрных испытаний. «Заступница, и да спаси ты душу мою, и бренное тело моё. Укрой косами своими от зла», — прошептала я молитву семикосой деве, глубоко вдохнула, покачнувшись, и Марон подхватил меня под руку.

— Принести воды? Или чего покрепче, утолить твои печали?

Я отвернулась к стене газетного киоска, чтоб этот балагур не видел моего лица. Ну как можно быть настолько бессердечным? Он ещё смеет шутить! Правильно говорил папа, благородный нрав — дар, посланный свыше и немногим. 

— Я знаю, что с тобой, — вдруг серьёзно заявил Феринрут, и я обернулась к нему.

— Правда?

— Да. Ты голодна. Я сейчас!

Конечно, вся проблема в этом. Мужчины, что вы знаете о женских страданиях? Хотя я и в самом деле хочу есть. Тут угадал.

Упругой походкой Феринрут зашагал по перрону, лавируя между пассажирами и провожающими. Его не было минут десять, и я уже подумывала, а не сбежать ли, но вовремя приструнила себя: нельзя нарушать данное обещание. Помимо того, останавливала и более прозаическая причина: у меня не имелось ни документов, ни денег. 

— Соскучилась? — Феринрут выглянул из-за киоска и улыбнулся. — Я думал, что ты решишь улизнуть.

— И в мыслях не было! Я же дала слово! — возмутилась я и потупилась.

Ну ладно, было, но Феринруту об этом я говорить не хочу.

Он протянул бумажный пакет с поджаренными ломтиками белого хлеба, сдобренного маслом и гусиным паштетом, и мой желудок чуть не подскочил к горлу от счастья.

— Благодарю, — сдержанно сказала я, делая вид, что не особо и голодна. Ещё не хватало снизойти до животных страстей и демонстрировать жуткий аппетит. — Возьму немного. 

Я достала из пакета горячий хрустящий хлеб и с удовольствием откусила. Какое неземное блаженство! Лучшие фуршеты и званые обеды никогда так не радовали меня, как эта еда. Не думала, что такие простенькие блюда могут быть настолько вкусны. Подтаявшее масло пропитало горячий хлеб, а гусиный паштет, свежий и жирный, таял во рту.

Очнулась я, только когда доела четвёртый ломтик. Феринрут полунасмешливо смотрел на меня, и я почувствовала себя очень неловко. Накинулась на еду, словно бродячая собачонка!

— Спасибо, — попыталась я сохранить лицо, — очень вкусно. Не знаю, где ты взял этот хлеб, но там понимают толк в готовке. Когда вернусь домой, обязательно буду заказывать доставку у этого булочника. Или угощение из ресторана?

Феринрут рассмеялся. 

— Первая ближайшая забегаловка на вокзале. Это больничная еда на тебя так подействовала. Хоть докторишка и пытался убедить, что пациенток кормят голубым тунцом, говяжьим рагу, трюфелями и отменным кофе, но я-то видел, как на самом деле обстоит дело. Бедняжки! После больничной бурды всё покажется неимоверно вкусным.

Ну хоть тут он меня понимает.

Я улыбнулась.

— О, вот и хорошее настроение. А то я уже запереживал, что ты всегда мрачнее тучи. Теперь вижу, за тучами скрывается солнышко.

Я не отозвалась. Что отвечать на такое нахальство? Гордое молчание — лучший ответ.

Грохоча, пуская клубы дыма, к перрону подкатил огромный чёрный паровоз с длинным рядом пассажирских вагонов. Феринрут достал билеты, подхватил объёмную сумку и кивнул мне. Прежде чем выйти из тени, я поправила волосы, огладила платье, которое ещё в повозке вручил Феринрут. Скучного песочно-жёлтого цвета, без отделки, да и не по размеру большое, оно мне очень не шло. Дешёвая шляпка тоже не красила. Как и туфли: заурядные коричневые, никакого изящества, которому я всегда отдавала предпочтение. Сейчас я ничем не походила на себя — грациозную алирду Ивонн Бонфи Пасифьер, наследницу пусть не сильно знатного, но благородного рода.

Может, это и к лучшему? Никто меня не узнает.

Локомотив набирал ход, и я вжалась в мягкий диванчик.

Ужасная скорость! Газеты утверждают, пятьдесят километров в час, подумать страшно. Чудовищное изобретение! Чтоб перемещаться, бог дал людям лошадей, а не этих железных монстров.

В солнечном купе, не первый класс, но вполне приемлемом, никого, кроме меня и Феринрута, не было. Я волновалась из-за того, что к нам обязательно кто-нибудь подсядет и обязательно знакомый, но Феринрут успокоил: он выкупил все шесть мест. От сердца отлегло. Несколько часов пути я провела в раздумьях, наблюдая, как солнце то прячется в облаках, то снова выныривает на лазурный простор неба.

Феринрут что-то записывал в пухлый чёрный блокнот. Иногда задумывался, глядя в окно, и тогда становился сосредоточенно-серьёзным, совсем не похожим на себя. «Наверное, буквы ему с трудом даются, — не без сарказма подумала я. — Сыщик! Занялся бы своими манерами».

Уже спускался вечер, когда кондуктор заглянул к нам в купе и, подкручивая седые усы, сообщил, что через двадцать минут мы прибудем в Торилен. За окном и правда поплыли огоньки предместий. Кто бы мог подумать, что моё очередное путешествие в столицу будет не на собственную свадьбу с Элбертом, а в безобразное, кошмарное, отвратительное место.

— Мы поедем сразу туда? В варьете?

Я с трудом выговорила это слово, настолько оно мне было неприятно.

— Тебе так не терпится? Нет. — Феринрут с усмешкой покачал головой. — Завтра отправишься туда устраиваться на работу.

— На работу? Почему?!

— Ну да, потанцуешь там пару-тройку вечерков.

— Потанцуешь? Об этом не было речи! Ты говорил, мне предстоит просто разузнать информацию!

— А как ты ещё собиралась побеседовать с девочками? Думаешь, придёшь, и они тебе, незнакомой девице, с порога вывалят всё, что знают? Нет, устроишься танцовщицей, примелькаешься, посмотришь, как там обстоят дела, а потом уже опрос свидетелей.

— Нет, нет. — Я даже вскочила с места. — Верни меня обратно! Хочу назад в сумасшедший дом!

Феринрут поднялся, перехватил мои руки.

— Ивонн, ну что же ты? Не надо так нервничать.

— Обратно, — хрипела я. — Отпусти, хочу обратно.

Вдох давался с трудом, голова кружилась, чёрные мушки плясали перед глазами. Феринрут попытался приобнять за плечи, но я шарахнулась от него. Да за кого он меня принимает? 

— Ну-ка дыши, совсем белая.

Феринрут отворил окно, и свежий воздух ворвался внутрь, ударил в лицо. Я осела на диван, сомкнула веки, стараясь дышать размеренно. Когда открыла глаза, Феринрут сидел напротив, его чёрные брови сошлись на переносице.

— Это у меня от матери. Когда сильно волнуюсь, задыхаюсь, — пояснила я. 

— У меня нет цели и желания причинить тебе вред, Ивонн. Варьете — это не притон и не бордель. Да, нравы там намного легче, чем ты привыкла, но это не пропащее место. Я не врал, мне действительно нужна помощь. Погибла девушка, полиция склоняется к версии о самоубийстве, но её родители не верят. Они не могут смириться с горем. Чтобы успокоиться, им нужна правда. Помоги её выяснить.

— Мне жаль девушку, — прошептала я. — Но… как же я? Моя репутация? У меня есть жених — Элберт. Ты наверняка слышал про него, лирд Элберт Фабиан Бэйт.

Феринрут выдохнул, откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди.

— Конечно, Элберт Бэйт, светская хроника не успевает печатать заметки о нём. Элберт Бэйт отбыл на курорт, Элберт Бэйт прибыл с курорта, лирд Элберт Фабиан Бэйт торжественно посетил музей. Если верить газетам, он всё торжественно посещает, даже уборную.

Как неуважительно! Этот местер Феринрут, видимо, совсем не любит высокородных особ. Наверняка завидует.

— Наши отцы несколько лет назад, мне было шестнадцать, договорились о моём браке с лирдом, когда я вступлю в совершеннолетие. Свадьба уже состоялась бы, но сначала скончался отец Элберта, потом и мой. Торжество пришлось отложить из-за траура. Вряд ли Элберта устроит, что его невеста сначала оказалась в психушке, а потом танцевала в варьете.

— Ты боишься его потерять? — медленно выговорил Марон, в его голосе послышался неуместный интерес.

— Конечно! Я дала согласие, не стоит отступать от слова. Да и Элберт — прекрасный человек, уверена, он будет замечательным мужем.

— Ты же его не знаешь.

— С чего ты взял? Да, — я замялась, но продолжила увереннее: — Я видела его всего два раза. Первый — когда он приезжал с отцом к нам в поместье договариваться о свадьбе, и второй — два года назад в его доме на официальном объявлении о помолвке. Но мы иногда переписываемся.

— Откажется, найдёшь себе другого жениха.

— Но это же нарушит волю отца!

— Угу, воля отца. Это важно. Или важнее титул, статус и деньги, которые ты получишь после этого замужества?

Я подобралась, выпрямилась.

— Не смей так говорить. Никогда не стремилась к богатству и власти. Мне хватает того, что дал мне отец. Да и если тебе, местер Феринрут, угодно знать, меня немного пугает та шумиха, что сопровождает жизнь лирда Бэйта. Я привыкла к тихому провинциальному поместью.

Вагон дёрнулся несколько раз и остановился. Феринрут вскочил, потянулся за сумкой.

— Пора!

Я не сдвинулась с места.

— Местер Феринрут, мы ещё не договорили. Воспитанные мужчины слушают своих собеседниц.

— Ты цепляешься ко мне почём зря. О, я знаю, в чём причина. Синдром ПЖН!

— Что это?

— Синдром плохого женского настроения.

— То есть всё моё плохое настроение можно объяснить только тем, что я женщина?

— Ну ты женщина. И у тебя приступ ПЖН.

— Ты! Ты — причина моего ужасного настроения!

— Вот и крики добавились. Уверена, что в клинике для душевнобольных тебе не место?

— Это уже слишком.

— А может, ты действительно сумасшедшая?

— Я не сумасшедшая.

— Все вы так говорите, — ехидно улыбнулся Феринрут. — Никто не хочет признаваться в своей болезни.

— Я не больна! Не больна!

— Твоя правда, ты не умалишённая. — Феринрут примирительно поднял руку. — Поэтому как честный человек обратно в клинику отправлять тебя не стану. И раз ты не хочешь мне помогать, то оставайся здесь. Вот она — свобода. Прощай, Ивонн.

— Ты не оставишь меня погибать в незнакомом месте.

— Уже оставил!

Феринрут развернулся и ушёл, хлопнув дверью купе. Я ждала, ждала, ждала. А потом поплелась следом. Кажется, мне ещё много раз придётся наступить на горло собственной гордости.

Дорогие читатели!
Приглашаю вас в новинку нашего литмоба!

Приключения начинаются