Ватрушка для чертовой бабушки

— Да замесись ты уже, проклятущее! — Дита топнула ногой, собрала в кончиках пальцев силу и шарахнула по кадушке с тестом со всей своей магической дури. Простейшие же чары! У метрессы Бронны по щелчку пальцев и тесто месится, и начинка крошится, и пироги лепятся, а потом еще и на противень раскладываются ровнехонько, а противни сами в печь заскакивают. А у нее, вон, только кадушка подпрыгнула, будто сбежать собралась.

А время-то идет!

Сто раз бы уже руками все сделала, но тогда в пирогах магический след будет другим. Поймают ее на том, что смухлевала, и не видать допуска к экзаменам, как своих ушей! Но что ж делать, если именно кухарские чары ей не даются?! В конце концов, не те теперь времена, чтобы самой у печи стоять! Захотела — пошла да купила, чего надо. А уж ведьме и вовсе переживать не о чем, ей селяне всего принесут.

— Я стану ведьмой, — прошипела Дита. — Я стану ГЛАВНОЙ ведьмой в нашем Стынь-Ключе, и Гретка с Аделькой позеленеют от зависти! Потому что у них только бабкин гримуар, а у меня будет ДИПЛОМ! Настоящий диплом настоящей школы ведьм!

И вот тут случилась настоящая магия! Стоило вспомнить тот самый гримуар, не бабкин на самом деле, а прабабкин, в потертом переплете из черной чертовой кожи, с потемневшими от времени пергаментными страницами, как тут же и нужная страница словно перед глазами встала. И была на той странице хитрость, которой метресса Бронна будущих ведьм не учила: о том, какое слово надо шепнуть да сколько раз вкруг кадушки обойти, да с каким притопом. И Дита тут же, не раздумывая, так все и сделала.

Тесто вылетело из кадушки на стол, распласталось в пышную лепешку, в серединку ляпнулся приготовленный для начинки творог, края завернулись красивым бортиком, и, пока Дита пыталась понять, почему это у нее вместо пирожков слепилась эдакая штука, «штука» угнездилась на противень и влетела в печь.

— Ах ты ж глупая квашня! — возмутилась Дита. — Мне пирожки нужны были!

Но не доставать же теперь эту ватрушищу из печи! Да и времени не осталось заново тесто творить. Еще немного, и дело к вечеру, а ей надо успеть отнести угощение до начала праздника. И получить взамен заветную закорючку в зачетку!

Пока ватрушка пеклась, Дита щелчком пальцев убрала последствия своего героического сражения с тестом — уборка давалась ей куда лучше, чем готовка. Посмотрела на часы и помчалась переодеваться. Не в фартуке же кухонном и в засыпанном мукой платье идти в гости к старой ведьме! Будь она там хоть чертова, хоть дивова бабка, а все-таки подарки к празднику полагается вручать по-человечески.

На бегу переплела косу, кривовато, ну да леший с ней. Нахлобучила шляпу, и никаких огрехов не видно. Застелила корзинку льняной салфеткой, а тут и ватрушка подоспела, вылетела из печи и ловко завернулась в чистую ткань. Почти всю корзинку заняла! Едва осталось немного места для красных осенних яблок и сочно-оранжевого тыквенного ломтя.

— Ну что, пора?

Словно в ответ, из часов высунула нос кукушка Поганка, душераздирающе, не хуже охрипшей вороны, заорала:

— Кор-рмить! Кор-рмить! Потом п-р-роваливай!

— Кого кормить?! — возмутилась Дита. — Ты сегодня и так целую плошку зерен склевала, злыдня прожорливая, скоро в домик не пролезешь, так и будешь куковать на улице!

Но возмутилась больше по привычке, чем всерьез. Слишком уж было не до Поганки. Да и что возьмешь с ошибки природы? Правда, если уж по совести, ошиблась тут, конечно, не природа, а сама Дита. Вступила ведь тоже блажь на первом году обучения, когда еще даже простые заклятья выплетались с таким трудом, что от напряжения ломило пальцы и стучало в висках, сотворить себе фамильяра! Сотворила, угу. Всем на зависть. И не поймешь, то ли кукушка, то ли ворона, то ли курица. Живет в часах, клюет зерно, орет как ополоумевшая, когда в голову взбредет. Яиц не несет, песен не поет, никакой пользы не приносит. Не помощник будущей ГЛАВНОЙ ведьмы, а одно расстройство.

Дита горестно вздохнула, а потом все-таки махнула рукой и сыпанула щедрую горсть зерна в начищенную до блеска плошку. Вдруг она задержится и проходит по Затемью до заката, а то и до первых звезд — все ж таки пока непонятно, далеко ли там засела эта чертова бабка. В голодный обморок Поганка, конечно, не свалится и отощать не успеет, но оставлять без ужина единственного питомца, который у нее хоть как-то прижился? Нет уж.

Наконец, накинув плащ и подхватив корзинку, Дита вышла из дома и зажмурилась. Так сразу и не поймешь от чего — от яркого солнца, которое сегодня жарило совсем уж не по-осеннему, или от таких же ярких рыжих, красных, полосатых и даже красных в белую крапинку тыквищ, тыкв и тыковок — тут уж кому на что фантазии и мастерства хватило.

Их студенческая деревенька с ровными рядками аккуратненьких крошечных домишек — каждой ведьме и ведьмаку отдельный, чтобы занимался там спокойно своей волшбой и не портил жизнь и чары другим — напоминала огромную тыквенную ярмарку. Тыквы большие и маленькие, злые, смешные, добрые, грустные. С зубами и без зубов, со свечами и без свечей, глазастые и не очень, спелые и с прозеленью. Украшенные цветочными и овощными гирляндами, пентаграммами на призыв и отвод нечисти, заговорами на любовь, рунами на богатство. Каких только нет!

Дита взглянула на свою и одобрительно похлопала по твердому ярко-оранжевому боку. Ну и пусть у нее на крылечке только одна тыква. Зато прямо-таки королевская, огромнющая, почти на все крыльцо, в блестящей короне и ровнехонько вырезанной опояске из символов древнего, витиеватого заговора на удачу в делах. Символы вышли на диво ровные, тут и самый опытный маг-письмовник не придрался бы. Легли черточка к черточке, и магия в них работала как надо, струилась теплым ровным потоком. Но только для того, кто с добрыми мыслями ступит на крыльцо и похлопает эту крутобокую королевишну.

Впрочем, насмотреться на праздничные выкрутасы сокурсников и свеженабранных оболтусов-новичков она еще успеет. А теперь — время не ждет.

Добежать до портальных ворот в Затемье удалось без приключений. И даже повезло никого не повстречать — не хотелось Дите сейчас отвлекаться. Вот потом, когда зачет будет в кармане, в смысле в зачетке, на своем законном месте, с закорючкой самого ректора, тогда придет время веселиться, отвлекаться и праздновать.

Она прижала подписанное по всем правилам разрешение на посещение Затемья к печати на воротах и глубоко вдохнула. Сколько бы ни водили их сюда на лекции и практикумы, все равно каждый раз пробирало холодком волнения и предвкушения: уж слишком волшебным и особенным было это загадочное, таинственное место. Самым волшебным из всего, что Дита в своей жизни видела.

Ворота распахивались, как всегда, медленно, с натужным скрипом, хотя смотритель порталов мэтр Гульдик смазывал их чуть не еженедельно своим чудо-варевом. Будто давали время хорошенько подумать, точно ли глупый человечишка хочет войти, или лучше поскорее повернуть туда, откуда пришел.

А вот захлопывались тут же, со свистом и без всякого скрипа, поэтому Дита мигом вбежала в портал. И уже когда вокруг сгустился клочковатый молочно-белый туман, вытащила из кармана клубок — мамин подарок перед долгой разлукой. Дорогу в Затемье каждый искал по-разному, кто как умел, и у каждого она была своя. Поэтому скольких бы студентов ни отправили дарить нечисти подарки к празднику в этом году, на своем пути каждый будет в одиночку. И что бы там впереди ни встретилось, каждому придется справляться самому. Что ж, пожалуй, впервые с ее отъезда из Стынь-Ключа мамин подарок пришелся так кстати!

Дита, повесив корзинку на локоть, обхватила клубок обеими руками, напитывая ладони силой, и зашептала:

— Катись, клубок, шерстяной бок, через север к югу, от солнца к вьюгам. Клубок катится — стежка ладится, клубок крутится — не заблудится. Меня проведи, не подведи, по траве и камушкам — прямо к чертовой бабушке.

Клубок вырвался из рук, подпрыгнул высоко-высоко, будто собирался разглядеть эту самую стежку с высоты самых высоких елок, упал на землю, покрутился у ног Диты, точно веселый щенок, и покатился между елками, по опавшей перепрелой хвое и осенней пожухлой траве. Дорогу он и впрямь выбирал с умом, чтобы Дита могла пройти, не искарябавшись колючими ветками, не споткнувшись о поваленные древние деревья и не увязнув в топких осенних лужах. И скорость у него была правильная, как раз под ее шаг. Дита шла вперед, не забывая внимательно смотреть по сторонам, потому как наскочить из дремучей чащи могло что угодно.

Здесь, в Затемье, бывало по-разному. Задавака Лисава хвасталась как-то, что целый день ходила спокойно по самым глухим здешним чащобам, набрала целый мешок травок для зелий и большую корзину грибов, и только под вечер пришлось отбиваться от стаи мелких болотных упырей, что собрались затащить ее в топь. А Меланья, лучшая, между прочим, в прошлогоднем выпуске, однажды насилу удрала от целой стаи голодных волколаков. Пришлось ей тогда и следы путать, и ленточку заколдованную, что в реку превращается, потратила почем зря, да еще и вместо зачета «неуд» получила. Ну а уж парни-ведьмаки и вовсе о каких только жутких ужасах не болтали, хотя этим, пожалуй, можно не слишком-то верить: им чем ужаснее, тем больше причин похвастаться собственной удалью.

Но Дита за два года накрепко усвоила одно: здесь чем больше боишься, тем вернее сбудутся страхи. Но и совсем без опаски ходить нельзя: таких глупцов-храбрецов здешний лес не любит и словно нарочно пугать начинает. Так что держалась настороже, и все равно дикий вопль над ухом застал врасплох — аж подпрыгнула.

С кончиков пальцев уже рвались огненные чары — эти ей всегда хорошо удавались. Любой мелкой нечисти враз конец придет, а то и кого покрупнее отпугнет. Вот только бездумно швыряться огнем их еще на первом курсе отучили, да и самолично изготовленный оберег на какое-то время от чего угодно защитит, так что Дита отскочила в сторону, обернулась, а после только плюнула от досады, увидев на ветке пеструю сороку:

— Тьфу на тебя, горлопанка!

И на всякий случай сотворила обережный знак.

Эффект, как любил говорить мэтр Лидар, превзошел все ожидания. Сорока вдруг свалилась наземь, поджав когтистые лапы, и не успела Дита испугаться, что тут горлопанке и конец пришел, перекинулась в патлатую неряшливую девку. Та злобно зыркнула и зашипела:

— Ходят! Топчут! Подарки другим несут!

Поднялась на ноги, встала перед Дитой, уперев руки в бока, — худая, растрепанная, глазищи черные, волосья жесткие, нечесаные, дыбом стоят! По правде сказать, в Стынь-Ключе, едва завидев такое страшилище, детвора с криком бы кинулась врассыпную, только ее и видели. А может, и не только детвора. Но Дита не даром проводила время в ведьмачьей школе.

На танцульки и гулянья не бегала, на парней не заглядывалась, а то так заглядишься, моргнуть не успеешь — а тебя и засосет… во всякое. В ночные свидания под луной, ахи-вздохи, думы-раздумья. Так и обучение без толку пройдет. Насмотрелась Дита на таких девчонок вдосталь. Одни ведьмаки в голове, ни о чем путном думать больше не могут — будто те медом обмазаны и бриллиантовой крошкой обсыпаны, а ведь там и смотреть не на кого. Почти. И уж точно не так, чтоб совсем разум терять.

Да и не за тем Дита в школу ехала, чтобы тратить драгоценное время на всякую ерунду. Она многому научилась, а сколько книг о разной нечисти, и опасной, и забавной, и наглой, и не очень, перечитала — не сосчитать! Поэтому и знала, кто перед ней. Только вот что эта растрепанная гадина из полей забыла в лесу — вопрос интересный. Может, то же, что и все остальные в сегодняшнем Затемье: к празднику подтянулась, а может, специально выползла — караулить зазевавшихся прохожих, пугать пугливых.

— Подари бусики! А то дальше не пропущу! — нахально заявила страшенная девица.

От такой наглости Дита даже немного растерялась. Ишь ты, чего захотела. Да тут уже не подарочки, а натуральный грабеж средь бела дня!

— Сгинь! Сгинь-пропади, кудельница-горедельница, пакости свои не твори, а не то так хвост подпалю, что не до бусиков будет! — Дита подняла руку, в горсти начал собираться живой огонь.

Нечисть — она вся недобрая, даже та, что дом бережет и помогает. Ко всей особый подход да особое слово нужны. Ну так ведьма на то и ведьма, ее тоже доброй не назовешь. Не зря в главный ведьмовской день подарки нечисти носят да всячески ее задабривают. Но вот кого-кого, а кудельницу задабривать Дита не желала. Мерзкая нечисть, мерзее и придумать сложно. Потому что вредит тем, кому вредить любой бы постеснялся — беременным и детям малым. Сжечь бы сразу, но правило железное: сначала слово, потом дело. Договаривайся, пугай, а уж если не получилось, тогда только бей или беги. Но сейчас долгих переговоров Дита затевать не собиралась. И кудельница почуяла, зыркнула на огонь в ведьминой горсти, обернулась в сороку и вспорхнула в гущу еловых ветвей, а уж оттуда обложила ее птичьей руганью.

Дита сплюнула через левое плечо, сотворила еще разок обережный знак и пошла дальше.

От такой дурной встречи даже настроение слегка испортилось, и Дита нет-нет да и поглядывала теперь с укоризной на яркую нить клубочка, от которой тянуло старой, до сих пор слегка ее пугающей магией. Так и не получилось даже у самых ученых мэтров выяснить, из какой преисподней поднялись или с какого неба свалились в мир вот такие древние артефакты-помощники. Только в одном сходились даже самые заумные теоретики и непримиримые спорщики: сила в них неведомая, но для людей безопасная.

Путеводные клубки, ленточки-речушки, шапки-невидимки, быстроходные сапоги, кроличьи лапки, волшебные мечи и мантии — да всего и не перечесть — так давно обретались среди людей, переходя из рук в руки, из сказки в сказку, из предания в легенду, что понять, кто был первым владельцем, хранителем, а то и сотворителем, теперь уж точно было невозможно. Дита, например, не знала даже, откуда взялся этот клубок у матери.

Сильные ведьмы вообще не любили болтать попусту. Слово глупое, лишнее или неверное по ветру бросишь — может таким эхом обратно прилететь, что не обрадуешься. А уж свои секреты, тайны, переданные по наследству или приобретенные с ведьмовским опытом, и вовсе болтовни не любят. Попалась такая в руки — хватай и держи, чтоб другие особо расторопные себе не забрали или против тебя же самой не обернули.

Хотя, конечно, ведьмам любопытство присуще ничуть не меньше, а то и больше, чем обычным, не тронутым магической силой людям. И так порой хотелось докопаться до правды, что сдерживать себя становилось совсем уж невыносимо. Дита не призналась бы в этом даже под пытками, но… Но если бы не уехала учиться, наверняка бы не стерпела и сунула свой любопытный нос в самое сокровенное — в историю собственной семьи.

Ну правда, разве может быть столько загадочного и непонятного между самыми близкими людьми? Слишком уж много вопросов скопилось, и до жути хотелось получить на них ответы. Сначала мама отговаривалась «девятой весной» — первым пробуждением истинной силы ведьмы. Потом в ход пошли обидные отговорки вроде «ты младшая, тебе после всех» и «на сестер посмотри — молчат и ждут, когда время придет, поучиться бы тебе у них уму-разуму и терпению». А после и вовсе — просто многозначительно молчала, мол, ты ведь уже взрослая, неужели так и не поняла, что каждой правде — свое время, а когда оно наступит, никому не ведомо.

В школе Дита научилась и сдержанности. Так что теперь, хоть и зудело неутоленное любопытство, и иногда даже мешало спать по ночам, когда самые невероятные предположения и желания так и норовили залезть в голову, Дита умела от этого искушения отгораживаться чем-нибудь более полезным. Например, выученным назубок длиннющим рецептом оконной замазки, отгоняющей мелкую нечисть, а заодно сырость, туман и жуков-древоточцев — может и не самое ходовое средство, зато уж точно полезное для жителей Стынь-Ключа. И на маму больше не обижалась. Хватало уже и того, что путеводный клубок мама отдала именно ей, а не старшим сестрам. Значит, Дите его и беречь теперь, и уважать, и благодарить за помощь. Только вот что делать, если он ее пусть и краешком, а ко всяким горедельницам заводит? Стерпеть? Промолчать? Или все-таки высказать свое твердое и искреннее возмущение?

Отмотанная нить ловко закручивалась вокруг ее пояса, клубок по-прежнему весело катился по одному ему видимой и ведомой тропинке, и Дита все-таки решила промолчать. Мало ли зачем он ее мимо кудельницы провел. Вдруг в этом потом тоже обнаружится какой-нибудь смысл.

И только на секундочку расслабилась, перестав сомневаться, как вдруг из чащи справа, отгороженной от Диты корявым буреломом и колючими кустами, раздался душераздирающий жуткий вой. Дита вздрогнула и, вопреки острому желанию кинуться прочь, замерла на месте, будто кто ее приморозил. Только через пару медленных вдохов-выдохов сообразила, что ее удержало. Вой и правда был жуткий, вот только боли в нем было больше, чем злости, и слабости больше, чем силы.

— Нет-нет-нет, — пробормотала она, крепче перехватывая корзинку, будто та могла удержать ее на месте. — Ты не станешь в это ввязываться, Дита Лархен! У тебя подарок, и дорога еще наверняка не близкая. Мало ли кто там воет и отчего? Может, специально заманивает всяких особо жалостливых дурех. Даже не вздумай!

Вой раздался снова, громкий и такой недоуменно-страдальческий, что стоять на месте не осталось вовсе никаких сил. Клубок вдруг подскочил, покачался в воздухе, будто раздумывая о чем-то, и покатился прямиком в колючие кусты, и Дита, наплевав на все доводы разума, бросилась следом.

Колючки цеплялись за рукава и подол, будто старались удержать от глупости. Растопыренные ветки кустов так и норовили содрать шляпу, добраться до волос и повыдергивать побольше. А Дита даже не могла злиться ни на кого, кроме себя самой. Потому что нечего было сразу лезть в эдакую гущу! Сама виновата. Нет бы шляпу снять, косу через плечо перекинуть или платок повязать, так нет же, понеслась, как ополоумевшая. Вот и расхлебывай теперь как сможешь. А клубок… Ну так что клубок. Он же наверняка угадал решение, которое она и так бы приняла. Мигом раньше, мигом позже — от дури в голове это бы все равно ее не уберегло. А так он хотя бы знал, куда бежать. Пусть и через заросли, но все же лучше, чем вовсе носиться попусту по колючкам и кустам, а потом вернуться ни с чем.

И только когда выбралась на поляну, Дита поняла, что клубок вел ее напрямик, по самому короткому пути. Заросли можно было и обойти, но для этого понадобилось бы гораздо больше времени.

— У-у-у-у, — раздалось совсем близко, и теперь, наконец, понятно, откуда. — Ва-у-у-у!

На другой стороне поляны, у солнечной опушки с широкой, на диво утоптанной тропой, убегающей дальше в лес, рос огромный, прямо-таки необъятный в стволе и роскошный в кроне дубище.

— Эк же ты вымахал! — не сдержавшись, восхищенно протянула Дита, безуспешно стараясь обхватить одним взглядом эдакую махину. Впрочем, разглядывать чудеса Затемья было некогда: под этим самым дубом и обнаружился источник душераздирающих воплей.

Здоровенный серо-бурый волчище мельтешил почти у корней, выл, дергал хвостом, поскуливал, и только добежав до дуба, Дита поняла, почему. На лапе мохнатого страдальца блестел новенький, будто только что сделанный или от души начищенный капкан.

— Это еще что за новости! — возмутилась Дита. В обычных лесах капканы, конечно, не новость, но то в обычных! А здесь-то?! В волшебном, первозданном лесу Затемья кому хватило дурости расставлять обычные человеческие ловушки? Магических тварей в такое не поймаешь, а обычных-то на кой черт тут ловить, человеческих лесов мало?

Видно, эти же вопросы, не считая зубастой железяки на ноге, волновали и волка, потому что выглядел он не просто пострадавшим, а напуганным и, пожалуй, растерянным. Клацнул на Диту челюстями, а потом вдруг замер, будто рассматривал. Но не настороженно, а почему-то удивленно.

— Даже не вздумай меня цапнуть! — пригрозила Дита, устраиваясь рядом с волком на коленях. — Так хвост подпалю, что все капканы на свете детской сказочкой покажутся. Понял, зубастый?

Волк недовольно ощерился, показывая клыки.

— И не скалься! А то оставлю тут и дальше пойду. Не знаю, кто додумался тут ловушки расставлять, но вряд ли он так запросто отпустит свою добычу. Сделает из тебя шапку, будешь знать, как щериться на тех, кто хочет тебя спасти!

Волк притих — видно, перспектива стать шапкой не показалась ему привлекательной, только поскулил немного, пока Дита, вооружившись палкой и капелькой силы, раскрывала капкан.

— Знаю, что больно. Потерпи.

Когда зубастые челюсти капкана обиженно звякнули, выпуская жертву, волк заскулил громче — теперь уже точно от боли. И боль, видно, была сильной, потому что он не попытался убраться подальше, а устало припал к земле, опустив морду на лапы.

— Ладно-ладно, не надо так показательно страдать. Я всего лишь слабая девушка, хоть и ведьма, и сердце у меня не каменное.

Дита вздохнула и, отшвырнув подальше безопасную теперь железяку, протянула руку.

— Может, ты и не волшебный волк и разговаривать по-человечески не умеешь, но совсем уж безмозглой зверюгой не выглядишь, так что давай мне лапу сам. Посмотрим, что можно сделать.