Вдовец моей мечты, или Ремонт соседской кармы

Жизнь дала крутой поворот, и теперь я там, где меньше всего хочется находиться.

В глуши.

Всему виной мои неудачные покатушки с другом на электросамокате, за которые расплачиваться теперь мне ссылкой в дедовскую развалюху. Адвокаты, конечно, все решат, но до тех пор — сидеть мне тут тише воды, ниже травы.

— Макс, не будь мудаком! — пытаюсь достучаться до брата, но ему плевать.

— Я долго терпел твои выходки, Олька. Тебе уже двадцать три. Пора начинать отвечать за свои поступки, — обдает он меня холодом своего тона и бездонных глаз.

Скотина!

— Здесь даже дышать нечем. Мыши вон единственный диван сгрызли, — имитирую приступ астмы, а Макс уже копается в своем мобильнике.

— Я купил тебе раскладушку, — отвечает отстраненно. — Прекращай давить на жалость. Чем быстрее ты распакуешь коробки, тем раньше поешь из новой посуды и ляжешь спать. Для ремонта все доставят через пару дней.

— Для какого ремонта? — хлопаю я ресницами.

— Для этого, — разводит он руками. — Или, думаешь, я привез тебя сюда в поисках твоей совести? Ее у тебя отродясь не было. Зато пригодится уйма твоего свободного времени. Чтобы ты тут окончательно умом не тронулась, займешься ремонтом. Хочу продать этот дом, пока с него можно хоть что-то поиметь.

— Макс, ты издеваешься?! — возмущаюсь я.

— А не надо было пешехода сбивать! — рявкает он, заставив меня насупиться.

Я прекрасно понимаю, что заслужила это наказание, но от одной мысли о том, что мне придется копаться в этом бардаке, меня бросает в дрожь. Я привыкла к дорогим бутикам и ночным клубам, а не к кистям и краскам. Но спорить с братом бесполезно. Он упрямый как осел, и если что-то решил, то переубедить его невозможно.

— Ладно. Некогда мне с тобой нянчиться, — подытоживает он свой приговор. — В машине, между прочим, моя жена с токсикозом мучится. Так что давай обживайся. Навещу тебя, как только смогу.

Макс уходит, а я обреченно оглядываюсь вокруг. Стены обшарпанные, обои местами отвалились, обнажая серые, потрескавшиеся доски. Запах затхлости и пыли проникает в легкие, вызывая приступ тошноты. Идеальное место для исправления грехов.

— Добро пожаловать в ад, Оленька, — шепчу я самой себе и шмыгаю носом, когда хлопает дверь внедорожника.

Брат уезжает, оставляя меня один на один с моей новой реальностью.

Скрежет ключа в замке, и я остаюсь в тишине. Не в той, городской, когда за окном слышен гул машин и разговоры прохожих. Здесь тишина давит, словно вакуум, поглощая все звуки. Кажется, слышно, как бьется собственное сердце.

По скрипучим ступенькам поднимаюсь на второй этаж и морщусь. Пыль въелась здесь в каждый угол, словно напоминая о бренности всего сущего. Паутина свисает с потолка, как траурные знамена, а скрип половиц звучит погребальным маршем.

Интересно, сколько времени понадобится, чтобы пыль просочилась сквозь мои брендовые леггинсы и захватила в плен мои безупречные волосы? Боюсь представить, во что превратятся мои руки после первого же столкновения с этой жуткой шпатлевкой. Наверное, потом придется обращаться к косметологу, чтобы восстановить их былое великолепие.

Пытаясь ни к чему не прикасаться, я осторожно пробираюсь в то, что когда-то было спальней. В потолке приветливо зияет огромная дыра, открывая вид на темный чердак.

Прекрасно!

Романтика деревенской жизни во всей красе.

Похоже, мне придется не только красить стены, но и учиться латать крыши. Ну что ж, зато смогу потом похвастаться перед Миланкой своими строительными навыками. Вот она обзавидуется!

Наверное, стоит сделать селфи на фоне этой разрухи и запостить в статус с подписью «#ДеревенскаяЖизнь #Трансформация #ЯВсеМогу». Хотя братец же строго-настрого запретил мне любые онлайн-движения. Разрешается только личная переписка с тщательной фильтрацией и пролистывание рилсов, если я где-то раздобуду нормальную связь.

Возвращаюсь вниз. С тоской смотрю на коробки, сваленные посреди гостиной, и думаю, неужели Макс в самом деле уверен, что после этого опыта единения с трудом и природой я стану гораздо лучше и мудрее? Я стану злее и грязнее!

С энтузиазмом, достойным лучшего применения, распаковываю первую коробку. И о, чудо! Раскладушка! Не сомневаюсь, что она станет моим уютным гнездышком на ближайшее время. Конечно, зачем сестре ортопедический матрас? Спать на жестком же полезно для позвоночника.

В следующей коробке обнаруживаю посуду. Обычная, белая, без всяких дизайнерских изысков. Хрен мне, а не дорогой сервиз, чтобы хоть как-то скрасить мои унылые трапезы в этом захолустье.

Разбираю остальные вещи. В основном, всякий хлам, который Макс считает мне лучшей заменой привычных ништячков. Постельное белье, какие-то книги без картинок, коврики, спирали от комаров и... садовый инвентарь? Он серьезно?! То есть в его понимании я всегда мечтала о таком досуге? Выкорчевывать сорняки на заднем дворе? Любопытно, что еще брат припас для моего «развития»? Может, учебник по выживанию в дикой природе? Или курс молодого плотника?

Вздыхаю. Как-то совсем не хочется познавать радости деревенского бытия.

Вдруг замечаю в углу коробку с надписью «Сюрприз для Ольки». Даже не верится, что Макс все-таки вспомнил о нашем родстве. Видимо, решил порадовать меня чем-то приятным. Может, новеньким айфоном последней модели, чтобы я могла хоть как-то вернуть себе вкус к жизни в этой дыре, или сертификат в лучший спа-салон города, чтобы потом я могла забыть о кошмаре, который переживаю сейчас? Затаив дыхание, открываю коробку и… нахожу там резиновые сапоги и рабочий комбинезон.

— Хр-р-р!!! — рычу, задрав лицо к потолку. — Ненавижу тебя!

Ярость захлестывает меня. Это уже не просто издевательство, это — плевок в лицо. Не брат, а садист.

Отпинываю от себя его сюрприз, хватаю чипсы и газировку и начинаю нервно трескать, заедая обиду и не представляя, где тут можно заказать ужин. По дороге я видела только один магазин с уникальным названием «Магазин». Ни пиццерий, ни суши-баров, ни ресторанов. Мне кажется, здесь даже кафе нет.

Допиваю газировку и чую, как давит мочевой. Только сейчас соображаю, что туалет на улице.

— Твою ж налево, — выдыхаю с жалостью к самой себе.

Плетусь во двор и осматриваюсь. Картина маслом: покосившийся забор, заросший сорняками огород, полуразвалившийся сарай. Просто райский уголок. А туалет… Туалет где-то там, вон за той высокой травой сочно-зеленого цвета. Видно лишь вершину двухскатной крыши. Тот случай, когда туалет на нашем участке ниже, чем забор на соседнем.

Вздохнув, распрямляю плечи и лезу в заросли. Не писать же мне посреди двора. Отмахиваюсь от комаров и мошек, которые лезут в глаза, уши, нос. Одна даже залетает в глотку, едва не вызвав у меня рвоту.

Руки вдруг обжигает. Так больно, как будто разом дюжина пчел меня цапнула.

— Ауч! — взвизгиваю и хватаюсь за толстый стебель, тут же ощутив, как горит ладонь.

Черт! Черт! Черт!

Это не пчелы, а трава так кусается!

Отпрянув от кустов, спотыкаюсь и шлепаюсь задницей на какой-то мягкий бугор. На коже проступают самые настоящие ожоги. Ну хоть копчик не отбила, мягко приземлившись. Только раздражает щекотка в пояснице.

Переведя взгляд с рук на ноги, вижу, как по мне целым роем ползают муравьи.

— А-а-а!!! — ору во всю глотку, подскакиваю и начинаю прыгать на месте, стряхивая с себя любого, кто успел залезть на одежду и под нее.

По щекам текут слезы. Сердце отбивает барабанную дробь. Мне больно, меня тошнит. Хочется принять ванну с хлоркой. Но на участке только ржавый бак с позеленевшей водой.

Грязными пальцами утираю влагу с лица и все-таки доползаю до этого чудного сооружения, именуемого туалетом.

Ну что сказать, обстановка внутри вполне соответствует экстерьеру. Дыра в полу, запах, разъедающий глаза, и пауки, которые смотрят на меня, как на незваную гостью. В общем, полный комплект «удобств». После посещения этого места понимаю, что моя жизнь уже никогда не будет прежней.

— Эй, фря! — слышу грубый мужской бас и торможу посреди двора. — Децибелы убавляй, когда срать ходишь. Не одна в деревне живешь.

Оборачиваюсь к высокому забору и фыркаю соседу:

— А ты только из-за стены гавкать можешь? Цепь не позволяет от будки отойти?

— Да нет, цепь я давно зубами перегрыз, — доносится уже у меня прямо над ухом.

Я вздрагиваю, медленно поворачиваю голову и вижу изогнутые в ухмылке губы.

А вот и сам дьявол…

Визг, резкий и пронзительный, словно кто-то живьем режет кошку, глушит меня, едва я расслабленно разваливаюсь на шезлонге с бокалом охлажденного просекко.

Поморщившись, с презрением кошусь на заброшенный участок по соседству, который уже лет десять зарастает бурьяном и служит тихим пристанищем для ежей и бродячих собак.

Визг не прекращается. Скорее, даже усиливается, переходя в истерический плач. Я вздыхаю. Только бомжей мне по ту сторону забора не хватало.

Отставляю бокал, сую ноги в сланцы и отправляюсь в дом. Камеры у меня натыканы по всему периметру. Одна из них, установленная под самой крышей, дает отличный обзор на соседскую завалюху. Увеличиваю картинку на мониторе и слежу, как какая-то городская блондинистая курица прыгает на огромном муравейнике, машет крылышками и через крапиву лезет в туалет. Значит, не показалось, что хозяева приезжали. Одну даже забыли. А мне до зубовного скрежета не хочется, чтобы спокойствие моего тщательно выстроенного мира было нарушено. Придется провести ликбез у этой истерички в дизайнерских спортивных штанишках.

Надеваю джинсы и рубашку и выхожу из дома. Я вовсе не стеснительный. Мог бы предстать перед ней и в купальных плавках. Но не хочется и свою задницу крапивой обжечь.

Выхожу из своего ухоженного двора, сворачиваю, ногой толкаю старую калитку из сгнившего штакетника и оказываюсь на совершенно другой планете. Здесь все вплоть до воздуха вызывает отторжение, а ведь при жизни Сан Саныча эта земелька дышала и цвела. А сейчас цветет только вода в ржавой бочке.

Городская штучка выходит из туалета, кое-как сдерживая тошноту. Отмахивается от паутины и мух, пыхтит, почти хнычет. Чумазая, злая.

— Эй, фря! — обращаюсь к ней, не собираясь полдня ждать, пока она себя в порядок приведет. — Децибелы убавляй, когда срать ходишь. Не одна в деревне живешь.

Та не сразу соображает, что я в двух шагах от нее, и поворачивается к моему забору, видимо, решив, что с ней мой графитовый профлист разговаривает.

— А ты только из-за стены гавкать можешь? — огрызается, уперев руки в бока. — Цепь не позволяет от будки отойти?

Усмехаюсь. К счастью, брак, держащий меня на цепи, уже позади. Подхожу к ней со спины и говорю прямо над ухом:

— Да нет, цепь я давно зубами перегрыз.

Она вздрагивает и медленно поворачивает голову. Первым делом смотрит на мои губы. Изгибаю их в ухмылке. Она сглатывает.

В ее раскосых голубых глазах мелькает испуг, но быстро сменяется вызовом. Типичная избалованная бестия, привыкшая к острым ощущениям.

— И что дальше? — спрашивает, стараясь казаться смелее, чем есть на самом деле. — Хочешь напугать?

— Напугать? Да ты меня смешишь, — отвечаю, обводя взглядом ее перемазанное землей лицо. — Я просто хочу, чтобы ты знала правила игры. Здесь тебе не мегаполис, где можно орать во всю глотку и плевать на соседей. Здесь тишина — это святое.

Она фыркает:

— Святое? А мне казалось, святое — это свобода слова. Или у вас тут своя конституция?

— У нас тут свой вайб. И он не терпит громких звуков и непрошеных гостей.

— И что ты мне сделаешь? — усмехается, отчего ее заляпанные разводами щечки становятся полными, как у хомячка. — Позовешь на помощь своих деревенских друзей?

— Нет, — отвечаю, наклоняясь к ней. — Я сделаю кое-что поинтереснее. Я научу тебя ценить тишину. Но эти уроки не для слабонервных.

Ее глаза округляются. Кажется, до нее начинает доходить, что я не совсем адекватный. Что ж, это даже хорошо. Пусть боится. Страх — отличный мотиватор для обучения хорошим манерам. Не думала же она, что я стану размахивать кулаками или, боже упаси, звонить в полицию? Нет, я предпочитаю более утонченные методы убеждения.

— Уроки тишины? — переспрашивает, стараясь сохранить браваду. — И что в них входит? Медитация под звуки трактора?

Я смеюсь. Ее попытки иронизировать только подливают масла в огонь моего азарта.

— Нет, моя дорогая, медитация — это для хипстеров. У нас все гораздо интереснее. Мы будем слушать тишину земли. Тишину деревьев. Тишину… мертвых.

На ее лице отражается настоящий ужас. Вот и отлично. Пусть представит себе все самые жуткие картины, которые только может вообразить.

Я наблюдаю за ее реакцией с почти научным интересом. Как быстро сломается эта городская куколка? Как долго продержится ее самоуверенность?

Вижу, как по ее щечкам пробегает дрожь. Кажется, моя маленькая лекция о прелестях сельской тишины начинает приносить плоды.

Она пытается отступить, но я хватаю ее за запястье. Девчонка не худая. С пышной грудью и круглой задницей. Но рука у нее тонкая, хрупкая, фактически бессильная. Зато с татуировкой змеи до самого сгиба локтя.

— Пусти! — рявкает она, вырвавшись из захвата и буквально растоптав меня уничижительным взглядом.

Дерзкая, задиристая и, конечно же, не из пугливых. Отряхивает свою ладошку, словно я ее в грязи извозюкал, и смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. А мне смешно. Она же еще не знает, насколько сама чумазая. Вот охренеет, когда в зеркало глянет.

— Знаешь что, деревенщина? — обращается ко мне ядовито. — А не пошел бы ты с моего участка?!

— С твоего участка? — выгибаю бровь, не веря, что кто-то купил этот засранный кусок земли. — Интересно, как ты запоешь, когда я настоящим хозяевам сообщу, что кто-то вломился в их дом?

— Не забудь еще добавить, что и на меня кто-то напал. Может быть, хоть тогда Макс передумает и заберет меня отсюда. Подальше от всяких проходимцев!

Макс? Градов? Внук Сан Саныча? Помню его еще сопляком, когда мы вместе на великах носы расшибали и каждое лето держали тут свою атмосферную пацанскую ОПГ. У него еще сестра была. Погремушками в коляске тарахтела, когда я видел ее в последний раз. Толстая, слюнявая и вечно вопящая. Если прикинуть, сколько лет пролетело, то… сейчас передо мной стоит она.

Черт! Нормальный такой пупсеныш вырос.

— Юля? — пытаюсь вспомнить ее имя.

— Приятно познакомиться. Оля, — представляется она. — Для тебя — Ольга Сергеевна. А теперь, Юля, тебе пора!

Оля, значит Оля.

— Ладно, Ольга Сергеевна, — поднимаю руки в примирительном жесте. — Вижу, ты не в духе сегодня. Бывает. Забыл, что у городских адаптация к сельской местности проходит болезненно.

Наблюдаю, как она пытается понять, искренен я или издеваюсь. Правильно, сомневайся! Мне нельзя доверять, потому что я сам себе не доверяю.

Она буравит меня взглядом, будто рентгеном просвечивает. Ну и пожалуйста, пусть изучает! Все равно ничего, кроме хаоса и цинизма, не найдет.

— Теперь ты оставишь меня в покое, деревенский психопат? — бросается в меня очередной иголкой. — У меня, между прочим, куча дел.

Представляю я ее дела. Не заржать бы.

— Помочь? — подкалываю ее.

Она смотрит на меня с отвращением, как на таракана, заползшего в тарелку с супом. Очком чую, повеселюсь я тут с ней.

— Спасибо, Юля, — кривит свои пухлые губки. — Если мне что-то понадобится, я первым делом обращусь к тебе. Калитка, кстати, еще открыта.

Чуть повернув голову, смотрю назад через плечо. Эту калитку вместе со всем забором при хорошем ветре в секунду снесет. Впрочем, дом уже тоже разваливается. А эта выпендрежница стоит строит из себя образцовую хозяйку.

Ну поглядим, сколько ты здесь продержишься, Ольга Сергеевна.

— Обработай ожоги антисептиком и не чеши, — советую ей перед уходом.

— Что? — хмурится она.

— Кожу, говорю, не скреби, хуже станет. А кусты эти рви в перчатках под самый корень. Хотя… Ты же не нуждаешься в моей помощи, — бросаю на нее насмешливый взгляд и убираюсь с чужой территории.

Возвращаюсь в свой оазис спокойствия и комфорта. Снимаю рубашку, кидаю в корзину с бельем. Бросаю взгляд на монитор. Ольга Сергеевна все еще ковыряется в огороде. Забавно смотреть, как она, словно бабочка, порхает из стороны в сторону, пытаясь изобразить из себя сельскую жительницу. Да она, наверное, редиску от петрушки не отличит!

Наливаю себе еще просекко, выхожу к бассейну, устраиваюсь на шезлонге и закрываю глаза. Солнце приятно греет кожу, шум листвы убаюкивает. Но мысли мои все равно возвращаются к соседке. Что-то в ней есть такое, что цепляет. Эта смесь наивности и дерзости, уязвимости и вызова. Она как заблудившийся котенок, который пытается казаться тигром.

Представляю, как она будет метаться по этому заброшенному дому, когда наступит ночь. Как ей будет страшно от каждого шороха, от каждой тени. И как она будет жалеть, что связалась со мной. Нет, я не собираюсь ее пугать или причинять ей вред. Просто хочу показать ей, что в моем мире мои правила игры. И что она должна их уважать.

Впрочем, кто знает, может быть, я просто ищу развлечение. Слишком уж скучно стало в этом тихом уголке. А появление Ольги Сергеевны внесло в мою жизнь немного непредсказуемости.

Делаю глоток и едва не захлебываюсь, когда слышу очередной душераздирающий визг из-за забора.

— Да чтоб тебя!

Твою ж мать! Вот же гад ползучий! Только я начала отдирать от себя эту липкую мерзость под названием паутина и собиралась морально подготовиться к возвращению в дом, как этот маньяк решил продемонстрировать чудеса телепортации. Он что, все это время под кустом сидел, выжидал?

Бр-р-р! Меня аж передергивает от воспоминания о его взгляде. Будто сканер какой-то. Раздевает, облизывает, препарирует. Фу!

Надо немедленно принять душ и отмыться от его ауры.

Но в доме меня ждет еще один «приятный» сюрприз.

Стоит мне переступить порог, как из разворошенной пачки чипсов в разные стороны разбегаются мыши. Целая колония огромных чудовищ, пищащих, шуршащих, скрежещущих. И вроде я не трусиха, но визжу так, что саму себя сильнее пугаю.

Выскакиваю обратно во двор в поисках какого-нибудь оружия, но нахожу лишь покосившуюся лавочку вдоль стены и бессильно падаю на нее.

Сижу, значит, на этой лавочке, оплакиваю свою загубленную городскую жизнь и тут, как черт из табакерки, снова этот Юля. Влетает во двор, волосы назад, рубашка где-то потеряна, запыхавшийся, с бешеными глазами.

— Что опять стряслось? — спрашивает, сверля меня взглядом. — Пожар? Наводнение? Инопланетяне?

— Мыши! — воплю я, тыча пальцем в сторону дома. — Там целый рой мышей! Они хотят сожрать меня!

Он смотрит на меня с таким видом, будто я только что призналась в убийстве единорога. Потом кривится в усмешке, мол, вот она, городская неженка, мышей испугалась.

— Мыши, говоришь? Ну, это не самое страшное, что здесь может быть. Подожди до ночи, когда тараканы выползут. Вот тогда действительно будет весело.

Ненавижу его. Просто всей душой ненавижу. За эту самодовольную ухмылку, за этот снисходительный тон, за эту чертову самоуверенность.

— Знаешь что, колхозный Рэмбо? — цежу я язвительно. — Я сейчас вызову службу по отлову грызунов и попрошу, чтобы они заодно и тебе мышеловку в задницу поставили. Вот тогда действительно весело будет, — передразниваю его.

Он хохочет, откинув голову назад. Запустить мы в него чем-нибудь тяжелым, чтобы заткнуть эту глотку.

— Ладно, ладно, успокойся, городская амазонка, — говорит он, немного угомонившись. — Не буду тебя больше пугать. Сам мышей не люблю. Давай помогу? У меня есть несколько проверенных способов от них избавиться.

— А проверенных способов избавиться от непрошенных гостей-соседей у тебя нет?

— Без своего соседа ты здесь до завтра не дотянешь. Сиди не дергайся! — велит он с важным видом и уходит.

Смотрю ему вслед и думаю, может, все-таки не такой уж он и псих, этот Юля? Может, просто придурок?

Проходит несколько минут, и он возвращается, держа в руках какую-то грязную тряпку и старую жестяную банку.

— Что это? — спрашиваю я с подозрением, медленно поднимаясь с лавочки.

— Это, моя дорогая Ольга Сергеевна, оружие массового поражения, — объясняет он. — Смесь керосина и дегтя. Мыши не выносят этого запаха. Сейчас мы им устроим ароматерапию.

И он начинает методично промазывать этой вонючей смесью наружные углы дома. Запах действительно ужасный, от него не только мыши разбегутся, а вся деревня свалит.

— Э, ты че, и меня травануть решил?!

— Такую змеюку отравишь, — не стесняется он оскорблять меня. — Привыкай. Будешь потом вспоминать, как в русской избе жила, дегтем дышала. А то все эти ваши лавандовые диффузоры — ерунда полная. Вот это — настоящий деревенский шик!

Я закатываю глаза. Да от этого «шика» у меня уже голова раскалывается. И как вообще можно жить в такой вони? Ну да, конечно, ему-то хорошо, он сейчас помажет тут все своим «оружием», а потом у себя в джакузи будет нежиться.

— И долго мне этим дышать? — интересуюсь я с сарказмом. — Может, сразу противогаз надеть? Или вообще здесь не появляться, пока ты свою ароматерапию не закончишь?

— Да ладно тебе. Зато мышей не будет. А если и будут, то хотя бы благоухать станут, — не прекращает он издевательски надсмехаться. — Так, здесь мы разобрались. Теперь нужно то же самое проделать в подвале. Или в погребе. Где ты собираешься свои соленья-варенья хранить?

— Кого хранить? — не понимаю я.

— Кого — это я у себя храню, — устрашающим тоном отвечает он, дырявя меня своими карими глазищами. — Как-нибудь покажу. А сейчас надо с твоим подземельем разобраться.

Конечно, никаких «кого» он у себя не хранит… Или хранит?

Я пожимаю плечами. Понятия не имею, где здесь подвал. В том сарае, который домом гордо именуется, не то что о соленьях, о ночлеге подумать страшно.

— А должен быть? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, как на идиотку, которая только что провалила таблицу умножения.

— А где твой дед всю свою жизнь картошку хранил? Сало? Всякие там огурчики-помидорчики? Не в спальне же!

Я снова пожимаю плечами, чувствуя себя окончательно тупой и бесполезной. Ну откуда мне знать, где дед хранил все это?

— Ты хоть знаешь, что такое картошка? — спрашивает этот говнюк. — Ну, вспоминай. Фрукт такой, на деревьях растет.

— Сам ты на деревьях растешь! — огрызаюсь я. — Фрукт! Я знаю, что такое картошка!

— Отлично. Уже прогресс.

— Да пошел ты! — рявкаю я и вхожу в дом.

Его присутствие придает мне какую-никакую смелость.

— Меня, кстати, Тимуром зовут, — зачем-то представляется он, войдя следом и застыв на пороге.

Оглядывается, присвистывает и ведет бровями, видимо, пытаясь сообразить, с чего начать поиски.

— Я, кстати, тебя звать не буду, — отвечаю ему. — Давай быстрее. Твое зелье уже на весь дом воняет. А мне здесь, между прочим, жить.

Он молча кивает, теряясь с ответом, и начинается наша увлекательная экскурсия по лабиринтам этого чудо-дома. Тимур деловито заглядывает за каждый шкаф, в каждый угол, чуть ли не в розетки сует свой любопытный нос.

В итоге, спустя четверть часа, мы натыкаемся на заваленную досками и прочим хламом дверцу в полу на кухне.

Тимур расчищает завал, открывает люк, и оттуда вырывает гнилостный запах.

Я морщусь. Он отмахивается. Достает из кармана мобильник, включает фонарик и склоняется, осветив сырое, холодное, темное подземелье.

— Там, наверное, пауки? — осторожно интересуюсь я.

— Размером с кулак.

— Мечта любой девушки.

Тимур молча усмехается и подает мне телефон.

— На, будешь светить.

— Ты че, туда полезешь? — указываю вниз.

— Если хочешь, лезь ты. Я настолько стар, что застал времена, когда женщин учили вперед пропускать.

Я с готовностью принимаю телефон.

Конечно, не так я представляла себе свой первый вечер в дедовском доме. Не думала, что буду освещать фонариком грязный погреб, пока какой-то престарелый Тарзан там ползает. Но какие у меня еще варианты?

Тимур берет банку и тряпку и по старой лестнице спрыгивает вниз. Его силуэт пропадает в темноте. Слышно, как он что-то бормочет себе под нос, наверное, молитву читает, чтобы его там кто-нибудь не сожрал. Или, может, заклинание от мышей.

— Ну что, живой там? — кричу я, притворно беспокоясь. — Пауки еще не утащили в свое логово?

— Живее всех живых, — доносится из темноты. — Тут просто райский уголок. Плесень, грибок, что-то хлюпает под ногами… В общем, все как я люблю. Прихватить тебе пару сувениров?

Через минуту он появляется на свету, держа в руках какие-то странные предметы. Старую консервную банку, полусгнившую тряпку и… боже мой, это же мумифицированный огурец!

— Смотри, какая прелесть, — говорит он, протягивая его мне. — Настоящий антиквариат. Можешь его на аукционе продать. Или просто в рамку повесить, как произведение искусства.

Я отшатываюсь от этого подарка. Еще чего не хватало, прикасаться к этой мерзости! Да у меня после такого зрелища не только аппетит пропадет, но и сон.

— Спасибо, не надо. У меня и так слишком много сокровищ в этой халупе, — отвечаю я и жду, пока он поднимется.

Отряхнувшись и вытерев руки от чего-то бурого и неприятного о старую занавеску на единственном окне, Тимур подмигивает мне и захлопывает дверцу погреба.

— Все, с соседями покончено.

— Хорошо, — отвечаю я, вдруг почувствовав себя неловко. — Спасибо.

— Твоей лучшей благодарностью будет, если ты больше не будешь орать во всю глотку.

— Постараюсь.

Тимур с недоверием сощуривается и выходит из кухни. Бросив брезгливый взгляд на мою раскладушку, не удерживается от комментария:

— Шикарные апартаменты, ничего не скажешь. Сразу видно городскую жительницу. Минимализм и экологичность.

Я поджимаю губы, желая, чтобы этот эстет захлебнулся в своем же дегте. А его взгляд тем временем падает на мой изысканный ужин: початая мной и мышами пачка чипсов и банка газировки.

— О, да у нас тут гастрономический изыск! С каким вкусом?

— Теперь со вкусом мышиных какашек, — ворчу я.

— У тебя извращенный вкус.

— Я просто еще обживаюсь.

— Как обживешься, приходи на ужин, — вдруг говорит он, направившись на выход. — У меня, конечно, не мишленовский ресторан, но хоть тараканов в еде нет, и мыши в ней не спариваются.

Я вскидываю брови, удивленная такой щедростью. Неужели этот хам решил загладить вину за все свои подколки? Или у него просто закончились припасы, и он ищет, кого бы объесть?

— И что, просто так приглашаешь? Без всяких задних мыслей? — спрашиваю я с подозрением.

Он пожимает плечами, изображая невинность.

— А что, я должен составить список условий и расписать все в контракте?

— Я бы не удивилась. Может, ты хочешь, чтобы я подписала соглашение о неразглашении рецепта твоей фирменной картошки с салом? Или обязалась хвалить твой деревенский стиль интерьера?

— Слушай, ну ты меня прямо раскусила! — театрально восклицает он. — Конечно, у меня будет целая петиция на три листа, заверенная местным нотариусом и одобренная сельским советом. Там, знаешь, пункт первый: «Клянусь восхищаться лаптями, собственноручно связанными Тимуром Шаховым». Пункт второй: «Обязуюсь съесть три порции щей и расхваливать их божественный вкус». И так далее. Без этого никак!

Я улыбаюсь, чувствуя, что его ирония вполне безобидна.

— Ладно, уговорил. Приду.

— Жду в восемь. Только это, — он указывает на мое лицо, — умойся сначала. А то выглядишь как чучело огородное… — и выскакивает из дома до того, как я хватаю попавшийся под руку веник.

Черт!

А про ужин-то я ляпнул, не подумав!

Угораздило же меня ввязаться в это балаганное представление!

Рассчитывал, напугаю городскую штучку, поржу, а теперь возись с ней, идиот. Придется изображать гостеприимного хозяина, натягивая улыбку, как старый носок на ногу. А ведь так хотелось провести вечер в компании тишины и покоя.

Ну да ладно, не привыкать. Главное — не переборщить с радушным приемом, а то еще решит у меня поселиться. Наготовлю ей всякой фигатени, пусть давится. Зато потом будет что вспомнить.

Решаю не выпендриваться и пожарить рыбу на костре, нарубить салат из свежих овощей и вскрыть банку прошлогоднего вишневого компота. Просто, сытно и по-деревенски.

Чищу мангал, колю дрова, потрошу рыбу. Все, как обычно. За исключением мыслей. За что ни берусь, думаю о соседке. Неясно пока, зачем родственники ее сюда привезли, но ясно, что она от своего положения не кайфует, а я единственный, на ком можно злость сорвать. Вот она и кусается, брыкается, характер показывает.

Но чего она здесь ожидала? Романтики? Здесь тебе, Ольга Сергеевна, не соцсети, здесь жизнь настоящая, суровая. Здесь нужно уметь выживать, а не только селфи делать и показную чушь постить.

Разжигаю костер, подкидываю дрова. Пламя весело пляшет. Люблю смотреть на огонь: он успокаивает. Рыба шкварчит на решетке, разнося запах по округе. М-м-м, красота!

В восемь вечера, как штык, в калитку стучит соседка. И я чуть не роняю челюсть, встречая ее. На ней дорогое летнее платье, явно не предназначенное для сельской местности, туфли на каблуках и даже намек на макияж. Волосы аккуратно уложены, и она даже пахнет чем-то цветочным, а не дегтем и мышами. Ну дает!

Оглядывает меня с головы до ног, а я стою перед ней в старых трениках, заляпанной футболке и сланцах. Контраст налицо.

Поведя бровями, она утыкается в свой телефон и спрашивает:

— Слушай, в деревне везде связь поганая? Я только звонить и эсэмэски писать могу. Как будто в прошлое попала.

Больше не обращая на меня внимания, входит во двор, тянет телефон вверх и ищет, где он сумеет интернет поймать.

— Здесь это нормально, — отвечаю я, закрывая за ней калитку. — Забудь про свои лайки и репосты.

Она фыркает, отключает телефон и осматривается по сторонам.

— О-о-о, — протягивает изумленно. — А у тебя неплохо.

Неплохо? Да у меня самый крутой особняк во всем районе!

— А чем это воняет? — принюхивается к дыму.

— Рыбой, надо полагать.

— Фу-у-у… Сгнила, что ли? — подчеркнуто зажимает нос пальчиками.

У меня дергается глаз. Сарказм так и рвется наружу, но я сдерживаюсь. Надо доиграть эту комедию до конца.

— Сгнил дом, из которого ты только что явилась. Но если тебе так сильно воняет, топай обратно, ешь свои деликатесы.

— Ой, какие мы ранимые, — язвит она. — Может, меня зацепила здешняя экзотика, прочувствовать, так сказать, ее хочу.

— Ну пойдем, — указываю на увитую виноградом беседку, — вместе чувствовать будем.

Ольга Сергеевна дефилирует в указанном направлении, цокая каблуками по брусчатке. Хорошенькая, зараза! Сочная, кругленькая. Как плюшевый мишка.

Пока любуюсь, как ветром колышет подол ее платьица, она входит в беседку и с приподнятой брезгливостью оглядывает накрытый стол. На грубой деревянной столешнице — огромная миска с крупно нарезанными помидорами и огурцами, щедро сдобренными луком и подсолнечным маслом. Рядом — дымящаяся рыба, источающая, на мой взгляд, вполне соблазнительный аромат, и початая банка компота. Никаких тебе скатертей, салфеток и прочих атрибутов ресторанного этикета.

— Оригинально, — тянет она, рассматривая сервировку. — Это у тебя такой вкус? Или просто лень заморачиваться?

— А ты ждала хрусталь и фарфор? — ухмыляюсь я. — Здесь все просто и честно. Как в старые добрые времена. Ешь, что дают, и радуйся.

Ольга Сергеевна закатывает глаза, но послушно опускается на скамейку. Видно, что ей не по себе. Слишком все это дико, непривычно. Однако она прекрасно понимает, что больше сегодня нигде и ничего не поест.

— И как это употреблять? Без соуса, без специй, без ничего? — ворчит она, беря вилку и нанизывая на нее дольку помидора.

Я с любопытством наблюдаю за ней, наливая компот в стаканы и садясь напротив.

Она с сомнением ковыряется в салате, будто боится, что он ее укусит. Потом отваживается и откусывает кусочек. Жует, морщится, но глотает.

— Ну и? — спрашиваю я, наблюдая за ее мучениями. — Съедобно?

— В принципе, да. Но… не хватает чего-то.

— Чего? Гламура? — усмехаюсь я. — Так ты сама вся такая гламурная. Компенсируй.

Она бросает на меня уничтожающий взгляд, но продолжает вяло молотить челюстями. Медленно, аккуратно, будто боится запачкаться. Постепенно втягивается.

Кладу ей на тарелку рыбешку. Ольга Сергеевна с отвращением снимает поджаристую кожицу, отковыривает вилкой кусок и отправляет в рот.

— Осторожно! — предупреждаю ее, но поздно.

— Ай! — морщится она с набитым ртом и испуганно смотрит на меня.

— Кости, — объясняю этой недотепе.

Она растерянно бегает глазами по столу и выплевывает все пережеванное в свою тарелку. На ее лице тут же появляется гримаса отвращения.

— Боже мой, — стонет она. — Ну что за варварство! Нельзя было почистить нормально?

— А ты что, думала, в сказку попала? Здесь тебе не ресторан, мадам. Никто тебе кости из рыбы не вытащит. Сама справишься, не маленькая. И компот пей, пока не скис.

Она хмурится, отодвигает тарелку и залпом выпивает стакан компота. Кажется, вишневая кислинка немного сбивает ее аппетит к возмущению. Я же, напротив, уплетаю рыбу, не обращая внимания на ее страдания.

— Ладно, — сдаюсь, сжалившись, — смотри, как это делается.

Ставлю перед ней чистую тарелку и показываю, как чистить рыбу, в глубине души надеясь, что следующая кость пристегнет ее язык к челюсти.

Она ковыряется в рыбе с видом сапера, обезвреживающего бомбу. Маленькими кусочками, тщательно ощупывая каждый вилкой, извлекает коварные косточки и складывает их на край тарелки. На ее лице отражается целая гамма эмоций — от неприязни до сосредоточенного отчаяния.

Наконец, она осиливает половину тушки, вымученно вздыхает и откидывается на спинку скамейки.

— Я больше не могу. Это слишком по-деревенски.

— А что ты тут делаешь?

— Брат в ссылку отправил. Чтоб ему Ульянка корейца родила!

Смешно. Вроде взрослая девочка, а ведет себя как подросток.

— А чем ты занимаешься? — продолжаю допрос.

— До сегодняшнего дня жила. Теперь выживаю.

— На самом деле, здесь не так уж плохо.

— Ага, для пенсов вроде тебя, — ворчит она, опять залезая в свой телефон.

— Здесь спокойно, — говорю я, любуясь тем, как отражается пламя догорающего костра в ее волосах. — Воздух чистый, продукты натуральные. Можешь отдохнуть от городской суеты.

— Отдохнуть? — хмыкает она. — Отдохнуть я могла бы на Мальдивах, а не в этой глуши.

Бедная, лишенная привычных развлечений, она напоминает птичку в клетке, которой забыли насыпать корм.

Я вздыхаю. Объяснять что-либо этой кукле — все равно, что вбивать гвозди в бетонную стену голыми руками. Бесполезно и больно.

— А у тебя вайфай есть? — вдруг спрашивает она, отрываясь от телефона с несчастным видом. — Хоть какой-нибудь, завалявшийся? Мне бы хоть одним глазком в личку заглянуть.

— Убедиться, что мир еще не рухнул без твоих сторис? — высмеиваю я ее зависимость от виртуального мира. Она же просто поразительна!

— А что мне еще делать? Развлекаться, как ты, ковыряясь в земле и охотясь на мышей? Спасибо, увольте. Мне нужно знать, что моя жизнь еще существует.

Она демонстративно отворачивается, снова уткнувшись в телефон, который тщетно пытается поймать хоть какой-то сигнал.

Конечно, у меня есть проводной интернет. Я же не совсем имбецил. Но если этой звезде дать пароль, она ко мне насовсем переедет. А мне бы ее через забор вытерпеть и не прибить!

— Вайфай? Здесь? — переспрашиваю я с ухмылкой. — Единственный вайфай, который здесь ловит, это когда ветер доносит аромат свежескошенной травы. Или когда кукушка в лесу начинает куковать.

Ольга Сергеевна смотрит на меня с искренним сочувствием, как на безнадежно отсталого человека.

— Все с тобой ясно, — вздыхает она. — Тоска. А туалет-то у тебя есть?

— Ну, не в твой же деревянный сортир с дыркой в полу я хожу. В доме по коридору налево — крайняя дверь. Проводить?

— Не надо, я давно сама на горшок хожу, — ощетинивается она и встает, едва не опрокинув на себя банку с компотом. Закатывает глаза, как будто я нарочно хотел это подстроить, и отправляется в дом, передразнивая меня: — Налево, в крайнюю дверь. Как будто одолжение мне делаешь, пещерный человек!

Слышу, как хлопает дверь, и смеюсь. Намучаюсь же я с ней.

Сижу, доедаю рыбу, слушаю стрекот кузнечиков, смотрю на закат и думаю, что-то долго Ольга Сергеевна на горшок ходит. Даже не выскакивает из дома с воплями, какой я мерзавец и обманщик, не душит меня, требуя пароль от вайфая. Странно.

Вытираю руки и губы полотенцем и отправляюсь в дом, где застаю свою гостью мирно посапывающей на диване в гостиной. Видимо, деревенская эпопея вымотала ее настолько, что она рухнула без сил.

Стою, смотрю на это чудо природы и думаю, разбудить, что ли? Или пусть спит? Но если я ее у себя на ночь оставлю, то сам уснуть не смогу, пока эта бомба замедленного действия находится в моем доме.

И тут меня прошибает на жалость. Вот она, городская фифа, беззащитная, как ребенок, заснула в незнакомом доме. Устала, натерпелась, наревелась, наглоталась костей. И вся эта ее бравада, колкости — просто маска, чтобы скрыть, как ей страшно и неуютно в этой глуши.

Вздыхаю. Не гнать же ее теперь в тот сарай с пыльными половицами и паутиной пышнее, чем мои цветочные клумбы.

Иду в свою спальню, достаю из шкафа мягкий плед, который берег для кота, которого у меня нет, возвращаюсь в гостиную и укрываю эту мелкую змеюку. Она что-то невнятно бормочет во сне и дергает ногой, прилично пнув меня по коленке и заставив стиснуть зубы. Даже во сне дерется. До чего же бешеная бесовка! А лицо умиротворенное, без тени высокомерия и сарказма.

Симпатичная она, даже очень. И волосы красивые, рассыпались жидким золотом по подушке. Интересно, о чем она сейчас видит сны? О Мальдивах? О лайках? Или о чем-то более влажном… вернее, важном?

Улыбаюсь своей фантазии.

Ну и влип же я!

Едва этот тип представился, как меня осенило! Это же тот самый Тимур Шахов, про которого Макс что-то бормотал, пока организовывал мою депортацию. Оказывается, когда-то они в песочнице вместе куличики лепили. Я, конечно, слушала вполуха, но одно запомнила крепко: отношения у них остались приятельские. А Шахова я раскусила в два счета. Замкнутый, угрюмый, наверняка с тараканами в голове, а то и вовсе социопат. Любит тишину, как кот сметану, и терпеть не может, когда его дергают по пустякам. Вот и вызвался мне помочь — лишь бы я заткнулась и перестала издавать звуки за забором.

Ну и отлично! Раз Макса упрашивать — дело гиблое, я пойду другим путем. Доведу этого Шахова до ручки, и он сам организует мое возвращение домой.

Ждите меня, городские огни! Скоро вернусь, сверкая и искрясь!

Попытка хоть как-то привести себя в божеский вид в здешних условиях оказывается тем еще квестом, но у меня достаточно влажных салфеток, сухого шампуня и шмоток. Так что спустя час возни превращаюсь в золушку. Заставлю соседа поверить, что я просто прелесть, а потом как превращу его жизнь в кошмар! Буду дерзить, вести себя как змея, нервы ему мотать, испытывать его терпение. Он еще не знает, кого пытается под свои правила подмять. Я тихонечко сидеть и слушать птичек не собираюсь. А если ему что-то не нравится, пусть катится колбаской. Либо сам съезжает, либо звонит Максу и требует, чтобы тот меня свез. Уверена на все сто, он выберет второй вариант. И нам обоим будет счастье.

Аж ручки потираю, когда, напялив туфли, отправляюсь к нему на ужин. Правда, едва не ломаю ноги, пока вышагиваю по щебенке, но вроде до брусчатки перед его калиткой добираюсь с целыми конечностями.

Поправляю на себе новое платье, укладку, перевожу дух. Вижу звонок, но считаю, что это будет слишком смиренно для меня. Лучше я отбарабаню в его калитку так, чтобы у него уши в трубочку свернулись.

Он распахивает калитку, намереваясь, очевидно, устроить мне разнос и носом ткнуть в кнопку звонка, но внезапно замирает с отвисшей челюстью. Я, признаться, и сама офигеваю от его вида. Во что он вырядился? Мог бы хоть каким-нибудь фартуком с утятами скрыть эту обветшалую майку и трико с растянутыми коленями. Деревенщина!

Веду бровями и нарочито утыкаюсь в телефон, стараясь подчеркнуть, что общение с ним для меня не представляет никакого интереса. Ворчу насчет еды, отпускаю колкие замечания, изображаю из себя капризную особу. В общем, пытаюсь подражать своей подруге Миланке. У нее ведь как-то выходит мужиками вертеть. Вдруг и у меня получится.

Хотя, оставаясь собой, я пищала бы от восторга. Дом у него, чего уж там, и правда впечатляет. Два этажа, мансарда, балкончик, бассейн, беседка, баня, гараж, идеально подстриженный газон, клумбы с цветами, ухоженный сад. Если делать селфи на их фоне, никто и не подумает, что особняк расположен в такой дыре. Решат, что я где-то в престижном коттеджном поселке.

Однако, как я ни провоцирую его прогнать меня, он лишь забавляется. Продолжает невозмутимо поглощать свою костлявую, но аппетитную рыбу, еле заметно усмехается и периодически бросает на меня хитрые взгляды. Что ж, тогда придется вконец обнаглеть. Под надуманным предлогом сходить в туалет я решаю остаться у него на ночь. В спальню, разумеется, не вторгаюсь. Быстро осматриваю первый этаж, интерьер которого ничуть не уступает особняку моего брата, бесцеремонно располагаюсь на диване и ожидаю, когда владелец дома соблаговолит проверить, не унесло ли меня потоком в канализацию. А он, тормоз, совсем не торопится.

Лежу, болтаю ногой, вздыхаю, зеваю, меняю позы. Даже разбрасываю волосы по подушке и приподнимаю подол платья, оголив колено. Наконец, когда я уже реально засыпать начинаю, Шахов входит в дом. Закрываю глаза, замедляю дыхание, жду.

Подходит ко мне и стоит.

Чего стоит? Ждет, пока высплюсь? Или размышляет, как от меня избавиться?

Неожиданно разворачивается и уходит.

Разлепляю глаза, смотрю ему вслед. Он поднимается на второй этаж и скрывается за дверью одной из комнат.

До меня вдруг доходит, что все это время я дразнила совершенно незнакомого мне мужика. А вдруг он охотник, и у него там ружье? Или того хуже: вдруг он мазохист, и у него там арсенал для БДСМ-игрищ?

По моей спине ползет мороз. Лихорадочно вспоминаю уроки самообороны, на которые меня записал Макс, и которые я систематически прогуливала.

Так, Олька, соберись! Вспоминай, что там тренер твердил про колено, пах, глаза… Но вспоминать некогда, потому что Шахов возвращается.

Снова закрываю глаза и на этот раз совсем перестаю дышать. Меня парализует от паники. Вдруг он сейчас накинется. А у меня из оружия только зубы. К счастью, накидывается на меня только мягкий-мягкий плед. А Шахов опять встает совсем близко и пялится. Вот бесит-то! Чтобы напомнить ему, что я не витрина с пирожными, пинаю его по коленке и бормочу какую-то «буль-буль кабуль», продолжая играть роль спящей принцессы.

Шахов молча усмехается, задергивает на всех окнах шторы, включает ночник и уходит.

Он что, серьезно, оставит меня, незнакомую истеричку, у себя на всю ночь?

Совсем больной?

Лежу под пледом, как мышь в норке, прислушиваюсь и опять жду.

Его долго нет. Неужели что-то замышляет? Топор точит? Веревку мылом натирает?

Все, Олька, хватит нагнетать! Он точно посуду моет.

Пока фантазирую, чем он может заниматься на ночь глядя, Шахов возвращается в дом. Запирает входную дверь, идет в ванную, где какое-то время шумит водой, и отправляется наверх. Я лишь одним приоткрытым глазом успеваю обратить внимание, что он совершенно голый. Видимо, правила приличия не для него. А чего я, собственно, ждала? Он у себя дома. Живет по своим законам. Может, он вообще про меня забыл, пока свои чресла до блеска намывал.

Черт, а задница у него что надо, особенно учитывая, что из нее вот-вот песочек сыпаться начнет. Миланка бы сейчас свое не упустила. Развела бы его и на ночь, и на подарки.

Мне же от него только одно надо: чтобы он выполнил роль волшебной палочки, открывающей врата в мою прежнюю жизнь. И плевать, что для этого я превращу его тихий, уединенный мир в филиал ада.

Посреди ночи просыпаюсь от невыносимого писка. Сначала решаю, что это комар решил поквитаться за всех своих убиенных собратьев, но писк не прекращается.

Открываю глаза, прислушиваюсь. Звук тянется снизу.

Потерев морду, натягиваю трусы на задницу и выхожу из комнаты. Торможу на лестнице, увидев, как моя гостья, сидя на диване, тычет пальцем в свой телефон. Экран горит ярче северного сияния, а динамик истерит заунывной трелью.

— Ты совсем, что ли? — рычу сонно, пытаясь продрать глаза. — Выключи это немедленно!

Ольга Сергеевна даже лица не поднимает.

— Пардон, — отвечает лениво. — Не хотела тебя разбудить. Просто я случайно нашла у тебя роутер, на котором написан пароль. Хотя… получается, что я хотела тебя разбудить.

Я в шоке смотрю на это исчадие ада. Вот же фурия! Чувствую, как во мне закипает кровь. Так и отшлепал бы мерзавку.

Спускаюсь по лестнице и шиплю:

— Слушай, ты, интернет-зависимая! У тебя вообще есть хоть капля совести? Я тебя приютил, накормил, спать уложил…

— Спать я сама уложилась, — перебивает она, все-таки оторвавшись от телефона и взглянув на меня без тени раскаяния. — Я просто хотела проверить почту. И потом, ты сам виноват. Зачем врал, что у тебя нет раздачи?

Я стискиваю зубы. Начинаю понимать, почему ее родственники сюда сослали.

— Сейчас же выключи звук! — рявкаю, теряя остатки самообладания.

— Или что? Выбросишь мой телефон в окно?

— Тебя выброшу!

Ольга Сергеевна вздыхает, закатывает глаза и нехотя отключает звук.

— Вот и славно, — говорю я, пытаясь успокоиться.

— Кстати, мог бы хоть прикрыться чем-нибудь приличным, — отмечает она, указав на мои удобные семейные трусы. — Это что за ретро-стиль? У тебя, наверное, вся одежда из бабушкиного сундука.

Ее язвительность окончательно выводит меня из себя.

— А что, завидуешь? Зато натуральный хлопок, а не твоя синтетика, в которой все преет. И вообще, какое тебе дело? Я у себя дома, что хочу, то и ношу. Не нравится — вали в свою онлайн-реальность.

Ольга Сергеевна фыркает и снова погружается в экран телефона. Я с трудом сдерживаю желание вырвать у нее этот гаджет и разбить о ближайшую стену.

— Ладно, — говорю я, делая глубокий вдох. — Извиняюсь, что обманул тебя. Просто надеялся, что нам удастся пообщаться…

— Тш-ш-ш, — вяло отмахивается она. — Мне тут одно сообщение важное пришло.

 Я врастаю в пол, оглушенный ее равнодушием. Чувствую себя полным идиотом. Какое общение, о чем я вообще думал? Эта девка живет в другом измерении, где пустые уведомления значат больше, чем реальные люди и живые эмоции.

Разворачиваюсь и плетусь обратно в спальню, проклиная ту минуту, когда пригласил на ужин это недоразумение.

Естественно, утром просыпаюсь разбитый и злой. Иду на кухню варить кофе, надеясь, что хоть он немного взбодрит меня. А эта красавица безмятежно спит, выпятив кверху свою сочную задницу.

Решаю с ней не церемониться и гремлю кофейником. Плевать, что за сны она там видит о женоподобных мальчиках в кожаных стрингах. Пусть знает, что мое утро, как в рекламе, начинается с бодрящего аромата свежесваренного кофе. Правда, от одной мысли о том, что придется завтракать в ее компании, аппетит пропадает напрочь.

— М-м-м, — стонет она недовольно, засовывая голову под подушку.

Видимо, ей тоже не очень-то нравятся мои методы пробуждения.

Хмыкнув, наливаю себе чашку крепкого кофе и выхожу на террасу. Утренний воздух свеж и прохладен, солнце только начинает пробиваться сквозь листву сада. Красота. Три года здесь живу и ни дня не пожалел, что переехал. По крайней мере, до вчера не жалел.

Допиваю кофе, возвращаюсь в дом и застаю Ольгу Сергеевну сидящей на диване с телефоном в руках. Как и ожидалось. На лице ни тени сожаления за ночной инцидент. Зато помятая, глаза воспаленные. Кутается в плед и зевает.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь сохранить нейтральный тон.

— Угу, — отвечает она, не отрываясь от экрана.

— Как спалось?

— Нормально, — бурчит Ольга Сергеевна, продолжая что-то скролить. — Только здесь не очень тихо. Слышно, как ты гремел посудой.

— Ну извини, у меня свои утренние ритуалы, — резюмирую я. — И вообще, если бы ты не сидела всю ночь в телефоне, может быть, и выспалась бы. Ты, кстати, за хлебом пойдешь?

Ольга Сергеевна отрывается от телефона и смотрит на меня с недоумением.

— За каким хлебом? Ты о чем вообще?

— За самым обычным. В семь утра в магазин привозят свежий хлеб, и его разбирают моментально. Если хочешь нормальных булок к завтраку, то вставать надо рано.

Она передергивает плечами.

— Не хочу я никаких булок. И вставать рано тоже не хочу.

Вот же лентяйка!

— Как хочешь, — говорю я, застегивая ремень на джинсах. — А я пошел за хлебом. И, знаешь что, Ольга Сергеевна? Мне кажется, тебе пора домой.

Она ошарашенно хлопает глазами.

— Это еще почему? Ты же сам пригласил меня.

— Я пригласил тебя на ужин, который закончился десять часов назад.

— Ну и пошел ты, хамло деревенское! — взрывается она, вскакивая с дивана. — Можешь не провожать!

Гордо вылетает из моего дома, хлопнув дверью так, что стекла дрожат. Ржу ей вслед. Ненормальная.

Выхожу из дома, наслаждаясь тишиной. До магазина рукой подать. Внутри людно, как и всегда по утрам. Бабульки обсуждают последние новости, мужики закупаются сигаретами. При моем появлении все, разумеется, затихают, расступаются, чуть ли не крестятся. Подхожу к прилавку и подмигиваю продавщице — рыжуле с озорным взглядом.

— Привет, Тимур, — щебечет она. — Что сегодня берем? Как всегда, бородинский?

— Привет, Свет. Да, бородинский и два батона. Что у тебя новенького? Выглядишь сегодня особенно хорошо.

Светка краснеет и кокетливо поправляет прядь волос. Вот ведь, девка-огонь!

— Да ну тебя, Тимур! Просто с выходного, выспалась. Одна же живу. Уже год как, — не намекает, а открыто зазывает. — Скучно, спасу нет. А так хочется куда-нибудь на речку. Костерок, шашлычок, гитара…

— Ох, Светка-Светка! — одергивает ее бабуля за моей спиной. — Зря хвостом крутишь. Мужик вон с залетными гастролершами время проводит.

Я хмурюсь, медленно обернувшись и заставив любопытную старуху сжаться. В магазине даже холодильники перестают гудеть, а вся очередь затаивает дыхание, буравя взглядом пол.

— Ты лучше за своей внучкой смотри, — отрезаю сурово. — А то уж больно громко она стонет по вечерам в смородиновых кустах за моим участком.

Светка кашляет в кулак, стараясь разрядить обстановку. Протягивает мне пакет с хлебом и бормочет:

— Что-то еще, Тимур?

— Да, Свет. Шоколадку самую вкусную.

Она кладет на прилавок большую плитку, выбивает сумму на кассовом и ждет, пока приложу карточку.

— Это тебе, — оставляю шоколадку ей, беру пакет, разворачиваюсь и, напоследок обдав бабку злым взглядом, ухожу.

Едва переступаю порог, как слышу, что все начинают шушукаться. Единственный раздражающий фактор сельской жизни — сплетни.

Топаю домой с мыслями, что сегодня не мой день. Как со вчера не задался, так и продолжается какая-то херь.

За моим забором тишина. Ольгу Сергеевну не видно, не слышно. Вряд ли она спать легла. И вряд ли огородом занялась.

Оставляю хлеб на кухне и иду к монитору. Приближаю изображение камеры, направленной на соседский участок, и усмехаюсь. Эта непрошибаемая интернетоманка трется у моего забора. В задранной вверх руке телефон. Ловит сигнал моей сети, горемычная. Даже жалко ее становится.

Дальность у роутера все-таки не самая высокая, но Ольга Сергеевна не сдается. Волочет к забору старый покосившийся табурет, ставит на него дырявое ведро, найденное в углу двора, и забирается сверху, балансируя на этой шаткой конструкции. Статуя Свободы, мать ее за ногу!

Я помираю со смеху, наблюдая за этим цирком. Надо будет сохранить эту запись.

Но долго торжествовать ей не удается. То ли ведро не выдерживает ее веса, то ли табурет подкашивается, но постамент начинает опасно крениться. Ольга Сергеевна отчаянно машет руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно.

Я не успеваю даже испугаться, как она летит вниз, и я слышу грохот и крик.