Вечер в дружеском кругу

Кельтари ар-Каэльгард, её императорское высочество, третья драгоценность короны, повелительница Даро, светлейший протектор колоний Амонтагладо, Дилья и Хоразон. 

Карты шлепнулись о полированное дерево столешницы, рассыпались, насмешливо шелестя. Три дракона и шут. Человечек в ярком колпаке подмигнул с тщательно прорисованной картинки. Старинная колода, дорогая… И вино ей под стать. То-то в голове уже слегка шумит. Пожимаю плечами, открывая свою комбинацию. Император и три единорога. Хорошая карта. Не дотянула совсем чуть-чуть. Вокруг плеснуло вздохами, глубокомысленными комментариями, поздравлениями наместнику и фальшивыми сочувствиями мне, словно на кону стояла, по меньшей мере, императорская корона.

— Похоже, вам удивительно везет в любви, ваше высочество.

— Кому в чем. Ставка ваша, признаю.

Надо держать лицо. Слегка склонить голову, чтобы пряди рассыпались, обрамляя лицо, ловя блики от свечей черной шелковой гладью, и сразу вскинуть, улыбнувшись ясно и дерзко. Радуйся, выиграл… Любое желание, исполнимое здесь и сейчас. Без нарушения законов. Без посторонней помощи или участия. Ну, и что же ты придумаешь? Что осмелишься потребовать от принцессы императорского дома? То-то приглушенные голоса вокруг моментально стихли, слышно, как свечи потрескивают в тяжелом резном подсвечнике рядом с игральным столом.

— Так что желаете, сир Ленар?

— Дайте минуту, моя принцесса. Такой случай…

Как будто не придумал заранее. Еще тогда, когда навязал это приглашение — не сам, конечно, через кузена — и затеял игру для развлечения дорогих гостей. О нет, конечно, не один на один. Просто так получилось, что за несколько кругов отсеялись все, кроме нас двоих. Само собой вышло! Ну, разумеется! И единственный момент, когда можно было отказаться, проплыл мимо под заинтересованным взглядом серых глаз Мэла, мерцающих в свете канделябров серебром. Ради него, чтобы развлечь и показать что-то новенькое, я и согласилась.

— Думайте, Ленар, думайте. А я пока выпью, что ли. Для храбрости.

То ли пятый бокал за вечер, то ли седьмой… Начала еще дома, собираясь сюда. Зря, конечно. Совершенно зря. Темно-красная жидкость пахнет дурманно-резко. Кружево манжеты мелькает мимо глаз так быстро, что успеваешь только удивиться внезапному исчезновению вина. А Мэл уже присаживается на подлокотник одним змеиным движением, свободной рукой по-хозяйски обнимая меня за плечи и небрежно салютуя захваченной добычей моему партнеру. Спешите видеть: главный скандал сезона — нечисть из варварского мира в роли официального фаворита принцессы крови. Метрополия новость уже с восторгом переварила, а здесь возмущенные шепотки и косые взгляды забавляют несказанно. Жуткая глушь эта Дилья. И быть здесь наместницей — почетная опала. А прислать меня инспектировать строительство шахт к бывшему любовнику — изысканная шутка папеньки. Что ж, я тоже люблю пошутить. Тот, кто сидит на подлокотнике — тому живой пример.

— У вас отличное вино, сир Ленар. Этого сорта я еще не пробовал. Поделишься, сердце мое?

А это уже мне. Очень вовремя. И вправду — хватит. Вздыхаю облегченно и с благодарностью.

— Для тебя хоть луну с неба. Ну, так что?

Ленар, откинувшись на спинку кресла, прищуривает тигриное золото глаз. Тишину уже можно резать ножом, а этот мерзавец все тянет и тянет паузу, наслаждаясь. Наконец, вкрадчиво роняет:

— Говорят, что некогда наша высокородная принцесса, третья драгоценность короны, да хранят её светлые силы, увлекалась танцами…

— Говорят, — подтверждаю я.

— И говорят также, что успехи были столь велики, что наставники пророчили ей славу лучшей танцовщицы столетия…

— И это говорят, — мило улыбаюсь я. — Но людям свойственно преувеличивать.

Рука на плече тихонько перебирает атлас моей рубашки, тонкие пальцы гладят, скользят кругами. Сказать, что это отвлекает — ничего не сказать. Но вряд ли хоть один взмах ресницами того, кто сидит напротив, ускользает от существа, примостившегося на подлокотнике. Тех, кто хочет меня обидеть, Мэл не любит. А когда Мэл кого-то не любит, бывает всякое.

— Говорят еще, что некоторые танцы, из тех, что не принято смотреть в свете солнца, удавались нашей принцессе так, что даже её наставницы из Радужного дворца с радостью признали себя побежденными…

Не нравится мне, к чему все идет. Да, то, что танцуют в Радужном дворце, не принято показывать днем. И на публике, кстати, тоже, если не носишь гильдейский знак мастера наслаждений. А публики здесь человек тридцать. Вечер затевался для узкого круга, только соотечественники да несколько человек местной элиты в качестве огромной чести. И все ловят каждое слово жадно, словно Ленар бросает алмазы умирающим от голода. Почувствовав напряжение, пальцы на плече мгновенно прижимают мышцы и начинают растирать сильнее. Если бы не разговор, я бы уже мурлыкала от нетерпения, а так удается только чуть расслабиться.

— Кто-то слишком много говорит, как я погляжу. К делу, Ленар. Иначе вашим гостям вот-вот станет скучно. Такой умелый хозяин не может этого допустить. Давайте желание.

— Желание очень простое, — чеканит он, подаваясь вперед и впиваясь торжествующим взглядом в мое лицо. — Я хочу танец. Здесь и сейчас. Черный карнелен.

— И, разумеется, при всех? — тихо интересуюсь я. 

Горло перехватывает. Пальцы Мэла на миг замирают, сминая рубашку, и снова продолжают гладить. Я держусь за его спокойствие и уверенную нежность, не позволяя себе соскользнуть в ярость. Ярость — глупо. Я не могу себе позволить глупости. Не сейчас.

— Разумеется, — по-тигриному мурлычет Ленар, зрачки янтарно-желтых глаз сужаются то ли хищно, то ли удовлетворенно. — Вы совершенно правы. Моя принцесса.

— Согласно традиции я могу попросить о замене, — напоминаю так ровно, как могу. — Карнелен меня не устраивает. Есть еще варианты?

— Ваше высочество не желает осчастливить нас своим искусством? Что же, как вам будет угодно. Тогда, взамен, я попрошу вас на одну ночь расстаться с вашим спутником. Признаться, меня всегда интересовали некоторые аспекты бытия их расы. И если он согласится удовлетворить… мое любопытство, мы забудем о карнелене.

За одну эту паузу мне хочется влепить ему даже не пощечину, а совсем не аристократическую оплеуху. Расквасить красивые резко очерченные губы в кровь. Только за это. Если же добавить все остальное… Тогда, боюсь, Ленару так дешево не отделаться. А стервятники вокруг ждут, упоенно готовясь завтра пересказывать во всех подробностях…

— Сердце мое, — шепчут мне в ухо, едва не касаясь губами мочки, опаляя горячим дыханием, так что жар течет по всему телу от шеи куда-то в пятки. — Я все правильно понял? А то у вас такие…ммм… увлекательные обычаи…

— Правильнее просто некуда, — цежу сквозь зубы, приняв решение. И стоит это сделать, как напряжение отпускает. Играть так играть… Здесь и у меня найдутся свои козыри, кроме тех, что есть в колоде. В голове сразу становится легко и пусто, мораль и этикет под руку идут в Бездну, а меня несет восхитительная, раскаленная добела слепящая ярость, застилающая все вокруг.

— Так это совсем не сложно устроить, — с неподдельным энтузиазмом раздается над моей макушкой. 

Дорого бы я дала, чтобы увидеть сейчас взгляд Мэла. Он умеет гладить им, как соболиной опушкой, а может и напугать до дрожи в коленях. Ленар смотрит заинтересованно, что значит — Мэл очарователен. На мгновение меня так и тянет позволить. Не убьет же он этого мерзавца! Так, развлечется… Но остатки рассудка намертво перекрывают дорогу этой идее.

— Сир Ленар кое-что забыл, — негромко отвечаю я, следя, чтобы голос не дрожал. — Например, что ты мой Хранитель Ложа, а не моя собственность. И распоряжаться тобой я права не имею. А еще он, как ни печально, забыл, что в моей семье не принято перекладывать на других свои долги.

Наши взгляды скрещиваются, едва не лязгая. Значит, решил меня унизить? Принцессу крови перед своими прихлебателями? Да будь я хоть тысячу раз твоей когда-то, те времена прошли. Губы сами искривляются в ледяной улыбке.

— Пусть будет карнелен. Музыку, надеюсь, вы мне обеспечите? Потому что Радужный дворец далековато, согласитесь… Вряд ли здесь найдутся достойные музыканты. Или вы и это предусмотрели?

Я поднимаю взгляд к потолку. Крюк, на котором висит хрустальная люстра, просто идеален. Сбить бы ее к демонам, да чтобы осколки по всему залу! Великолепно, Кельтари… Настроение как раз для карнелена… Ласково усмехаясь, щелкаю пальцами, добавляя чуточку семейной магии — сверкающее чудо само аккуратно снимается с крюка и планирует на ближайший диван. Кто сказал, что я нервничаю? Я просто в бешенстве, а это делу не мешает. Совсем наоборот!

Народу в комнате резко уменьшилось. Ну да, одно дело — неофициальный прием с картами, другое — подобный скандал. Нам с Ленаром плевать, а им о карьере думать надо. Это не метрополия, где много чего происходит за высокими глухими дверями дворцов, здесь, в колонии, слухи разлетаются мгновенно. И уже завтра имперский наблюдатель будет слать донесения: кто, где и как.

— Тари…

Ни вопроса, ни требования. Простое напоминание, что он здесь, рядом. Знаю. И ценю. Накрываю ладонью узкую кисть, ненавязчиво замершую на моем плече, поворачиваюсь, прижимаюсь — да плевать мне на зрителей — губами.

— Когда это все кончится, отведешь меня домой. А пока садись и смотри. Тебе понравится…

Теперь мне уже не терпится, азарт, смешанный со злостью, трезвит и опьяняет одновременно. Лицо Ленара неуловимо заостряется, на скулах перекатываются желваки. В глазах странная, едва уловимая беспомощность. Нет, он серьезно думал, что я отдам ему Мэла, лишь бы не позориться. Прелесть какая… И что бы он с ним делал, интересно? Никогда не слышала, чтобы Ленар интересовался мужчинами. Впрочем, для такого случая придумал бы что-нибудь мерзкое.

— Музыка, — напоминаю я.

На поверхность стола, прямо на рассыпанные карты, падает плоский прозрачный кристалл в пол-ладони размером, накрывая карту шута. Гротескно искаженное лицо просвечивает сквозь камень, и я невольно задерживаю на нем взгляд. Если это предзнаменование, то оно в точку. Очнувшись, медленно встаю с кресла. Три шага назад — прямо под освободившийся крюк. Кто-то торопливо — словно пожар на корабле — тушит свечи, оставляя пару высоких канделябров как раз по бокам от моей импровизированной сцены. Умницы. Так же медленно, задерживаясь на каждой пуговице, расстегиваю рубашку. Вытаскиваю ее из-за брючного ремня и оставляю распахнутой. Сегодня, ради вечера в узком кругу, я надела любимый мужской костюм, и это тоже удачно. 

Темно-синий атлас полурасстегнутой рубашки ложится на плечи идеальными складками, кожа кажется еще белее. Все, как учили. Провожу языком по нижней губе, слегка склоняю голову набок, оглядывая зал. Полумрак затушевывает темную парадную одежду, оставляя светлые пятна лиц, блеск глаз. Лица, лица, лица… Испуганные, нетерпеливые, азартные, вожделеющие, злорадные, смущенные… Человек двадцать здесь осталось. Вокруг Ленара пустота в несколько шагов. Ох, и аукнется ему этот танец неприятностями… Пустяк, а радует. Мэл непринужденно развалился в моем бывшем кресле, скрестив вытянутые ноги. Улыбаюсь глазами, с подчеркнутой ленцой потянувшись, выскальзываю из рубашки, под которой только черный лиф без бретелек. Узкий, кружевной, на белой коже он подчеркивает больше, чем скрывает, но карнелен не танцуют в рубашке или платье – эффект совсем не тот.

Шелестящий комок рубашки летит с вытянутой вперед руки на пол, я наклоняюсь, снимаю сандалии, оставшись в облегающих штанах, лифе  и босиком. Потом все так же лениво поднимаю руки к затылку и щелкаю заколкой. В прошлый раз, когда я танцевала карнелен, волосы были куда длиннее, сейчас они едва до плеч, но рассыпаются как надо. Улыбаюсь. Это не отработанная улыбка танцовщицы из Радужного Дворца, хоть и она тоже хороша. Сейчас я улыбаюсь изнутри, всем существом, как Мэл в спальне. Для него? Для зрителей? Для Ленара? Кто-то отводит взгляд. Кто-то облизывает губы. Кто-то — уже — начинает чаще дышать. Пряжка ремня расходится под пальцами, толстая кожа жестковата. Бедные мои запястья… Поднявшись на цыпочки, я захлестываю ремень на крюке, сжимаю концы в кулаках и наматываю на запястья, привязывая себя к крюку. Вроде должен выдержать. Еще виток, повыше, и встаю почти на носочки, напряженная, как струна, выгибаясь навстречу жадным взглядам всем телом… Ты этого хотел? Так получай. Куда больше, чем рассчитывал.

— Музыку!

Кто-то поспешно сует кристалл в гнездо проигрывателя. Тишина. Абсолютная, давящая, до удушья и рези в горле. А потом тихонько стукает барабан.

Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа её императорского высочества, третьей драгоценности короны, Кельтари ар-Каэльгард.

В первый раз барабан стукнул еле слышно. Потом чуть громче, словно привыкая, пробуя тишину на вкус. И тут же тихонечко заныла флейта, жалобно, тонко… Музыка не в моем вкусе. Но зрелище искупает. Когда я увидел Тари первый раз, она тоже танцевала. Кельтари, Кель… Мне больше нравится звать ее Тари.

Уменьшительными именами здесь почти не пользуются. Только очень близкие, только один на один. Пришлось запомнить, иначе, как объяснила моя принцесса, можно и вызов на дуэль схлопотать. Да и наедине она еще долго вздрагивала, словно я говорю что-то совсем непотребное. Забавная… Эмоции через край, как бы она ни пыталась прикрыть их этикетом. Но с тем, первым разом, не сравнить. Полуголая девчонка в грязной таверне, отплясывающая на столе такое, что краснели даже прожженные шлюхи. И стая вокруг рычала, свистела, хлопала в ладони, ожидая, когда же она свалится от усталости. А в глазах — боль! Так же через край, как и все у неё. Боль, тоска, смерть… Такие, как я, это чувствуют издалека. Это как запах крови для хищника. 

Так что я просто прошел через толпу, как нож сквозь масло, сдернул её со стола и увел с собой. Кто-то что-то кричал, но за нами никто не увязался. Иногда люди бывают на диво здравомыслящими. Особенно, если думают не головой, а тем, что умнее — внутренним чутьем, знающим, кто хищник, а кто добыча. В темном вонючем переулке я прижал её к стене и поцеловал на пробу. Долго, жестоко, до крови прикусив губы. А она, переведя дух, прижалась ко мне всем телом и спросила: «Ты меня убьешь?» И в этих словах было столько надежды, что я всмотрелся в лицо девчонки гораздо внимательней, прежде чем ответить: «Непременно». Она очень хотела умереть. А я был уверен, что убью.

Барабан стучит уже в ритме сердца. Громко, но глухо, не затеняя всхлипывающую флейту. И только теперь, замерев под крюком, она шевелится, не сходя с места. Просто по телу проходит от привязанных запястий до ступней длинная тягучая волна. Такое я видел у девушек, танцующих на Востоке. На ней, рожденной во дворце, смотрится ничуть не хуже. Так смотрится, что слюна пересыхает — не сглотнуть. Раз, другой, третий… В такт ударам она словно плывет в воздухе, по-прежнему не отрывая ступней, качаясь на волнах, пропуская их через себя. А потом щелкает кнут. Громко, вспарывая загустевший воздух резким звуком. И Кельтари выгибается, словно её и в самом деле полоснули по спине. Иллюзия… Музыкальное сопровождение, чтоб его! И снова волны по телу… 

Я ставлю бокал, который чуть не раздавил, прямо на пол, с трудом разжимая пальцы. Вокруг цветастыми, ароматными, звучащими на все лады вихрями клубятся эмоции. Еще щелчок. На этот раз — по бедру. Я как будто вижу кнут, летящий к телу, и алый укус на коже. Но нет. Это просто движение. Ритм становится медленнее. Удобнее перехватив ремни, Тари облизывает губы, чуть шире ставит носки, разворачивает плечи. Обводит темный зал шальными, пьяными не от вина глазами, скользя по лицам. Вдыхает полной грудью запах желания, которым уже наполнена комната. И улыбается. Так мог бы улыбнуться зверь внутри меня. Тем, кто в зале, повезло. Когда так улыбаюсь я, об этом уже никто не рассказывает.

А потом взвизгивает флейта, и барабан срывается в тяжелый густой рокот. Свистит и щелкает кнут. Плечи. Бедра. Грудь. Ягодицы. Удары, которых нет, летят слева, справа, сзади и спереди. Гибкое тело уклоняется, то резко дергаясь, то плавно уходя. Но какой-то щелчок достигает цели, и тело на мгновение повисает на вытянутых руках, бесстыдно разведя колени… То ли стон, то ли вздох прокатывается по залу. Кто-то почти бежит к выходу. Его даже не замечают, заставляя протискиваться сквозь толпу. А я нахожу взглядом наместника, Ленара. Золотые волосы, намокнув, прилипли ко лбу. Лицо искажено. Больно? Втягиваю воздух. О да, еще как. Сильный. Такого можно пить несколько ночей, возвращаясь, играя, как кошка с мышкой, выматывая, вылизывая жизнь по капельке… Даже сейчас, когда льющиеся потоки чувств давно меня насытили, не отказался бы. Но это не моя добыча. У меня другие планы на эту ночь…

Ритм барабана снова стихает, давая передышку. Кельтари легко встает, отбрасывая волосы на спину. Черные пряди впереди приклеились к лицу так же, как у большинства в зале, хоть здесь и не жарко. Она убирает их, потеревшись щекой о предплечье, откидывает голову назад. И снова отдается нарастающему ритму, как нетерпеливому любовнику, подчиняясь, открываясь полностью, выворачиваясь наружу до боли в стянутых запястьях. Облегающие штаны из черного атласа обтягивают ее бедра, как перчатка, ничего не скрывая, не стесняя движений, лишь лицемерно прикрывая, а черное кружево узкого лифа не делает и этого, сквозь него белизна кожи бьет по глазам. 

А флейта стонет и подвывает, тянет невыносимо болезненную ноту, заставляя задыхаться. Удар! И еще! И еще! И плевать, что кнута на самом деле нет. Он рвет воздух, обжигает тело, выбивая из него дыхание. Уворачиваться от быстрых резких ударов все труднее, и все чаще Тари пропускает их, нарываясь на встречный тугой свист, выгибаясь под ним, дрожа крупной тягучей дрожью. Я вижу, как закушена потемневшая на белом лице нижняя губа. Как течет мелкими каплями пот по плечам, груди, бокам. Как натянута кожа на горле… В зале кто-то вскрикивает в унисон очередному щелчку кнута. Потом еще. И еще. С энергией творится что-то невообразимое. Она застилает реальность слоями, как на храмовом празднике или долгой публичной казни. Я закрываю все каналы, чтобы не опьянеть, не потерять контроль, и зверь внутри громко и довольно урчит от сытости…

Удар! Если свести руки вместе, длина ремней чуть увеличивается, и тогда она бросает тело в стороны так, что лишь привязь удерживает от падения. А в следующий момент почти повисает на запястьях, подаваясь бедрами вперед, вкручиваясь в пространство знакомыми движениями…Разводит колени, крупно вздрагивая, задыхается и всхлипывает. Флейта воет громко и пронзительно. Барабан сходит с ума, и сердце, давно подчинившееся его ритму, стучит отчаянно, громко, вырываясь из груди. Ладно, я. Но как люди это терпят? С трудом отрываю взгляд, осматриваясь по сторонам. Искаженные, застывшие лица, замершие взгляды скрестились в одной точке. Тари — в фокусе. Принимает, усиливает и возвращает им снова. Удар! И еще! Свист безумного кнута распарывает реальность, и то, что его нет, уже давно ничего не значит. У каждого в зале рукоять этого кнута в потной ладони.

А потом игра меняется. Вместо того чтобы уворачиваться, она вдруг подается навстречу, подчиняясь, принимая боль и взлетая над ней. И тогда боль оборачивается наслаждением. Раз за разом Тари швыряет себя не от тягучего свиста, а к нему. Ловит его блестящей от пота кожей, сияющим изнутри лицом, душой. Принимая эту игру, кнут свистит то реже, то чаще, то ли уязвляя, то ли лаская кожу, на которой — все так же! — ни следа. Барабан ведет все быстрее, флейта срывается в сумасшедшие судорожные всхлипывания. И на высшей точке, на излете, в слиянии с безумным крещендо, Тари выгибается, отрываясь от пола так, что еще миг — и то ли ремень порвется, то ли не выдержат запястья! И повисает всем телом на ремнях, содрогаясь на перекрестье взглядов от мучительно-сладких судорог… Кто-то рядом всхлипывает в ответ. Кто-то дышит тяжело и громко. Еще кто-то коротко стонет. А это, кстати, Ленар.

Я несколько секунд борюсь с желанием допить оставленное вино. А потом аккуратно отбить закругленный край бокала, подойти к многоуважаемому наместнику и вовлечь его в беседу о нравственности, ревности и чувстве чести. Совместив этот разговор с росписью кровью по смугло-золотистой коже. Но это не моя ночь. Я сам так решил. И потому я просто встаю и скольжу вперед так быстро, как могу. Быстро выпутываю безвольно разжавшиеся ладони, набрасываю на мокрые плечи рубашку, всей своей сутью воспринимая, как мучительна для моей девочки сейчас обнаженность. Поддерживаю, прижимая к себе, пряча её лицо на плече.

— Идти сможешь, сердце мое?

— Д-да… — шепчет она спустя несколько секунд, пошатываясь, но все же стоя на ногах. — Уведи меня.

— Как скажешь. Давай помогу обуться.

Опускаюсь на колени и быстро натягиваю сандалии, застегивая ремешки, пока Тари опирается на мои плечи. Встаю как раз вовремя, чтобы оказаться между ней и Ленаром. От того бьет столь тугая струя ненависти, что хочется облизнуться. А потом шагнуть к нему и выпить ее до дна. Обернувшись, я молча улыбаюсь наместнику. Совсем не так, как тогда, сразу после партии. И он замирает, едва не отшатнувшись.

— Кельтари…

— Что вам еще, Ленар? — устало, но на диво спокойно отзывается моя принцесса. — Я рассчиталась?

— Да… Кельтари… Ваше высочество, — поправляется он, наконец обратив внимание на зрителей. Почти всем хватило ума исчезнуть тихо и незаметно, когда все закончилось, но несколько человек все еще толчется поблизости. — Я…

— Вы получили то, что пожелали, — прерывает его Тари, плюнув на этикет. — Теперь я иду к себе. Доброй ночи, сир Ленар. Благодарю за интересный вечер. Ваше умение устраивать приемы, как всегда выше всяких похвал. До завтра.

Золото светлеет прямо на глазах. Ленар из тех, кто от чувств бледнеет. Темно-янтарные глаза мечут искры, но он молчит. И правильно делает. Мое терпение тоже не бесконечно. Я ведь могу и поменять планы, особенно, если у него не хватит чутья последовать им. До чего же трудно удержаться и не выпить его сейчас. Разъяренного, обескураженного, растерявшего все самообладание… Но вместо этого я незаметно, с величайшей аккуратностью, делаю с Ленаром кое-что другое, куда более сложное и опасное.

— Идем, Мэл. Доброй ночи, господа.

Этикет все-таки робко выползает оттуда, где прятался все это время. Нам желают доброй ночи. Нас провожают до дверей. А потом — хвала богам — оставляют в покое, удостоверившись, что их высочество со спутником вполне способны пройти шагов триста до гостевого домика. Эти триста с чем-то шагов Кельтари идет молча, лишь слегка опираясь на мою руку. И только на пороге изящного одноэтажного строения из резного белого камня едва не падает. Подхватив, доношу её до кровати, кутаю в шелковое покрывало. Обнимаю, прижав к себе, и молча сижу рядом, пока дрожь не проходит.

— Все, — тихо говорит она через несколько минут. От хмеля не осталось и следа, но возбуждение никуда не делось. Оно гуляет в крови, которая — мне-то слышно — упругими толчками бьется в стенках вен и артерий. Блестит лихорадкой в глазах. Тянет мышцы. Горит под кожей — только прикоснись!

— Уверена? — уточняю я. — Тогда пойду, прогуляюсь. Веселые у вас тут вечеринки. Не скучай, солнце мое…

Быстро выхожу, «не замечая» попыток что-то сказать, прикоснуться, удержать. Да, ночь еще не кончилась. И мне это известно лучше, чем кому другому.

Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья под протекторатом Кельтари ар-Каэльгард, её императорского высочества, третьей драгоценности короны

Тварь в человеческом обличье выскользнула из двери всего через пару минут после того, как я подошел. Постояла несколько мгновений на пороге, подняв лицо к огромной луне, спрыгнула с высоких ступенек и скрылась в темноте сада. Наглый ублюдок! Что бы я сделал, если бы он не ушел? Не убивать же. А хочется. С первого взгляда — хочется. Демоны с ним… За спиной стремительно разбегающиеся с приема гости: шепот, пересуды, осуждающие и испуганные взгляды. Что ж, их никто не заставлял оставаться в зале. Те, кто вовремя ушел, совершенно ничем не рискуют: Империя справедлива! И предусмотрительна так, что хочется выть от омерзения.

Дверь не заперта. Я закрываю ее за собой, активируя замок личным ключ-кодом, прохожу в спальню. По этикету Кельтари полагалось бы жить в моем дворце, только она всегда плевала на этикет. Вот и хорошо. Здесь нам точно не помешают. В спальне полумрак и резкий запах вина, свечи в канделябре бросают резкие тени на кровать, оставляя стены и углы в темноте.

— Мэл… Ах, это ты… — тянет она, не шевелясь, только открывая глаза. — Шли бы вы, наместник ар-Дайверен… По известному нам обоим адресу.

— Надо поговорить.

Я и сам не знаю, зачем пришел. Попросить прощения? Рассказать все, объяснить? Кого ты обманываешь, Ленар? В висках стучит так, что голова кружится, в паху горит, и все приемы самоконтроля вот-вот пойдут к демонам.

— Тебе надо, ты и разговаривай. Сегодня любой в колонии будет счастлив поболтать. А у меня настроения нет, знаешь ли, — снова тянет она, закидывая руки за голову и внимательно разглядывая барельеф на потолке. Покрывало, прикрывающее бедра, скомкано, соски торчат сквозь кружево лифа, и видно, что настроение у её высочества и впрямь не для разговоров. — Ты там Мэла не видел?

— Кельтари, — тихо повторяю я, сдерживаясь из последних сил. — Перестань. Мне действительно жаль…

— Пошел в Бездну со своими сожалениями, — ровно отзывается она, не отрывая взгляда от потолка. — Мне что, охрану вызывать? Вот смеху будет…

Наконец-то она переводит взгляд на меня. Садится на постели, сдергивая мешающее покрывало, облизывает припухшие губы. Проклятье, раньше я по одному взгляду читал её, как книгу. А сейчас ни в бездонно-черных глазах, ни на лице — ни-че-го.

— О, я поняла, — произносит Тари размеренно-безмятежно. — Ты пришел сказать, что сожалеешь, да? Что раскаялся, осознал, проникся…

Не переставая говорить, она слетает с кровати и оказывается совсем рядом — только руку протяни.

— И я тебя прощу, разумеется. Как же иначе? Мы вернемся в метрополию и будем счастливы. На радостях, что я бросил Мэла, отец простит тебе что угодно и даст должность в Малом Совете. Долги спишутся, скандалы забудутся, днем ты будешь старательно делать карьеру на работе, а ночью — в моей постели…

Пощечина обрывает её на полуслове. Вскользь, по скуле, и даже не в полную силу — но на несколько мгновений Кель плывет, больше от неожиданности. Я швыряю её на постель и оглядываюсь вокруг. Ага, платки какие-то, полотенце… И какие у этой кровати столбики удобные — будто нарочно делали!

— Ах ты сволочь!

— Раньше тебе нравилось, — улыбаюсь я непослушными от злости и желания губами.

— Раньше ты спрашивал разрешения, — огрызается она, отчаянно дергая связанными запястьями. — Отпусти. Ленар, я не шучу!

— Я тоже. Какие уж тут шутки, ваше высокородное высочество, — мурлычу я, наклоняясь над ней и расстегивая рубашку до конца. — Шутки кончились… Лучше вспоминай, как получать от этого удовольствие.

— Ты!

— Будешь кричать — заткну рот, — предупреждаю, стаскивая проклятые узкие штаны с бешено извивающегося тела вместе с трусиками. Накрываю ладонью треугольник мягкого пушка внизу живота, глажу, спускаясь пальцами вниз, к началу влажной горячей щелочки. — Помнится, тебе и это нравилось…

— Так ты вечер воспоминаний устраивать пришел? — язвит Кель. — В этом захолустье даже наместнику никто не дает?

Вместо ответа я наваливаюсь на неё всем телом, не позволяя двинуться, и впиваюсь в губы: жадно, грубо, жестоко. Каторга, изгнание — плевать. Да пусть хоть казнят. Только ты ведь никому не скажешь, правда? Разве что сама убьешь — и это будет правильно. Так же правильно, как то, что происходит сейчас.

— Защита где? — отрываюсь на мгновение от еще больше распухшего рта.

— Да пошел ты!

Где-то она должна быть. У них же медовый месяц, мать твою… Принцесса империи и жизнесосущая тварь. И ведь права! Даже насчет Малого Совета — права. Только вот стоило мне увидеть их — вместе — как все планы полетели к демонам. О, вот! Под подушкой блестящие мягкие квадратики…

— Ноги раздвинь.

— Сука! Убью!

— Не хочешь — не надо, — соглашаюсь я, стаскивая рубашку и расстегивая пояс. — Я сам. А ты можешь закрыть глаза и представить, что это твой красавчик-нечисть.

— Не получится представить, — выплевывает она мне в лицо. — Тебе до Мэла…

В блестящих расширенных зрачках я вижу свое отражение: гротескное, искаженное. Только бы не ударить. Не связанную. Не сейчас. Если сорвусь — искалечу ведь. Или ты на это и рассчитывала? Багровый туман медленно отступает, оставляя жар и сладкую боль.

— Как скажешь, — хриплю я, сгибая её ноги в коленях. — Сладкая моя… Как…скажешь…

Узко, горячо, влажно. Она ахает, пытаясь отодвинуться от моих рук, невольно всхлипывает. Да расслабься уже… Мучительно долгую минуту я глажу, ласкаю кончиками пальцев знакомую до мельчайшей складочки нежную плоть. И целую, целую губы, как последний раз в жизни. Может, и правда последний… Второй раз она ахает, когда вхожу — медленно, неторопливо, едва сдерживаясь. И все на свете пропадает, кроме бьющегося подо мной тела, раскаленных губ, текущих по лицу слез… Я едва не пропускаю момент, когда она начинает отвечать. Всхлипывая, подается навстречу, выгибается и раздвигает колени. Да, маленькая, вот так! Пра-а-авильно! Единый ритм накрывает нас, соединяет стуком крови в висках, вдавливает друг в друга… А потом мир распадается на части и собирается вновь — идеально-правильный, невыносимо-сладкий и безмятежно-спокойный. И я, наконец, понимаю, что натворил.

Кельтари ар-Каэльгард, её императорское высочество и так далее… 

Сволочь. Скотина… Убью… Впрочем, кому я вру? Убивать Ленара мне совсем не хочется, по крайней мере, сейчас. Повернув голову, я натыкаюсь на совершенно потерянный взгляд и демонстративно отворачиваюсь. Твою Бездну, как же запястья саднят. И кровоточат, похоже. Если бы не они, все было бы… Замечательно? Сладкие волны до сих пор прокатываются по телу, медленно затухая, каждая клеточка поет в унисон. Мэл, зараза, бросил меня на взводе… Сейчас бы вытянуться, лечь поудобнее. Перекатиться на бок, прижаться к этой сволочи, как раньше, привычно уткнуться в плечо. И чтобы кончиками пальцев — по ложбинке между лопаток и вниз…. Проклятье. Тело помнит все, безупречно подсказывая, как — нужно. Нет уж, пусть лучше запястья болят.

— Кель, — тихо шепчет Ленар. — Келле…

А вот не отвечу. Во-первых, языком шевелить лень, а во-вторых… Даже когда я его доводила, не думала, что он так сорвется. Расчетливый, на тридцать три хода вперед все продумывающий Ленар… Сорвётся, подставится по полной… Приятно-то как!

— Кель, — повторяет он звонким от отчаянья голосом. Сообразив, торопливо отвязывает мне ноги, потом руки и охает, увидев, во что они превратились. Правильно, я еще в карнелене их не пожалела, да и потом выдиралась на совесть. А кожа у меня нежная до неприличия… Когда связывал — под манжетами не видно было...

— Где у тебя аптечка?

Сев, сдираю платки с щиколоток, комкаю штаны с бельем, зашвырнув их в угол, и опять падаю на постель, глядя в потолок. Я уже этот дурацкий барельеф, изображающий взятие какого-то города, по памяти могу нарисовать.

— Не скажешь, где аптечка, позову целителя.

— Насилие — двадцать лет каторги, — разлепляю я губы. — А над членом императорской семьи — даже не знаю. Прецедентов не было.

— Плевать, — отзывается он, снова беря мои распухшие окровавленные запястья в ладони. — Я как-то и не думал, что обойдется. Ну, так что?

А ведь и правда, не думал. И пойдет за целителем, зная, что мои вылеченные на полчаса раньше ссадины будут стоить ему смертного приговора? Ох, Ленар… То ли ты изменился, то ли я чего-то не разглядела в тебе тогда. То ли ты опять со мной играешь, что вернее.

— Шкатулка в ванной, — ровно отзываюсь я.

От липкого зеленого желе боль моментально уходит, сменяясь приятным освежающим покалываньем. Заодно Ленар проходит зельем по царапине на ноющей скуле и пытается тронуть мазью губы.

— Не смей, — шиплю, отдергивая голову. Всю расслабленность как волной смывает при одном воспоминании. Ясно, почему он меня поимел — сама нарвалась, чего скрывать. Но целовать при этом! — Все, успокоил совесть? Теперь пошел вон! Дальше я сама. И можешь не переживать насчет последствий: спишем на то, что я тебя спровоцировала. Еще и удовольствие получила. Как ты и хотел.

— Кель…

Ну чего тебе еще? Ведь понимаешь, что ничего я тебе не сделаю. Тогда не сделала! А ведь с ума по тебе сходила. Добивалась, стелилась, едва в ногах не валялась. Тебе нужна была карьера, службе безопасности — рычаг управления взбалмошной девицей, оппозиции — фигура для игры. Да вы все играли — и только я ходила пьяная от счастья и ела у тебя из рук любую ложь. Узнав — не убила. Разве что сама немного умерла… И сейчас прощу.

— Уйди, Ленар. Ты можешь просто уйти?!

Голос срывается. Меня начинает трясти. От злости на него и на себя, от унижения и стыда за непрошеное наслаждение — да от всего, что мы устроили этой ночью. Вместо ответа меня сгребают в охапку, закутывают в покрывало — сговорились они, что ли? — прижимают к широченной уютной груди. И шепчут, шепчут сквозь странные всхлипы. Не знай я Ленара, приняла бы эти всхлипы… А знаю ли я его?

— Кель, девочка моя. Прости…Милая моя, ненаглядная… Я скотина, знаю. Очень больно? Я не хотел — так. Клянусь, не хотел. Кель… Ты же не знаешь… Ты ничего не знаешь… Я хотел тебе рассказать, правда…

— Что тебе обещали, Лен? — тихо спрашиваю я.

Он замолкает. Потом отвечает, так же тихо, словно кто-то может нас услышать.

— Как ты и сказала. Место в Малом Совете. И все остальное по списку. Даже подробные инструкции дали. С учетом твоего психотипа и всего… остального.

— Куда целовать, как иметь и что при этом говорить? — лениво любопытствую я. Лежать у Ленара в объятиях приятно. Тепло и странно надежно. — А черный карнелен эти инструкции тоже включали?

— Нет.

— Это ты зря… Наши аналитики плохого не посоветуют. Они же меня наизусть знают. Я бы наверняка повелась. Дурак ты, Лен.

— Вот с этим не поспоришь, — невесело усмехается Ленар. Его дыхание греет мне макушку, а пальцы тихонько гладят спину — в точности, как я хотела, только этого уже… маловато, что ли? Ох… Не хочу. Нет, нам с ним всегда было мало одного раза, но… Не хочу! Он меня предал. Дважды предал, согласившись на эту мерзость второй раз. И хочу я не его, а просто тело, разгоряченное танцем и первым разом, требует свое.

— Кель… Хочешь, уеду с тобой в метрополию? Брошу службу, вернусь в семейное дело…

У меня даже дыхание перехватывает. Кто из нас сошел с ума? Поднимаю голову и заглядываю в совершенно непроницаемые глаза. Смотрю, как шевелятся его губы:

— Мне плевать, с кем ты спишь. Я даже с этим…твоим постараюсь смириться. Нет, погоди! Ладно, он тебе дорог. А у меня нет права… У меня ни на что нет права. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Хотя бы иногда. Чтобы ты была, понимаешь?

— Лен, тебя же по стенке размажут. Ты соображаешь, что говоришь? После всего сегодняшнего да такой выкрутас.

Он пожимает плечами.

— Ну, размажут, так размажут. Хотя вряд ли. В долгосрочной перспективе рядом с тобой я им выгоден.

— Это если я тебя не убью после сегодняшнего, — сообщаю задумчиво.

— Само собой, — соглашается Ленар. — А ты собираешься?

— Не знаю. Ночь еще не кончилась. Смотря как будешь вину заглаживать.

Он бережно выпутывает из покрывала мои руки, разглядывает. Медицина империи сбоев не знает: все уже затянулось и высохшая пленочка мази отшелушивается, оставляя гладкую розовую кожу. Скула поднывает да губы горят. А так — легко отделалась. Наклонившись, Ленар осторожно касается заживших ссадин губами.

— Хочешь — убивай, — тихо соглашается он. — Что хочешь — делай. Ты мне больше никогда не поверишь, да?

— Я больше никому не поверю, — поправляю его я. — И никогда, ты прав.

Его плечи вздрагивают. Еще несколько мгновений он греет мне запястья дыханием, потом поднимает голову.

— Давай все-таки губы смажу. Больно же. Или сама...

— Да ерунда, — улыбаюсь я. — Не бери в голову. Подумаешь…

Он хорошо меня знает. И этот тон — тоже. Настораживается, плечи мгновенно каменеют. А ты думал, я сейчас растаю, растекусь лужицей, все прощу, забуду? Кинусь в твои объятия, разрыдавшись от умиления, и позову в метрополию?

— Мне жаль, — говорит он еле слышно.

— Мне тоже. Но дело прошлое. В конце концов, оказалось даже полезно. Стоит сказать спасибо за науку.

Сползаю чуть ниже и откидываюсь на его руку. Растрепанные волосы Ленара касаются моего лица. Дома он их носил длиннее, но и сейчас расплавленное золото стекает почти до нижнего края лопаток. Спереди, конечно, короче. Поймав прядь, я наматываю ее на пальцы, пока не заставляю Ленара пригнуться к самому моему лицу. Как же тебе объяснить? Как рассказать, что ты сделал со мной, наивной, первый раз влюбленной девчонкой? Это ведь потом было много чего и уже совсем по другому поводу, а первый раз я сбежала из пределов империи, задыхаясь от боли и ненависти, из-за тебя. Сбежала, чтобы не сделать чего-нибудь совершенно непоправимого, туда, где меня никто не знает, где никто и слышать не мог ни про какую империю и всем было решительно наплевать, кто я такая и откуда.

— А губы все равно сейчас опять распухнут, — объясняю ему серьезно. — Ты же знаешь…

Целую его легко и спокойно, давая возможность отстраниться, если захочет. Заглядываю в непонимающие глаза, улыбаюсь.

— Кель, — шепчет он растерянно. — Ты…

— М-м-м?

— Уверена?

— Лен, если ты сейчас заставишь меня просить, то я попрошу, конечно… А потом вызову тебя на дуэль при полусотне свидетелей. Я сдала фехтование на высший балл, если помнишь, и дуэльный кодекс мне позволит.

А на этой дуэли мне, наверное, придется очень неудачно споткнуться. Так, чтобы никакой целитель не успел вытащить. Потому что убить тебя я не смогу, да и просто это слишком — убить. Но и дальше так совершенно невозможно.

— Кель…

Когда он начинает покрывать быстрыми дрожащими поцелуями мое лицо, я закрываю глаза. 

Ленар ар-Дайверен, наместник колонии Дилья и так далее…

Сегодня ночью все не так. Но это уже слишком. Я ждал проклятий, истерики, даже попытки набить мне морду или врезать ниже пояса – Кель еще и не такое творила, когда злилась. Да я бы и сопротивляться не стал — заслужил, еще как. Я даже к официальному обвинению был готов, хоть и не верил, что Кельтари на это пойдет. И все мои извинения — я же видел — уходили, как вода в песок. Она мне не верила, ни единому слову! Это было понятно, закономерно и так безнадежно, что слова стыли на языке. 

Все начиналось как игра. Какой-то фехтовальный турнир, кубок победителя. И улыбка богини удачи, сверкнувшая из восторженных глаз хорошенькой брюнетки в мужском костюме черно-золотых гербовых цветов. Я только тогда вспомнил, что приз турнира принадлежит императорскому дому и вручать его должен кто-то из принцесс. Думал, это будет Ларисса или Тамиэлла, а младшая вроде бы еще не закончила Академию. Или закончила? Вы не откажетесь потренировать меня в фехтовании, сир Ленар? Разумеется. Кто же откажет её высочеству? Тренировки, затем чашечка дамии или бокал вина… После академии юной принцессе так сложно освоиться в свете, ей нужен опытный надежный спутник на приемах и балах: не согласитесь ли помочь, сир Ленар?

 Все было ясно, легко и весело. Знакомая игра на знакомом поле. И по насквозь знакомым правилам чувства были почти ни при чем. Ну, разве для того, чтобы добавить остроты и повысить ставки. Девочка оказалась милой и пугающе искренней, совсем не в традициях высшего света. И я расслабился. Слил партию. Кельтари сбежала из империи, потом вернулась, меня уже загнали в Дилью… И осталось только сожаление об упущенных возможностях. Да еще сладкие воспоминания о том, что почти успело стать настоящим.

А сегодня все было неправильным. Я должен был играть по партитуре, тщательно расписанной психологами службы безопасности. Но вот стоило увидеть эту шальную улыбку — другому, не мне! И влюбленный взгляд. И чужую руку, лениво, уверенно обнимающую плечи Кель. Моей Кель! Мне признававшейся в демоны знают каких глупостях, у меня собиравшей поцелуями капельки пота…

Я действительно думал, что она отдаст мне эту тварь. Тому ведь ничего не стоит, эти существа не знают ни чести, ни стыда. А я помню, какой скандал был, когда пронесся слух — только слух — что одна из принцесс империи танцует черный карнелен. Не для кого-то, просто на тренировках. Танец наложниц и шлюх. И мне она, выполнявшая любую мою прихоть, его так ни разу и не показала. 

Но когда это успело стать таким болезненным, таким пугающе-глубоким, таким… настоящим? Когда я успел сойти с ума?

У тебя мокрые, слипшиеся от слез ресницы. Длинные, еще длиннее, чем я помню. Я дразнил тебя, утверждая, что они слишком пушистые, и просил адрес мастера красоты для моих сестер. Не хочешь меня видеть? Понимаю… Ничего, я умею просить прощения. Просто раньше не приходилось. Сухая бархатистость губ, еле заметный след от моего удара… Я обцеловываю каждую линию и черточку, словно стирая следы от своей грубости. Так ведь не больно? Шея, плечи… Одежда давно полетела к демонам, и это к лучшему. Кожа солоноватая. Я успел забыть, как одуряюще ты пахнешь, когда пахнешь только собой и желанием. По очереди обвожу языком соски. Помню, что ореолы совсем не чувствительны, на них и время тратить не стоит — зато сам сосок… Нет, сейчас прикусывать не буду. А вот чу-у-уть позже…

Наконец, дыхание учащается. И сразу же я возвращаюсь вверх, к лицу, продолжая по пути вычерчивать языком всю рунную азбуку на твоей коже. Плечи, шея, губы… Убедившись, что продолжения не предвидится, ты все-таки открываешь глаза. Молчишь. Легонько провожу пальцем по контуру губ, очерчиваю скулу.

— Точно не больно?

Молча покачивает головой, подается мне навстречу, выпутываясь из покрывала, кладет руки мне на плечи. Волосы падают ей на лицо, челка рассыпалась, скрывая глаза, но я и так знаю, что они закрыты. С кем ты сейчас, хорошая моя? Со мной или все-таки с ним? Легонько нажав, я укладываю Кельтари на спину, раздвигаю колени. Приникаю губами к сокровенному местечку и чувствую, как  Кель протестующе дергается.

— Лен… Не надо…

Ну, вот зачем меня отвлекать? А ты думала, что я позволю себя использовать, как игрушку из Радужного дворца? Нет, сладкая моя, играть мы будем по моим правилам.

— Не надо, — повторяет она, вцепившись мне в плечи. Приходится прерваться.

— Ваше высочество, вам никогда не говорили, что неучтиво и опасно мешать в подобных случаях? — интересуюсь чопорно и сдержанно. — А если я зубами неудачно щелкну?

Неуверенный полувсхлип-полусмешок, пальцы разжимаются.

— Так-то лучше, — соглашаюсь я, вдумчиво проводя языком по скользкому горячему атласу внутренних губок. — Лежи спокойно, будь послушной девочкой.

Вверх-вниз, мой язык рисует круги и спирали, доставая до самых укромных уголков. Тихие беспомощные всхлипы заводят сильнее, чем… Чем что угодно! Обета целомудрия я не давал, и постель наместника редко пустует. Но никогда, ни с кем у меня не было такого пьянящего чувства обладания. Я вбираю губами упругую скользкую горошинку, стараясь не прикусить нежную кожицу, ласкаю языком. Кель дрожит всем телом, стонет, стараясь сдержаться, ерзает, сминая простыни. Сладкая моя… Хо-ро-шая…

— Ленар!

Вот, чуть не упустил момент! Она уже выгибается, тяжело дыша… Рано, сладкая, ра-но… Прижимаю здесь, поглаживаю там… Это на людях ты высокородная принцесса и третья драгоценность короны. А в постели решаю я. И никакой сверхъестественный хранитель ложа — демоны его забери! — не помешает мне об этом напомнить моей девочке.

— Ленар, — скулит она, всхлипывая. 

Продолжая поглаживать горячую шелковистую кожу живота и бедер, я поднимаюсь наверх, по-хозяйски целую покорно подставленные губы. Так-то лучше! Она нетерпеливо извивается, обнимая меня за плечи и гладя спину. Сама разводит колени.

— Так что ты там говорила насчет просьб и дуэлей? — мурлычу в горячее ухо.

— Н-не помню… Пожалуйста, Лен!

— М-м-м… Не слышу.

— Ох, ну хватит! Пожалуйста! Я прошу! Ле-е-ен…

— Сладкая… моя! — выдыхаю, входя в неё.

Долго мы оба не продержимся, это понятно. Но я все-таки тяну, как могу, двигаясь мучительно медленно, и при каждом толчке она еще сильнее впивается мне в плечи не по-девичьи жесткими пальцами. Время останавливается. Предложи мне сейчас боги престол Императора — я бы и не посмотрел в их сторону. Есть только Кель. Рваное резкое дыхание, сводящий с ума запах, капли слез на щеках, откинутая назад голова… Короткий гортанный вскрик, как от смертельного удара, и напрягающееся струной тело… Мне хватает одного толчка, чтобы догнать её. И рассыпающийся на части мир соединяет нас вместе — два осколка, спаянных воедино.

Потом мы лежим рядом, обнаженные, как в день творения, не только телами, но и душами.

— Знаешь, — шепчу я то ли ей, то ли в пустоту. — В одном я все-таки не врал. Никогда не врал, клянусь. В постели мне всегда было все равно, чья ты дочь.

— Спасибо, — помолчав, отвечает она.

Спустя вечность я встаю и одеваюсь, застегивая пуговицы непослушными пальцами. Приглаживаю волосы, перевязываю их очередным мятым платком с её запахом. Кель лежит на боку, не сводя с меня взгляда. Одевшись, присаживаюсь на край кровати, легонько глажу мокрые волосы своей принцессы.

— А ты изменилась. Повзрослела. Если бы я встретил тебя сейчас, сошел бы с ума на всю жизнь. Не говори ничего. Я жалею, что причинил тебе боль. Но я никогда не пожалею ни о чем другом, что между нами было.

— Лен…

— Я же сказал, помолчи. И уезжай завтра, хорошо? Кому они нужны, эти гребаные шахты? Все равно они в порядке. Я паршивый возлюбленный, а вот наместник неплохой.

— Я знаю, — отзывается она. — Я же их осмотрела. И бумаги проверила.

Дочь своего отца, ничего не скажешь. И это радует. Интересно, можно ли меня загнать дальше Дильи? И когда наступит момент, ради которого все затевалось? И решит ли тогда третья драгоценность короны, что я ей все еще нужен? И соглашусь ли я на это? Вопросы, вопросы, вопросы… Интересно-то как!

Улыбаясь, я наклоняюсь и легонько целую её в губы.

— Говорят, — сообщаю небрежно, — боги даруют каждому три шанса. Будем считать, что еще одна попытка за мной. Извини, что не приду провожать.

Не дожидаясь ответа, выхожу, почти бегом. Меня колотит. Изнутри поднимается что-то отвратительное, незнакомое: то ли невыносимая горечь, то ли беспомощность пополам с виной, то ли ярость… Я не хочу, чтобы она уезжала! Не хочу, чтоб она смотрела на эту проклятую нечисть, как должна смотреть на меня, чтоб улыбалась — так улыбалась! — кому-то еще. Меня разрывает на части при одной мысли, что завтра кто-то другой будет обнимать то, что мое! Мое! И плевать, сколько поколений предков Кель сидели на троне. Я все равно добьюсь своего… Просто придется подождать. Ждать я тоже умею.

Мэл. Просто Мэл. Хранитель Ложа и всякое такое… 

Наместник вылетает из гостевого домика так, словно за ним пчелиный рой гонится. Уходит по дороге, высоко вскинув голову, решительно размахивая руками. Ну да, как же иначе? Вот почему эти смертные всегда понимают слово «иметь» самым примитивным образом? Впрочем, пусть помечтает. К моменту их следующей встречи — если я правильно понял последние слова Ленара — я успею научить свою принцессу, что тело необязательно отдавать вместе с душой и сердцем. А то многовато стервятников крутится вокруг, как я посмотрю. Этот еще из приличных. Не глуп, не претендует на все и сразу, да и в постели хорош. Тари может сколько угодно бунтовать и выставлять нашу связь напоказ всей этой её империи, но я-то понимаю: она ее плоть и кровь. А я… Понятно, кто я. Ленар ей подходит намного больше, нужно просто дотянуть девочку до этого уровня игроков. А тогда можно будет и в сторонку отойти…

Тари выходит минут через двадцать, когда я уже собираюсь идти внутрь. Садится рядом на скамейку, оплетенную чем-то цветущим и приятно пахнущим, обхватывает плечи ладонями. Я молчу. Звезды в этом мире изумительные. Луна куда-то делась — никогда не был силен в астрономии — и небо усыпано коллекцией драгоценных камней. Вот в камнях я как раз разбираюсь. Там — опал, дальше — рубиновая звездочка, а прямо над нашей скамейкой — россыпь колко сияющих изумрудов…

— И давно ты здесь сидишь?

— Здесь — недавно.

Проследив за моим взглядом, она видит еще одну легкую скамейку, как раз под окном спальни. Да туда можно было и царский паланкин поставить — они бы ничего не услышали. А стоять, как на часах, и ждать, пока они натешатся — ищите кого другого.

— Ясно, — констатирует она. — Все слышал?

Я не отвечаю на дурацкие вопросы. А все риторические вопросы по определению дурацкие. Слух у меня идеальный, и ей это прекрасно известно.

— Мэл…

Ох, девочка, девочка… Вас учат магии, этикету, бесчисленным способам убийства и такой куче ненужных вещей, что я не стал бы ими обременять даже свою бесконечно долгую жизнь. Но почему вас не учат тому, что действительно нужно? Например, пониманию желаний: своих и чужих. И осознанию того, что свои желания — важнее, а исполнять чужие нужно далеко не всегда. Вместо долгих философских тирад я придвигаюсь поближе, обнимаю её за плечи.

— Сердце мое, он никогда тебя не забудет. Это, знаешь ли, невозможно. В принципе. И естественно, вы еще встретитесь. Твой сир Ленар такой очаровательный самовлюбленный ублюдок, что судьба непременно еще столкнет его с тобой. Просто в целях воспитания. А ты что, сомневаешься?

— Не-а…

Она улыбается, легко и успокоено, словно я и есть глас судьбы собственной персоной. В каком-то смысле так и есть, конечно… Смотря для кого. Но вот этот очаровательная девочка, слепленная из непостижимого могущества, комплексов и обаяния, настолько полна энергии, что позволяет мне быть гласом судьбы куда реже, чем раньше. Вообще не быть им, пока я рядом с ней. А при моей лени это важный фактор. Да и забавно…

Она забрасывает ноги на скамейку, укладывается мне на колени и смотрит снизу вверх глазами обожравшейся сливок кошки.

— Я его так ненавидела. С ума сходила, думая, как встретимся, что я ему скажу… А встретиться хотела! И всего остального — тоже хотела, еще как…

Пусть выговорится, ей нужно. Я легонько перебираю темные волосы, рассыпавшиеся по моим коленям, глажу плечи. Вот и хорошо. Теперь будет куда меньше истерик и выносящей мозг дряни, что здесь по недоразумению зовут вином. От неё одуряюще пахнет: смесью удовлетворенного желания, любовного пота и прорвавшихся наружу чувств. Люди не слышат и половины этих запахов, бедные. А услышав, сходят с ума, не зная, как реагировать. Хотя вот Ленар все понял правильно, я лишь чуть-чуть раскачал его восприятие, набросив свою картину мира, когда проходил мимо в том зале. К утру выветрится.

— Мэл, — меняет она тон, — почему ты ушел? Нет, я понимаю, почему, но зачем это тебе?

Какое-то время я решаю, относится ли вопрос к разряду риторических. Потом осознаю, что думать мне лень и проще ответить.

— Нарывы надо вскрывать, сердце мое. А этот как раз созрел.

— Целитель, чтоб тебя, — фыркает она, млея под прикосновениями.

— Не всем же рождаться принцами, — поддразниваю её легонько. — Ты уверена, что хочешь завтра уехать?

Перед ответом она долго думает.

— Да. Нам здесь нечего делать. Отчет я могу написать и дома. А ты считаешь…

— Я ничего не считаю. Но развлечения, по-моему, закончились. Значит, пора убираться. Кстати, ты великолепно танцуешь. Даже меня всерьез пробрало.

— Спасибо, — блаженно улыбается она. — Я рада, что тебе понравилось.

Глупая. Да большая часть тех, кто был в зале, сейчас показывают чудеса темперамента в чьей-то постели, представляя в ней тебя. Если не все. Ну, разве у кого-то совсем большие проблемы…

— Надо будет повторить, — лениво сообщаю я. — Хочу быть единственным зрителем и оценить по достоинству.

Думаю, этот танец нам еще припомнят. Может, девочке действительно следовало согласиться на замену? Она же знает, что мне плевать на остальных. Только второй такой случай, чтобы… вскрыть нарыв, мог и не представиться. Да и приятно, признаться. Люблю рыцарские глупости в свою честь. Дыхание рядом становится все тише и мягче, рука соскальзывает со скамейки… Ну, наконец-то! Вот же бездна энергии. Я уж думал, придется успокаивать своими методами.

Осторожно сдвинувшись, подхватываю Кельтари на руки. Я не намного сильнее обычного человека, но дотащить могу любое тело и практически куда угодно. Совершенно необходимое качество для моего образа жизни. Это тело тихонько посапывает у меня на руках, вырубившись намертво. Прихожая, спальня, постель… Запахи сносят голову, застилают рассудок. И это я еще сыт до неприличия. Ох, что они здесь творили. Опустив Тари на кресло, сдергиваю белье, застилаю свежим. Нужный шкаф мне еще в первый день горничная показала, очаровательно алея щечками и ушками от объяснений, зачем господину это знать. А что делать. Раз уж взялся быть официальным фаворитом и наложником… Хранителем ложа, вот!

Бережно переложенная на постель, она на мгновение приходит в себя. Мычит что-то нечленораздельно, прижимается, обвивая меня руками и ногами. Потом успокаивается. Что ж, приглашая нас на вечер в дружеском кругу, Ленар обещал, что будет нескучно. Выполнил обещание с лихвой, надо признать. Я задуваю последнюю еще не догоревшую свечу, устраиваюсь поудобнее и соскальзываю в томную дрему на границе сна и яви, как положено моей расе вместо сна. Так намного удобнее думать. А вам сладких снов, моя принцесса, способная уснуть рядом со смертью.

Кельтари… Для него просто Тари, конечно 

Вечером он появляется в моем кабинете бесшумно и незаметно, возникая из теней и сумерек. Присаживается на подлокотник, легонько проводит ладонью по моей макушке. Молча ждет, пока я поставлю точку и откинусь назад, прижавшись к нему, запускает пальцы мне в волосы, перебирая пряди, лениво и равнодушно заглядывает в документы на столе. Я никогда не знаю, насколько притворно это равнодушие: он похож на кота, который ничем не интересуется, но всегда знает все, что происходит вокруг. От него тонко и нежно пахнет горьким миндалем, сейчас он любит именно этот запах. Пару недель назад был мускус, до этого вербена…

— Хватит работать, солнышко, — шепчет в самое ухо, обжигая дыханием. И, не дожидаясь ответа, обхватывает сзади руками, кладет голову мне на плечо. — Постель ждет.

— Минуту, ладно?

Я дописываю документ, пытаясь не обращать внимания на горячие ладони, гладящие грудь и плечи. Почти получается. Строки все такие же ровные и четкие. Но мир вокруг пахнет миндалем, и я сдаюсь. Бросаю последнюю фразу, поворачиваюсь и забрасываю руки ему на шею, встречаю прохладные губы. А пальцы — просто раскаленные. Вот что он со мной делает? Если спросить, фыркнет и отзовется: «Что хочу — то и делаю, солнышко мое». С некоторых пор я солнышко, лапушка, малышка… Спасибо, не на людях. Меня лет двести уже никто так не называл. Вообще-то, меня так действительно никто и никогда не называл, но хочется думать, что я этого просто не помню.

— Я тебе ванну налью пока.

— В ванну не пойду, — вздыхаю я. — А то там и усну. 

Голова болит, а в глаза словно песка насыпали. В следующий раз прихвачу из метрополии современную технику, и плевать на традиции. Вручную писать сотню страниц — маразм.

— Разбужу, — обещает он с улыбкой и снова целует, бережно и неторопливо, будто пробуя на вкус. — Бросай бумажки, а то завалю прямо на них.

Соскакивает с подлокотника и исчезает, словно привиделся мне, только горечь миндаля держится в воздухе еще несколько мгновений. Через несколько минут, отложив бумаги, я плетусь в ванную, залезаю в теплую воду с хвойной пеной, в голове проясняется настолько, что раздел, над которым я сидела последний час, оказывается легким и понятным. Вернуться, что ли? Дописать… Но ведь выполнит, что обещал, а заниматься любовью на годовом финансовом отчете протектората — почти кощунство. Даже странно, что мы до сих пор это не устроили, кстати. 

В спальне тихо, темно и замечательно спокойно. А еще там нет никого, кроме Мэла. Ни лорда-канцлера, ни главы счетной палаты, ни клерков, архивариусов, правоведов. Хорошо-то как. Только мой личный монстр. Ждет, развалившись на разобранной постели, потягивая что-то из бокала, глаза мягко мерцают серебром. Хищник. Сокровище мое.

Остановившись в дверях, молча любуюсь, и он подыгрывает, чуть сильнее вытянувшись, едва заметно шевельнувшись. Красуется, зная, что невыносимо хорош. Потом садится на постели, отставляет бокал:

— Опять волосы не высушила.

— Тебе же нравится, — улыбаюсь я.

— Нравится, — соглашается он и дотягивается до лежащего в ногах полотенца таким движением, что у меня дыхание перехватывает. — Иди сюда, сушить буду. 

Сушить, ага. Сначала мне вытирают волосы, попутно сдергивая халат, потом вытирают всю от ушей до пяток, потом, уже не прикрываясь благими намерениями, просто заваливают на постель. Узкие горячие ладони гуляют по всему телу, заставляют лечь на живот и принимаются за спину.

— Усну, — честно предупреждаю я.

— Ну, попробуй, — слышится смешок над головой.

То, что он делает, это не массаж, а чистое издевательство. Через несколько минут, задыхаясь и поскуливая, я раздвигаю ноги, но чудовище, снова хмыкнув, небрежно переворачивает меня на спину, немедленно укладываясь сверху. Когда он раздеться успел? Колено раздвигает мне бедра, руки ложатся на плечи, и я сдавленно охаю от прикосновения, когда горячий член прижимается к моему животу.

— Изверг. Давай уже, — выдыхаю в склонившееся надо мной лицо.

— Думай об отчете, — фыркает он. — Годовом. Финансовом…

О да, самое время. Отчет, ага. Вытянувшись под горячей нежной тяжестью, я утыкаюсь в ложбинку между шеей и плечом, вдыхаю изменившийся запах, прихватываю губами кожу на ключице. Провожу языком от шеи к плечу и обратно.

— Отчет, — хрипло требует он. — Немедленно. Сколько в нем разделов?

— М-м-м-м… Семь. Или восемь. Мэл, зараза… Хватит издеваться.

— Двенадцать, — поправляет он. — Я видел. Будем вспоминать по пунктам?

С него станется. Новую игру придумал? Вместо ответа я выгибаюсь, прижимаясь к нему еще сильнее, обхватываю его колено бедрами и трусь всем телом.

— Хорошая девочка, — улыбается Мэл. — Убедительно. Что, к демонам отчет?

— К демонам, — то ли соглашаюсь, то ли прошу я.

И он начинает меня целовать так, как умеет только он, как будто ждал этого всю жизнь, а теперь собирается делать это вечность. Его рот пахнет вином, в перерывах между поцелуями я облизываю губы, слизывая с них его вкус, бездумно и расслабленно глажу его спину и плечи. Резкое возбуждение стихает, но не уходит, а тягучими длинными волнами накатывает и снова отпускает, давая передышку. Сладко. Горячо. Нежно. Чувствую себя хрупкой драгоценностью, так он бережен и мягок, так осторожны и уверенны ласкающие меня губы. Почти невыносимо… Но мне и самой хочется именно так. 

Ненадолго оторвавшись, он приподнимается на локте, улыбается, всматриваясь мне в глаза, снова опускается сверху, прижимая меня бедрами. Наконец-то чувствую и его возбуждение. Я-то уже пьяна, как будто сама пила густое вино цвета венозной крови, рдеющее в бокале. Мэл от вина не пьянеет, только от чужого удовольствия или смерти. Сейчас я сделаю все, чтобы он опьянел от меня. Но у нас выбор ограничен удовольствием. В мерцающем серебре его глаз не прочтешь ничего, только губы улыбаются, и он тоже их облизывает, медленно проводя узким кончиком языка — напоказ.

— Хочу тебя, — выдыхаю, пользуясь передышкой. — Пожалуйста. 

Он любит, когда я прошу. А мне нравится просить. Мы идеальная пара, не так ли? Тонкие пальцы ерошат мне все еще чуть влажные волосы. Я видел, как эти пальцы быстро и небрежно ломают шею жертвы, а губы не перестают улыбаться — прямо как сейчас. Но это неважно. Я и сама умею не хуже. Он веками убивал таких, как я. А я не раз охотилась на таких, как он. Идеальная пара, я же говорила. 

Пальцы в моих волосах, вкус его губ, запах тела и жар кожи… Я снова раздвигаю бедра, широко развожу колени, опираясь ступнями на кровать. Давай же. Бери. Его плоть немного больше, чем мне нравится и подходит, но это неважно: Мэл делает мне больно только тогда, когда сам хочет этого. Или когда хочу я. Если разница между нашими желаниями и есть, я ее не замечаю. И если будет больно — готова терпеть, лишь бы ему понравилось.

Но боли нет. Жар его тела врывается внутрь меня, обжигая, клеймя изнутри. Задыхаясь, я плавлюсь от его ласк, небрежных, необязательных, почти нечаянных. Все равно главное — там, внутри меня. Вязкие долгие удары, медленные, такие медленные, что я успеваю простонать, задохнуться, выгнуться навстречу и снова вдохнуть, прежде чем удар достигает цели. Как можно так невыносимо медлить? Каждый раз, когда он движется назад, я всхлипываю и прикусываю губу, а потом снова тянусь к нему, навстречу, насаживаясь, приподнимаясь…

— Тари…

Больше он не говорит ничего — но и этого хватает. Очередная волна захлестывает меня целиком и не отпускает. Вцепившись пальцами в его спину, привычно утыкаюсь лицом в горячее мокрое плечо, чтобы не орать. Изнутри меня скручивает в мучительно-сладкой судороге, сжимает в тисках его объятий, которые я скорее угадываю, чем чувствую — и выбрасывает в звонкую пустоту. Задыхающуюся, мокрую, обессиленную. Сил нет даже на то, чтобы разжимать пальцы — их, похоже, свело судорогой. Я просто молча смотрю ему в глаза, ловя в них тень беспокойства. Потом все-таки с трудом отвожу ладони, растекаюсь на скомканных простынях. Он опускается сверху, прижимая меня всем телом, приникает губами к моим губам. Мы не целуемся — просто лежим, прижавшись друг к другу, дыша вместе, в унисон. Время качается вокруг нас, скользит мимо, не задевая, не трогая. 

Потом он все-таки сползает с меня набок. Протягивает руку к столику, не глядя, нащупывает бокал с остатками вина и протягивает в тот самый момент, как я облизываю губы, чтобы попросить. И это тоже, да. Всегда, всю жизнь меня дико бесило, когда кто-то пытался угадывать мои желания. Угадывать, исполнять, а потом еще и в глаза заглядывать, ожидая благодарности. С Мэлом это просто перестало иметь значение. Он делает то, что хочет — и когда хочет. Чужие желания для него прозрачны по определению, будь это жажда, голод или похоть — и не замечать их ему куда труднее, чем замечать. Забавно. Единственное существо, что знает меня лучше, чем я сама — чудовище, нечисть. Монстр. Единственный, кому приходит в голову звать меня малышкой и вытирать мне мокрые волосы. И, кстати, полотенце уже лежало в спальне, когда я пришла — просто потому, что я всегда плохо вытираю волосы. 

Повернувшись, я прижимаюсь к нему всем телом, прилипаю, обвиваю руками и ногами. Кладу голову ему на плечо и слушаю ровное, уже успокоившееся дыхание. Дышит он куда реже, чем люди, и очень тихо, если не лечь вот так, в обнимку, то и не поймешь, что грудь все же поднимается. Сначала меня это пугало, потом раздражало. Теперь просто ловлю момент — и слушаю. Заметила, что когда я слушаю — он дышит немного чаще и глубже — это ведь что-то значит? Хочется думать, что да. Наверное, просто рефлекс на чужое присутствие — хищнику положено реагировать на жертву.

— Мэл, — окликаю его тихонько.

— Что, солнышко?

— Хочешь, завтра проведем весь день вместе? Покажу тебе что-нибудь, здесь есть красивые места.

— Вдвоем? — спрашивает он, по голосу слышу, что улыбается.

— Угу. Даже от охраны смоемся.

— Хочу. Если обещаешь весь день не думать об отчете. Кстати, что там за письмо? 

Я могла бы спросить, какое письмо: у меня на столе их навалом, хоть и не с сегодняшней датой. Могла бы отговориться, сказать, что это обычная весточка или служебная записка. Но ему и правда не все равно. Он смотрел на мой стол всего пару секунд, а потом пошел наливать мне ванну, хотя с этим вполне справилась бы горничная. И приготовил полотенце.

— Это из дома, — отвечаю я. — От отца. Благодарит за инспекцию Дильи.

Мэл молчит. Он замечательно умеет молчать — и слов не надо.

— Да, и про карнелен тоже. Ерунда. Все, как и ожидалось.

— Ты третью неделю занимаешься работой с утра до поздней ночи, — тихо роняет Мэл. — Кстати, у тебя под глазами круги, видела?

Я ухитряюсь пожать плечами, хотя сделать это, прижавшись к нему, нелегко.

— Меня не было в метрополии несколько лет, накопилась прорва срочных дел. Никто ведь не виноват, что я решила устроить такие долгие каникулы.

— И на этих каникулах немножко умерла, — иронично дополняет Мэл. — Но это, конечно, не слишком уважительная причина, чтоб забросить дела.

— Это совершенно не уважительная причина, — подтверждаю я. — И я все-таки не умерла. Технически. Хотя это твоя заслуга.

— Это моя неосторожность, — фыркает он, и мы смеемся вдвоем.

Потом он снова наливает вино. Мы пьем из одного бокала по очереди, в голове у меня легкая приятная пустота, тело наполнено истомой и хочется то ли смеяться, то ли плакать, то ли напиться вдрызг. Да, в письме не было ровным счетом ничего неожиданного, но и ожидала-то я мало хорошего.

— Тебя надо учить безответственности, — насмешливо бросает Мэл, когда я тянусь к столику с бумагами, чтоб записать внезапно возникшее соображение о паре бюджетных статей.

— Это я умею и так.

— Ошибаешься. Тебе только кажется, что умеешь. У вас жуткая система воспитания, солнышко. 

Он сидит на кровати, скрестив ноги, идеально прямой и совершенно расслабленный. Смотрит, как я голышом строчу в блокноте. Улыбается. Ну да, не буду же одеваться, чтоб написать пару строк. Да и кого стесняться? Мэла? Настолько дикая идея меня давно не посещала. За одной мыслью приходит другая, за ней — следующая. Через полчаса я едва успеваю бросить в безопасное место блокнот, как меня молча сгребают в охапку, швыряют на постель и наваливаются сверху. Покоряясь, я подставляю губы и между поцелуями интересуюсь:

— А причем тут система воспитания? Она отлично работает.

— Отлично — не то слово. Стоит посмотреть на тебя.

Мэл говорит сухо и раздраженно. Он так редко злится, что это можно приравнять к чрезвычайному происшествию. И он никогда не злится на меня. Неужели из-за отчета? Нет, быть не может. Наверное… Я заглядываю ему в глаза, по спине бежит неприятный холодок.

— Ты обиделся? Ну, прости. Я приторможу с работой, обещаю. Побудем вместе.

— Солнышко, — вздыхает он, мгновенно меняя тон и обнимая меня за плечи. — Ты прелесть, но именно это и подтверждает мои слова. Послушай себя и ужаснись. Ты и правда думаешь, что я могу обидеться на тебя? За то, что ты выворачиваешься наизнанку ради никому не нужных бумаг? Ваша система лепит из недолюбленных девочек и мальчиков несчастных взрослых, искренне думающих, что их можно любить, только пока они хорошие и послушные. Ты сбежала в самый далекий от вашей империи мир, фактически умерла и воскресла другим существом. Как ты выразилась, технически. Но твою семью и империю всерьез волнуют только не написанные отчеты и пристойность поведения? Никому не интересно, что с тобой было все эти годы и какой ты вернулась? 

Это удар по незажившей ране. В особенности, после того, что было чуть раньше. Я бы отодвинулась, но он держит меня крепко, не позволяя даже дернуться. И я знаю, что он прав — да, от этого особенно больно.

— Не надо, — прошу я глухо. — Они не знают. Они не знают, почему я ушла и что было потом.

— Если бы они хотели знать, тебе бы не пришлось уходить.

Горячие ладони гладят меня по плечам, спине, голове. Губы, все еще пахнущие вином, осторожно прикасаются к моим, потом целуют скулы, щеки, закрытые глаза. Рядом со мной — третьей принцессой Империи, наследницей тысячелетней династии — нечисть, из тех, кого мои предки мечом и огнем истребляли в собственном мире. И эта нечисть сделала из меня свое подобие, спасая мою в клочья разорванную душу и почти убитое тело. Для этого, правда, пришлось поработать и с телом, и с душой. 

К счастью, вряд ли кому-то придет в голову заставить принцессу империи пройти тест на генотип. А то бы семью ожидал неприятный сюрприз. До полной идентичности с Мэлом мне далеко, все же гены императорского правящего дома невероятно устойчивы, но и внесенных мутацией изменений хватит, чтобы быть признанной неполноценной. Несоответствие идеалу позволительно лишь до определенных пределов. И я без того давным-давно колебалась у самых этих пределов. Только вот как быть с тем, что единственный, кому тогда оказалось до меня дело, и кто не осудил меня ни за что, сотворенное в долгой мути безумия — был чудовищем? Нечистью. Существом, питающимся чужой энергией, да еще таким непристойным способом — через секс. 

Под его поцелуями я тихонько вздыхаю, обнимаю свое неправильное счастье, прижимаюсь тесней. Когда-то я просила смерти — у него — но пришлось жить дальше. Я была дурой, да. И сейчас, кстати, не слишком поумнела. Но мне ли осуждать Мэла за то, что он в свое время тоже выбрал жизнь? Пусть и такую, ценой чужих смертей. Мы с ним оба монстры.

— Солнышко, — зовут меня тихо. — Не знаю, о чем ты думаешь, но ход этих мыслей мне не нравится.

— Мне тоже, — честно признаюсь я. — Мэл, ты сказал, что уйдешь, когда не будешь мне нужен. Что, если этого не случится? Я должна была стать твоим подобием, но ты хищник, а я по-прежнему жертва. И, похоже, хищником мне не бывать. Ты уйдешь, если поймешь это? 

Перед тем, как ответить, он обнимает меня еще крепче, тянет на себя так, что я оказываюсь сверху. Так ему удобнее оглаживать меня ладонями со всех сторон, ласкать спину, ягодицы, ложбинку между ними. От прикосновений между бедрами чувствую, как все тело заливает горячая сладость. Что, опять? Но это не ответ, а я хочу знать. И потому приподнимаю голову, упрямо глядя ему в лицо, пусть для этого и приходится прикусить губу, чтоб в голове прояснилось.

— Не хищником, солнышко мое, — тихо поправляет он, вглядываясь мне в глаза. — Ты не хищник, ты охотница. А охотник может быть и тем, и другим: это его право и преимущество. Успокойся. Все правильно. Все своевременно, поверь. Я буду с тобой, пока буду тебе нужен. Потом уйду. Но это случится еще не скоро, маленькая моя. Расслабься… 

Я закрываю глаза, повинуясь тихому спокойному голосу. Мое чудовище. Мой убийца. Моя любовь. Кому еще я могу довериться, если не тебе? Я и жива-то лишь потому, что ты так решил. Еще несколько минут, еще немного ласковых касаний, царапаний — и начинаю ловить воздух ртом, задыхаясь и скуля что-то бессвязное, чего и сама не могу разобрать. Отчетливо получается только его имя:

— Мэл… Мэл… Ох, Мэ-э-л… 

И я готова все сделать сама: отдаться, растаять воском в его руках, — я в нетерпении трусь о его тело, прижимаясь и пытаясь то вдавиться сильнее, то отодвинуться и сесть, наконец, сверху, но смеющиеся губы закрывают мне рот, не позволяя говорить, потом приказывают повернуться. После первого раза я все еще мокрая и горячая, и теперь — знаю — все будет куда быстрее и жестче. Руки за голову, подбородком на подушку, вторую подушку под живот. Я только ерзаю в предвкушении, трусь грудью о шелковую простыню. Терпеть не могу это дурацкое скользкое белье, но сейчас — то, что надо. Слышу сзади тихий смешок. Раздвигаю ноги, упираясь коленями и поднимая зад — сама. Невозможно же терпеть. Что же ты делаешь, чудовище мое невыносимое.

— Значит, жертва? — горячо мурлыкают мне в ухо. — А разве плохо побыть жертвой, маленькая моя? Для разнообразия. Хочешь? Я бы не отказался от такой сладкой добычи…

— Да, — выстанываю в подушку. — Да скорее же!

— Не так, — обжигает дыханием поймавший меня хищник. — Скажи правильно. Так не просят.

— Возьми, — прошу хрипло и беспомощно. — Я твоя. Твоя добыча. Бери. Делай, что хочешь. Только возьми. Прошу… 

Руки на бедрах, жесткие пальцы сжимают, тянут. От толчка — резкого, сильного, жестокого — захлебываюсь вдохом и вскриком. Вот для чего подушка — вцепиться зубами и только всхлипывать, стонать и мычать. Боль мешается с удовольствием, и непонятно, что слаще: не будь ее — и наслаждение не заливало бы меня так сильно, полно и резко. Руки соскальзывают с затылка, я стискиваю подушку, обнимаю ее, прижимаясь — и опять подаюсь назад, к своему мучителю. Навязанный ритм ловится быстро, тело само подсказывает, как надо, чтобы смешать боль и наслаждение в правильной пропорции. Зато когда получается, голову сносит совершенно.

— Да, маленькая, — шепчет мне в ухо его голос, ловя промежутки между моими же криками. — Вот так, правильно. Хорошая добыча, послушная. Ты же этого хотела? Моя. Никому не отдам. Моя… моя… моя… 

Прижимаясь всем телом и снова отталкиваясь, он берет меня так, что в глазах темнеет, и я думаю только о том, как не потерять сознание, не соскользнуть в черную бездну невыносимого экстаза. Всхлипываю, потому что на крики уже нет сил, лицо заливают слезы, тут же впитывающиеся в подушку. И на пике, когда уже только и могу, что беспомощно хныкать, чувствуя себя одним комком оголенных нервов и удовольствия, сквозь шум в ушах снова слышу тихо и четко:

— Никогда. Во мне. Не сомневайся. Ты моя. Навсегда. Моя… 

После этого ничего уже нет — и быть не может. Сознание все-таки не выдерживает. Но черная бездна, куда я лечу, оказывается горячей, пронизанной сладостью, горечью, запахом миндаля, вина и его кожи — и совсем не страшной. В нее хочется падать вечно, задыхаясь от счастья. 

Конечно, не получается. В себя я прихожу, лежа головой на его коленях. Открываю глаза медленно и с опаской, с трудом понимая, на каком я свете. Он смотрит на меня спокойно и внимательно, все так же мерцает серебро глаз. Слова ни к чему. Что тут можно сказать? Что тут можно сделать? Удостоверившись, что пришла в себя, он осторожно снимает мою голову с колен, поднимается и уходит. Я жду — молча. Вернувшись, он ложится рядом, но не касаясь меня. И это правильно. Я сама чувствую, что сейчас прикоснуться друг к другу было бы невыносимо больно. И еще какое-то время мы просто лежим рядом, пока я незаметно не проваливаюсь теперь уже в обычный сон, где кружатся листы отчета и лорд-канцлер танцует на столе в библиотеке с главным архивариусом. Какие дни — такие сны, понятное дело. 

А утром мы просыпаемся, как и всегда, в обнимку. Он осведомляется, помню ли я об обещании послать отчет к демонам на денек. Я помню. И мы на весь день едем к Фаргальским водопадам на пикник, пьем вино, едим жареное на углях мясо и смеемся. Все, как обычно. Все правильно. Все… своевременно.