Васенька!

Встретил Васенька блондинку. У блондинки глазки-огоньки, пышные усы и хвост на зависть павлину. Коготки — цок-цок-цок — мимо.

Васенька ей джутовый мячик — не берёт. Букетик кошачьей мяты — лапкой дрыгает. Рыбку белую, рыбку красную... "Фырр! — кривится. — Гадость".

Тогда Васенька догадался: пригласил зазнобу на каток. Накинула красавица павловопосадский платок с маками и пошла плясать — снег из-под коньков так и летит. Запыхалась, раскраснелась, кричит: "Стреляй, Генрих, стреляй!"

Ой, простите... что это я?

В общем, не кричит, а говорит, этак с придыханием: "Вася, я ваша навеки!" Потом, правда, мороженого лизнула — остыла, слова пылкие назад забрала. Но позволила чмокнуть себя в мохнатую щёчку и до дому проводить.

На балкончик выглянула — тут ли ухажёр. Васенька — хвост трубой, хвать балалайку из сугроба и запел: "Моя Марусечка, моя ты куколка..." Она, сверху: "Не Марусечка, а Мусечка!" — и с прощальным "мяу" уронила ему в лапы платок. Не павловопосадский — батистовый, с кружавчиками.

Ночью Васеньке снились букеты из маков и кошачьей мяты, присыпанные то ли снегом, то ли сахарной пудрой, усатые Мусечкины щёчки и глазки-огоньки. Мимо под звуки фокстрота проплывали рыбки белые, рыбки красные, но Васенька ни одну не тронул — ему и так было хорошо.

Сел Васенька сам с собой чаёвничать. Думаете, скучно ему было плюшки да ватрушки в одиночку уплетать? А ничуточки! Потому как парил Васенька в мечтах, витал в эмпириях и прочих сферах небесных, а проще говоря, сидел и вспоминал, как они с Мусечкой знакомство свели.

Васенька в тот день на почту пошёл, и не просто так, а по делу. Хотел журнал о рыбалке выписать и ноты какие-нибудь "Книга-Почтой" заказать. Но как увидал на крыльце небесное создание в шубке белой, снегам окрестным под стать, враз обо всех делах позабыл.

Стройна, легка, полувоздушна и к Васеньке неравнодушна… То есть Васеньку она покамест знать не знала и даже в его сторону не глядела. Ну так сейчас поглядит!

Подлетел Вася к девушке аки лёгкий птах, хвост трубой, усы веером, лапу к сердцу приложил.

— Я вас узнал! — кричит. — Не отпирайтесь: вы знаменитая балерина!

Удивилась красавица, ресничками — хлоп-хлоп.

— С чего это вы взяли? Вовсе нет.

— Тогда, должно быть, кинозвезда.

Попятилась чаровница:

— Что за шутки!

— Ну, не знаю, — Васенька глаза закатил, будто припоминая. — Точно! Вы диктор с телевидения.

Вообще-то своего телевидения в Звериных Кущах не водилось. Вот в Мухобойске — да. И телецентр был, и вышка, и дикторши хорошенькие. Васенька всех наперечёт знал и хвост мог дать на отсечение: белокурая незнакомка в десять раз краше.

— Да вы смеётесь, что ли? — блондинка сумку толстую на ремне Васе под нос сунула. — Письмоносица я.

— Не может быть, — сказал Вася. — Как же так вышло, что вы мне ни разу письмеца или посылочки не принесли? Да и от перевода я бы не отказался. Или, скажем, от извещения о наследстве.

Не хотела красавица, а улыбнулась.

— Вы на какой улице живёте? — спрашивает.

— На Заречной.

— А я на Запольную ношу.

Вася чуть не заплакал от такой несправедливости. У них-то, на Заречной, почтальонкой тётя Фрося. Поступь у неё тяжелая, шуба драная, облезлая, хвост куцый, голос зычный. Не то что у новой знакомицы — колокольчик хрустальный. А глазки какие! А хвост! А лапочки!

Тут Васе в голову и стукнуло:

— Так вы на Запольную пешком ходите? Этими вот лапками?

— А какими ещё? — смеётся красавица. — Чай, не княгиня. Лимузин не полагается.

Ахнул Вася:

— Так это ж какая даль! А давайте я вам помогу — сумку понесу.

От чистого сердца предложил. Нельзя же, чтобы этакая нимфа тяжесть неподъёмную на себе таскала! А она — улыбку прочь:

— Что вы. Там письма, я за них отвечаю.

— Так и отвечайте на здоровьице. Я под вашим присмотром понесу. Вы будете отвечать, а я нести.

— Не положено, — застрожилась девица.

— Ну, раз не положено, оставьте свою сумку себе. А я тогда вас понесу.

С этими словами подхватил Вася Мусечку на лапы — у всего честного народа на глазах. То есть он тогда не знал ещё, что её Мусечкой звать. Но мы-то знаем.

Красавица с испугу в крик:

— Поставьте меня на место! Сейчас же!

Вася в ответ:

— А не поставлю!

И пошёл, и пошёл гоголем, почти что полетел. Не кот, а сокол ясный! И поплыл, и поплыл — ветер в паруса. Не кот, а баркентина морская. Стремится вперёд горделивой поступью, будто и не тяжело ему вовсе. Не видит за своей прекрасной ношей, что мягкий снег под лапами кончился, а начался скользкий ледок.

Муся ему:

— Пустите меня!

Вася ей:

— Не пущу!

— Ах так, — рассердилась красавица и сумкой почтовой его по темени — хрясь!

Оступился Васенька, поскользнулся и — ой, мама! — полетел вверх тормашками. Темечком приложился, аж свет перед глазами померк. Стал из гоголя гоголь-моголь. Одна мысль на уме: как бы Мусю не уронить.

Удержал! Справился!

Только сумка почтовая у неё из лап выпала, письма разлетелись, будто голуби — по дорожке, по сугробам. Рядом детвора играла, все гурьбой набежали, стали конверты да открытки поднимать, в лапах вертеть, обнюхивать и друг дружке передавать. Интересно же!

Увидала Мусечка, что творится — и так бела, а тут и вовсе белее свежей пороши стала. Кинулась письма у ребят отнимать да из сугробов выуживать. Вася — следом:

— Не бойтесь, я соберу!

Лохматый, весь в снегу, на темени шишка.

Муся на него лапками замахала:

— Уйди, непутёвый! Не мешай!

Почту Вася, понятное дело, собрал. Не такой он мужчина, чтобы даму в беде оставить, даже если гонят его поганой метлой. А и гнали же, ох как гнали! Не желала Муся горе-помощника ни знать, ни видеть. Спасибо и то не сказала. Пришлось Васеньке тащиться на свою Заречную, поджав хвост.

А дальше вы знаете.

Долго Вася ходил, прощения просил и всячески Мусю задабривал, пока до катка не додумался. А поутру после катка заявился к почте с санками:

— Как хотите, Муся, а всё ж таки вы княгиня, потому как вот он, ваш лимузин. Прошу, садитесь. Доставлю в целости.

И что вы думаете?

Села.

Вася её на санках через все Звериные Кущи провёз — у прохожих на виду. И нигде не упал, и писем никаких не рассыпал. А вы говорите: непутёвый.

Повёл Васенька Мусю на прогулку в парк. Снег под лапами хрустит, небо синее, деревья белые, иней на солнце искрится — красота!

Только гуляющих кругом многовато. Ребятня вон посреди народа в снежки играть затеяла. Детишки-шалунишки, пушистые хвостишки…

Вася Мусечку собой заслонил, и крепко сбитый снежный комок угодил ему промеж глаз. От удара в голове случились гром и молния, а от молнии вспыхнула ярость.

Кинулся Васенька на пострелят:

— Вот я вас, щенки!..

Щенки — бежать, Васенька за ними, Мусечка следом:

— Вася, куда вы? Ну их!

Видит, толку нет.

— Стойте сейчас же! — кричит. — Не то я уйду и вы больше никогда меня не увидите!

Какой там. Вася удила закусил — даром, что кот, а не конь. Мчится во всю мочь, кулаками машет, словно берсеркер из чужеземных саг.

Вдруг перед ним — ой, спасите! — пасть клыкастая.

Это шалунам на выручку папа подоспел. Матёрый, лобастый, рост в холке полтора аршина, Волкодавычем кличут.

Ничего он обидчику деток своих не сказал, только зубищами перед носом — клац!

Вмиг слетело с Васеньки боевое безумие. Взвился он на берёзу. Глянул: по тропинке Мусечка прочь идёт — платочек маками горит, хвост белым опахалом колышется, а лапки-то, лапки как изящно ступают!

Защемило у Васеньки сердце. Потянулся он за Мусей всей душой, на сучок тоненький ступил, а сучок под лапой возьми и обломись.

Полетел Васенька с берёзы, круша ветки и вопя истошным воем. На загривок Волкодавычу бухнулся — не поймёт с испугу, где он и что с ним.

А и Волкодавыч от сюрприза такого ум потерял. Что за бомба? Что за картечь? Кто там уши рвёт да в глаза метит?

Заметался туда-сюда, башкой тряхнул — вроде отпустило.

Мальцы — к нему со всех лапок.

— Папа! Папа! — скулят.

Не стал Волкодавыч при детях смертоубийство учинять. Рыкнул непечатно, личину исцарапанную снегом отёр, собрал щенят и чин чином удалился. А зеваки сошлись на том, что задал Васенька здоровяку жару.

Достали храбреца из сугроба, в нежные Мусечкины лапки отдали. Она-то как шум да вой заслышала, сразу назад воротилась. Снег с Васиной шубы отряхнула, ссадины язычком вылизала. Чтобы зажило всё, как на кошке. Домой отвела, а дом её как раз поблизости, мятным чаем напоила, пирожками с сёмгой накормила, на диванчик уложила. Сама рядышком села, за лапу держит и вздыхает.

Вася застонал во сне, будто от пережитых мук, а внутри себя так и тает, так и блаженствует. Это ж какое счастье — он на Мусечкином диване, шкурка его, хоть и драная, вылизана её язычком, будто они друг другу совсем родные. А раны что? Раны заживут!

Вот так страшное происшествие обернулось Васеньке на радость.

Пригласил Васенька Мусю в гости. Давно намерение имел, да стеснялся. Дом у него старенький, неухоженный, от бабушки в наследство достался. Хлама всякого — разбирать да выбрасывать месяц, а то и два. И ремонт требуется. Когда до всего этого лапы дойдут? Решил Вася наскоро уборку сделать и сказать Мусечке, что недавно переехал.

Стал из-за печки сор выгребать, а с сором — бряк-бряк — выкатился старинный ключ с насечкой, как на ручках шкафа в дальней комнате. Васеньке давно хотелось туда заглянуть, но шкаф был заперт, а ключ незнамо где. И вдруг такая удача.

Пойду, решил Вася, одним глазком посмотрю. А после — сразу за работу.

Распахнул дверцы, а там как сверкнёт, как полыхнёт. Будто вспышка магниевая у фотографа. Протёр Васенька глаза — над головой птички кружат, бабочки порхают, хотя на дворе по-прежнему зима. А в шкафу-то, в шкафу… Тьфу! Огроменный чёрный ящик и всякого барахла битком набито. Только и всего.

Попробовал Васенька дверцы затворить, а не получается: ящик непонятным образом на два вершка наружу выехал. Стал Васенька его обратно заталкивать. Тут всё из шкафа и посыпалось.

— Караул! — кричит Вася. — Замуровали! Завалили!

Да кто ж услышит? Пришлось самому выбираться.

Только голову высунул, глядь, перед ним кто-то чумазый, в чалме набекрень. Не иначе вор. Хотел Вася его за усы взять, да попал когтями по стеклу. Ох и мерзкий скрежет вышел…

Э, брат, так это же зеркало! Такое хитрое, что сразу и не поймёшь.

Сдернул Вася с уха дурацкую чалму, не глядя за спину швырнул.

За спиной хлопнуло, дым красный повалил. Потом оранжевый. Потом жёлтый, зелёный… В общем, всех цветов радуги поочерёдно.

Кончил Васенька чихать, глядит: коробок подарочной наружности. Цап его лапой, а оттуда — хук правой. Спасибо, увернулся. И следом хохот глумливый.

Осерчал Васенька. Плечи расправил, встал в полный рост и пошёл всё кругом громить, валять и разбрасывать.

Что тут началось! Искры искрят, вспышки вспыхивают, дымы дымят, громы громыхают, шумы шумят, голоса голосят. Музыка бравурная играет, птички верещат как резаные. Что-то в дымах движется, что-то клубится. В воздухе — бабочки, зайчики, воздушные шары, бумажные цветы, игральные карты, жонглёрские булавы, цветные мячики…

— Вася, вы дома?

И как только Васенька сквозь этакую катавасию Мусечкин голосок расслышал? Дверь-то он незапертой оставил, мусор готовился выносить. Вот гостья сама и вошла.

Схватился Вася за голову. В доме бардак, чайник не кипячён, пирог не испечён. Стыд и срам с позором пополам! Глянул в зеркало: сам-то хорош. Усы растрёпаны, шерсть дыбом, вся в пыли, паутине и разноцветных пятнах от злодейских дымов, на ушах мишура и ленты цветные висят, хвост новогодним конфетти обсыпан.

Ясно, что в таком виде Мусечке показываться нельзя. А она, лапушка, близко совсем, вон уж цокот коготков слышен…

Вася сам не понял, как нырнул внутрь чёрного ящика и крышку за собой захлопнул.

А что дальше с ним приключилось, того ни понять, ни описать! Заурчала тьма, заскрежетала, незваного гостя в спину толкнула, в бок пихнула, лапу сдавила, хвост защемила. А потом вдруг — аааа! — пол провалился, и полетел Вася в незнаемую чёрную бездну…

Открывает глаза: Мусечка! Голову его лапками обнимает, в глазках-огоньках тревога:

— Что с вами, Вася?

И правда — что? Огляделся Васенька: лежит он навзничь на куче непонятно чего, голова и плечи — снаружи, хвост и прочее — в распроклятом шкафу. А ящик злокозненный посреди комнаты стоит, будто ни при чём. И как это он из шкафа выбрался?

Тарарам кругом утих, птички и зайчики попрятались, дымы рассеялись, музыка смолкла.

— Да я тут… уборку делал, — только и смог вымолвить Вася.

Мусечка выудила из груды вещей альбом:

— Ой, фотографии старинные! Вот этот рыжий, в плаще со звёздами, на вас, Вася, похож. Ну-ка, что тут написано… "Великий Муррчини". Надо же!

— Так это мой дед! — Васенька хлопнул себя по лбу. — Он был цирковым факиром. Мне бабушка в детстве рассказывала. А я, балбес, позабыл.

— И что с ним сталось?

— Погиб. Плыл с гастролями в Индию, но случился шторм, и вся труппа утонула в Индийском океане.

— А вы решили продолжить его дело? — Муся благоговейно прижала лапки к груди. — Вы ведь артист?

— Ну, в некотором роде, — Васенька замялся. — Я на свадьбах на баяне играю. И на балалайке.

— Как здорово! А я после работы в народном ансамбле танцую, — Мусечка застенчиво потупилась.

Тут Вася приметил на полу толстую книгу "Секреты фокусов. Учебник", и сердце у него ёкнуло. Здорово было бы весь этот ералаш к послушанию привести!

— А и правда, — воскликнул он вдохновенно. — Брошу я, пожалуй, балалайку. Стану факиром, как дед. Муся, вы пойдёте ко мне помощницей?

Это прозвучало, как предложение руки и сердца.

— С удовольствием!

— Значит, решено.

Вася отряхнулся, причесался, нацепил на шею кис-кис, подхватил Мусечку под локоток и повёл ужинать в кафе. Потом они допоздна гуляли по парку и строили совместные творческие планы.

Хорошо всё-таки, что ключ от шкафа попался Васеньке на глаза именно сегодня.

Пошёл Васенька на рыбалку. Лунку просверлил, в тулуп закутался, остограмился настойкой валерианы — для сугреву. Сидит, клёва ждёт и думу думает. Нелегка жизнь женатого мужчины. То есть он, Вася, не женатый пока, только собирается. Но на свадебку широкую, на ремонт европейский и на жизнь семейную одной балалайкой не заработаешь. Вот и пришла мысль: утром рыбку ловить, на базар относить, днём ребятню на детских праздниках фокусами тешить, а вечером — привычное дело — играть и петь на торжествах всяких.

Так, в раздумьях, Вася и задремал.

Снится ему, как они с Мусечкой представление дают. То ли в Париже, то ли в Нью-Йорке, то ли ещё в каком Рио-де-Жанейро. Потому как у них — мировое турне. В каждом городе овации, крики "браво", репортёры осаждают, фотографы блицами слепят, публика швыряет на сцену букеты цветов, банки чёрной икры, рябчиков с ананасами и пачки купюр в иностранной валюте.

Поднял Васенька одну, самую толстую, а она из рук вырываться стала, как живая. Раз дёрнулась, два, а на третий выдернула Васеньку из сладкого сна в сумрачное морозное утро.

Так вот оно что: клюёт! Да как клюёт — аж удочка из лап выпрыгивает.

Вася тащить, а оно не тащится. Вася тянуть — не тянется.

Поднапрягся, рванул изо всех сил. И вылезла из проруби рыба, о-го-го какая! Всем рыбам рыба — царь-рыба, не иначе. До того велика, что в лунке по пояс застряла. И не выволочь уже, леска от натуги лопнула.

Хотела царь-рыба обратно в воду соскользнуть, а никак. Потолкалась туда-сюда и стала бранить Васеньку человеческим голосом:

— Тоже мне, рыболов-спортсмен! Мне из-за тебя что же, до весны тут сидеть, покуда лёд не растает? Коли нет сноровки вынуть рыбку из пруда, так и не берись.

А сама плавником, как кулаком, грозит.

— Погоди, — говорит ей Васенька, — я сейчас.

Повернулся ледобур и багор достать, чтобы улов свой законный изо льда добыть… и на бок завалился.

Встряхнулся: где добыча?! Нету, как и не было. Выходит, он всё время спал — даже когда думал, что проснулся, и царь-рыба ему пригрезилась.

По такому случаю тяпнул Вася ещё валерьяночки. Слышит: то ли шелест, то ли клёкот за спиной, будто кто-то в кулачок смеётся, причём хором. Обернулся, а в проруби рыбы видимо-невидимо. И вся потихоньку хихикает, пузыри пускает. 

Плотвичка одна из воды высунулась, на спины товаркам легла, хвостом оттолкнулась — хвать из банки червя. Точно лиса зазевавшегося курёнка. И снова в воду ушла.

Вася схватился за голову. Банку с наживкой надо было под тулупом схоронить, а он, дурень, у проруби оставил! И теперь ничегошеньки в этой банке нет, кроме земли да опилок, насыпанных червякам для тепла и удобства.

Потянул удочку — крючок пустой. А рыбы знай себе подо льдом веселятся, вид у них сытый, довольный.

Вася багром по воде шварк:

— У-у, бесстыжие!

Насмешницы вмиг разбежались. Ну да, что ещё им тут ловить?

А Васенька зажмурился — крепко-крепко. Быть такого не может, чтобы рыба у рыбака наживку увела! "Это сон, точно сон, я сплю," — прошептал сам себе.

Открыл глаза, всё по-прежнему: ни червей, ни рыбы.

Делать нечего. Смотал Васенька удочку и домой пошёл.

Это хорошо, что они с Мусенькой пока не женаты. Не то пришлось бы на базаре рыбу покупать. Иначе как жену убедишь, что в самом деле на рыбалке пропадал, а не у другой какой-нибудь… блондинки.

Всё-таки у холостого положения много достоинств. И один-единственный недостаток: рядом нет Мусечки.

А без Мусечки — что за жизнь?

Позвали Васеньку играть на свадьбе, а там подружкой невесты — Мусечка. Нарядная — загляденье. Бусы с глазками-огоньками перемигиваются, на хвосте бант атласный, на плечах шаль с бахромой шёлковая, в павлинах, золотой нитью вышита. Лепота!

Не один Вася залюбовался. Котэ, дружка женихов, — тот ещё сердцеед. Мужчина собой видный — осанист, черняв, усищи, как у Будённого, глаз жаркий, игривый, и всё Мусечке подмигивает.

Подошёл черед плясовую играть — тотчас Котэ Мусю танцевать повёл. Обнял по-хозяйски, на ушко шепчет, усами щекочет, а она вроде и не против, улыбается что твоя Мона Лиза. Загадочно то есть.

Оно и ясно: шуба у Котэ холёная, когти в маникюре, часы на цепочке — антикварная вещь. А Васька — что? Баянист! Сиди, играй.

Не стерпел Васенька, поднялся во весь свой богатырский рост, хвост распушил: 

— А вот я не только баянист!

— Ага, знаем, ты балалаечник! — кричат из-за стола.

Вася — лапы в боки.

— Я, — говорит, — факир. Сейчас фокус покажу.

И просит у невесты… фату! Он же впрямь пару трюков разучил, думал нынче продемонстрировать. Дебют устроить, так сказать.

Для первого фокуса надобен был платочек лёгкий, кисейный. Вася прикинул: фата как раз сойдёт. Невеста было упёрлась, но Мусечка её уговорила. Дескать, знаю его, хороший парень, возвратит всё в целости…

Взял Васенька фату, скомкал и стал в кулак запихивать. Невеста зажмурилась, чтобы глаза на такое непотребство не глядели. Вася кулак раскрыл, а вместо фаты — яйцо!

Гости ахнули, невеста с расстройства стопку валерьянки хватила.

А Васенька и рад.

— Это ещё что, — говорит. — Сейчас такое будет!

Берёт стакан, бьёт яйцо об край. Вуаля! А под скорлупой желток да белок, и никакой фаты.

Невеста — в слёзы. Гости — шуметь. Невдомёк им, что яиц у Васеньки две штуки запасено. Первое — пустое, в нём дырочка проделана. Держать это яйцо надобно так, чтобы ни дырочку, ни кончик фаты, из неё торчащий, никто не приметил, а потом — раз! — подменить другим яйцом, самым обыкновенным. Вася не зря в кафтане с широкими рукавами заявился. Вроде как под старину — костюм сценический.

— Люди добрые, где фата? — это Васенька зрителей подразнить решил.

Что тут началось! Гости разгалделись, точно галки. Одни факира бранят, другие хохочут, над невестой насмехаются, третьи углядели в разбитом яйце дурное знамение, пугают молодых:

— Разобьётся вашей счастье, как это яйцо!

Васенька — за баян, меха растянул, по клавишам прошёлся.

— Спокойствие, почтеннейшая публика!

Куда там!

Гости кричат:

— Заныкал фату, жулик!

У невесты — истерика. Жених с кулаками лезет. А Васенька ему небрежно так:

— Я при чём? Свои карманы проверь!

И правда — глянули: у жениха из нагрудного кармана вместо платочка фата торчит.

От этакого кунштюка все пришли в восторг, захлопали, затопали. Рюмку Васе поднесли. Требуют:

— Давай ещё!

Васенька вдоль стола прошёлся и — к Котэ, будто невзначай:

— Не изволите ли часики одолжить?

Тот надулся:

— Э, дарагой, чего это ради?

— Из сугубо научного интереса и для увеселения присутствующих дам, — Васенька до того в роль вошёл, что аж лапкой шаркнул. — Не волнуйтесь, сударь, ничего с вашим имуществом не сделается. Хотя если вы боитесь…

Оборвал себя и смотрит этак выжидательно, с иронией.

Котэ усы распушил. Что делать? Не казать же себя перед Мусей трусом и скупердяем!

— Забирай, генацвале, не жалко!

Ну, Вася и забрал. Чего ж не забрать, коли дают? Подменил часы розой и с поклоном Мусечке преподнёс.

Котэ сидит, хвостом подёргивает — ждёт, когда Васенька розу обратно в часы превращать станет. А Вася перед публикой раскланялся, лапами развёл:

— Извиняйте, мадам и мусьё, граждане и товарищи… Виноват я, неуч бесталанный. Не вышел фокус!

— Как не вышел? — Котэ аж с лица спал. — У-у, ворюга! Отдавай мои часы!

Подскочил к Мусечке и вырвал розу у неё из лапок.

Тут Вася осерчал — шерсть на холке дыбом поднялась, молнии из глаз так и брызжут. Взял Котэ за белую манишку:

— Ах ты, наглая морда! Как смеешь ты отнимать цветок у моей любимой девушки? А часишки твои — вот они!

И с этими словами шлёпнул золотой брегет осьмнадцатого века в вазочку со сметаной.

Котэ когти выпустил:

— Это ты — наглая морда! Да ещё рыжая! — и прибавил что-то непереводимое на котогрузинском.

Зашипели молодцы — ни дать ни взять змеи гремучие, вцепились друг другу в бакенбарды. Полчаса клубком катались по залу, выли дурными голосами. Поваляли стулья, побили посуду. Спасибо, хоть свадебный торт уцелел — потому что его из кухни вывезти не успели.

Долго дерущихся разнять не могли, насилу справились. Васю вытолкали взашей да ещё балалайку расколотили.

Жених потом извиняться приходил, за музыку рассчитался сполна и сверху дал — на новый инструмент. В народе-то как рассудили: знатная свадебка вышла, и драка от души, не для галочки, посему будет у молодых жизнь долгая, в счастье и достатке. За такое балалайки не жалко.

А Мусечка на друга сердечного сперва разобиделась. Но подумала, погрустила и простила. Как не простить, если бился он, не щедя живота, хвоста и балалайки своей, не за какие-то там часишки — за её, Муси, попранное достоинство и за неё самоё.

А Котэ? Что — Котэ? Муся про него и не думала.

У неё Васенька есть. Все прочие ей без надобности!

___________________

На этом сериал пока завершен.

Но не спешите уходить от ваших киноэкранов! Впереди ещё одна серия — приквел.

Случилось это много лет назад, задолго до того, как Васенька встретил Мусечку. Был он в ту пору не котёнок уже, но пока и не взрослый кот — так, непонятно что. Котрок, можно сказать. В смысле, кот-отрок.

Вышел Вася раз поутру на крыльцо, поглядел, как искрится на солнце снег, ноздреватый уже, в первых проталинах, и захотелось Васе петь. Не в школьном хоре и не в кружке художественной самодеятельности, а для души, в полный голос, и чтобы непременно все слышали.

Надел Васенька новый полушубок, заломил набекрень ушанку, снял со стены отцовскую гармонь и затянул:

— Из-за острова на стрежень...

Слышит — за забором, на улице, тоже поют. Тут и сообразил: нынче же День мартовского кота, самый главный из всех кошачьих праздников!

Прочее зверьё в этот день обыкновенно по домам сидело, а Васеньку бабушка запирала в погребе, потому как мал ещё. Но нынче под самый конец зимы ей путёвку в санаторий дали, и остался котрок без надзора, без призора. Остановить, сдержать некому.

А и хорошо. Потому что сегодня Васенька никакой бы помехи на своём пути не потерпел!

Распахнул он калитку и пошёл по улице — сам играет, сам поёт, а парни и мужики окрестные к нему пристраиваются. Ещё бы, не у каждого гармошка есть!

И с соседних улиц народ прибывает. Будто ручейки в реку вливаются — кто с балалайкой, кто с баяном, кто с приёмником транзисторным.

Выкатились на площадь целой ватагой.

Навстречу — девицы-красавицы в платочках цветастых, тоже поют-распевают: 

— Вот кто-то с горочки спустился...

И сошлись они стенка на стенку, пух и перья из хвостов так и полетели… от лихой безудержной пляски!

Васенька от других не отставал, хватал красавиц за бока мягкие, целовал в щёчки усатые, и красавицы целовали его в ответ, и всё Васеньке было мало.

А как завечерело, стали плясуны по парам расходиться. Только для Васи подруги не нашлось.

Приглянулась одна — пушистая, рыжая, зеленоглазая; сама юнцу авансы делала. Да обнаружился при ней кавалер, в прошлом боксёр-тяжеловес, нынче же — ого-го! — депутат горсовета. Это Васе люди добрые подсказали. То есть звери.

Депутат этот — здоровяк, каких поискать; с бульдогом схватится — неизвестно, чья возьмёт. Зыркнул он на Васю лютым глазом, обнял зазнобу свою лапой хозяйской и прочь повёл. Та только и успела шепнуть: "В полночь приходи к садовой калитке. Коли не боишься".

Ох, боялся Вася, ещё как боялся! Душа у него не то что в пятки, в кончик хвоста укатилась. Что такое Васенька против депутата-тяжеловеса? Тля безрогая. На одну лапу положить, другой прихлопнуть — и клока шерсти не останется.

Но дама ждёт! А в крови первый раз в жизни поёт-играет звонкий месяц март. Посему в час назначенный явился Васенька на место. Приоткрылась калитка, поманила смельчака изящная лапка. И показалось Васе, что лапка эта держит в коготках его сердце.

Он и сам не заметил, как прошёл за красавицей по дорожке садовой до самого дома, как поднялся в спаленку с кружевными занавесками. А что за этими занавесками было, о том мы умолчим.

Скажем только, что с рассветом навстречу тёплому мартовскому солнцу вышел не котёнок уже, и не котрок даже, а настоящий половозрелый кот.

И никто его не тронул.

Вот так-то.