Веди нас, предводитель! (Skyrim)

— То были славные рассказы, — говорил я, отчего улыбка то и дело появлялась на лице. — В них пылали фермы, а кони километр за километром волокли за собою детей. Трофеи того давнего дня и поныне украшают низкие стены длинного дома моего деда, Ямарза. Россыпь детских черепов и маленьких, хрупких челюстей. Почерневшие от дыма и истрепавшиеся обрывки одежд из какой-то неведомой ткани. Маленькие уши, как круглые, так и вытянутые, прибитые гвоздями к каждому столбу, подпирающему его соломенную кровлю.

Облизнув пересохшие губы, я кивнул и продолжил:

— Всё это свидетельства того, что поселение Фолкрит существует на самом деле, где-то за поросшими лесом горами, за тайными перевалами в неделе-двух пути от земель клана Нрак. Дорога опасная, ибо она идёт по территории обальдов и лукдушей, и один лишь рассказ о самóм этом странствии достоин стать легендой. Проникнуть бесшумно и незаметно во вражеский лагерь, передвинуть камни очага, чтобы нанести глубочайшее оскорбление, потом ускользать от преследователей и охотников днём и ночью, пока не дойдёшь до границы тех земель и не пересечёшь её, чтоб оказаться в стране неведомой, полной неслыханных богатств.

Предвкушающе хмыкнув, я продолжил:

— Да-а… наверное, даже можно сказать, что я, Драгар Геснер, жил и дышал рассказами деда, могучего Ямарза Геснера. Яростным и непреклонным воинством стояли мы перед бледным, пустым наследием моего отца, Варгога Геснера. Отец… орсимер, который ничего не сделал в жизни, только возился со своими лошадьми в долине и даже ни разу не ходил в поход на вражеские земли! Тьфу, величайший позор как для меня, так и для деда.

Невольно поморщившись, я вынужден был дополнить:

— Конечно, Варгог не раз защищал свои табуны от набегов других кланов, и защищал достойно — с благородной яростью и превосходным умением. Но того и следовало ожидать от воина нашей, крогнарской, крови. Тебе это известно — ведь ты, истинный бог, покровительствующий нам, могучий Малакат, самый яростный из всех, будь то аэдра или даэдра!

Верно… Другие кланы позорно звали его Тринимаком, почитая как справедливого и честного, но лично я готов склонить голову лишь перед силой, яростью и мощью! Никак не перед какой-то справедливостью, которой иные народы тыкают в лицо, как священным символом.

— К счастью, хоть что-то Варгог сумел сделать правильно — обучил меня, своего сына и наследника, искусству боевой пляски. Ни много ни мало, но ныне я — один из сильнейших воинов клана, и мой клинок из Чёрного Дерева не знал себе равных. Конечно, управу можно найти на кого угодно, но я владею и копьём, и булавой, и секирой.

На миг мне почудилось, что в глазах статуи мелькнул вопрос.

— Щит? Нет, это для трусов. Лук со стрелами тоже. Воин клана Крогнар никогда не замарает руки, взявшись за подобное. Знай это, Малакат! Но настоящее оружие… ближнего боя… вот здесь я и правда не имею себе равных. И отец… ха-а… отец обучил меня этому.

Пожевав губы, ловко избегая при этом заострённых клыков, торчащих поверх них, я продолжил:

— Но всё равно — именно такого обучения и следовало ожидать от всякого отца в клане Крогнар. Я не вижу здесь особого повода для гордости. В конце концов, боевые пляски — лишь приготовления. Славу обретают после — в поединках, набегах, вечном кровопролитии родовых распрей.

Верно. Я не буду жить, как отец. Я не стану тратить годы впустую. Нет, я пойду по стопам деда. И куда дальше, чем кто-либо ожидает! Слишком долго слава клана обреталась лишь в прошлом. Из-за главенства среди орочьих племён разного сброда, которые почитают Тринимака, а не могучего Малаката, размякли даже крогнарцы. Ямарз повторял это не раз, когда его кости болели от старых ран, а стыд за сына жёг душу огнём.

— Мы вернёмся к старым обычаям, Малакат. И я, Драгар Геснер, поведу всех. Со мной Болдог Толсон и Меграс Лурц. Все мы входим в первый свой год обретения шрамов. Мы совершали подвиги. Убивали врагов. Крали коней. Передвигали камни в очагах рашасов и джисалов. А ныне, с восходом новых лун, в год твоего имени, Малакат, мы будем ткать свой путь к Фолкриту. Чтобы перебить живущих там мужчин, женщин, детей и скот. Всех до последнего.

Я стоял на коленях, склонив голову перед образом бога, грубо выбитом в скале. И он следил за мной. Я знал это! Он и его образы, его слуги, меньшие даэдра, аэдра — все. Все они смотрели на меня с надеждой и ожиданием. Ведь никто из моих соклановцев не преклонял колени перед ними, чтобы дать такие смелые обеты.

В глубине души я подозревал, что нынешние кланы орсимеров уже не те, что были раньше. Люди и эльфы не пытались вторгнуться в наши земли уже сотни лет. Даже торговцы или странники — никто не приходил в орочий стан. Да и мы, чего уж, уже не взирали за границы своих территорий с тёмной алчностью, как бывало в прежние времена. Последним в набег на чужие земли ходил мой дед, Ямарз. Он отправился к далёкому Фолкриту, что располагался за дальним горным хребтом, где ютились, точно подгнившие грибы, фермы да сновали, словно мыши, мелкие жалкие людишки. Норды. Говорят, они более сильные, нежели иные расы. Чем бретонцы или меры. Но, по мне, все мелкие, жалкие и слабые. Как дети.

— В те времена, по словам деда, Фолкрит, стоящий возле большого озера, состоял из десятка домов и пары больших ферм из полудюжины строений. Сейчас, надеюсь, их стало побольше. Три, может, даже четыре фермы. Бойня, которую устроил там Ямарз, померкнет перед моей яростью! Ну и Болдога с Меграсом. В том я клянусь, любезный Малакат. И я устрою тебе такой пир свидетельств, какой ещё никогда не чернил землю этой поляны! Такой, что даст тебе столько сил, что, быть может, ты вновь станешь ходить среди нас во плоти, даритель смерти для всех наших врагов.

Оскалившись, я высоко поднял руки.

— Я, Драгар Геснер, внук Ямарза Геснера, в том клянусь. И если сомневаешься, Малакат, знай, что мы выступим нынче же ночью. Поход начнётся с закатом. И как солнце всякого дня рождает солнце следующего, так будет оно взирать на трёх воинов клана Крогнар, что поведут своих боевых коней через перевалы в земли неведомые. И Фолкрит вновь, полсотни лет спустя, содрогнётся от поступи орсимеров.

Медленно подняв голову, я окинул взглядом изломанную скальную стену, всмотрелся в жестокое звериное лицо Малаката. Отверстия его глаз словно впились в меня, отчего на миг даже показалось, будто в чёрных провалах мелькнула жадная радость. Да нет — наверняка мелькнула! Так я и скажу Болдогу и Меграсу. И Тришне, чтобы она произнесла своё благословение.

Благословение Тришны…

Закрыв глаза, я явственно представил её холодный вид и эти слова. Как это будет? Нечто вроде: «Я, Тришна, которая ещё не обрела родового имени, благословляю тебя, Драгар Геснер, на буйный набег. Да сразишь ты множество врагов. Да наполнят их крики твои сны. Да распалит их кровь твою ярость. Да следует пламя по пути твоей жизни. Вернись ко мне с тысячей смертей на душе и возьми меня в жёны».

Может, именно так она и скажет. И это будет первое, зато недвусмысленное проявление её приязни. Ко мне, не к Меграсу — с ним Тришна лишь играла, как всякая незамужняя девушка, сугубо для развлечения. Разумеется, её Ночной Нож остаётся в ножнах, ибо Меграсу не хватит холодного честолюбия — сам он, наверно, станет отрицать этот недостаток, но правда в том, что он не ведёт других, лишь следует, а Тришне этого мало.

Нет, она будет принадлежать мне. И когда я вернусь… Это станет торжеством, ещё одной наградой за набег на Фолкрит. Возможно, высшей наградой. Для меня и только для меня обнажит Тришна свой Ночной Нож.

«Да сразишь ты множество врагов. Да следует пламя по пути твоей жизни», — мелькнули ритуальные слова в моей голове.

— Так и будет, — хмыкнул я, а потом поднялся. Ни единое дуновение ветра не коснулось листвы окружавших поляну берёз. Воздух казался тяжёлым — долинный воздух, который поднялся в горы следом за солнцем, а теперь, на закате, замер на поляне перед старой каменной статуей. Точно дыхание богов, что вскоре просочится в рыхлую землю.

Я был уверен, что Малакат был здесь, совсем рядом — как и прежде, под каменной кожей своего изваяния. Его призвала мощь моих клятв, обетование возвращения к славе. Здесь же парили и самые выдающиеся вожди и шаманы прошлого, лики которых нанесли на подножие статуи уже позже. Все они стали блистательными представителями его свиты: Дерекс Тихий Шорох, Леснар Кровавый Охотник, Арузал Сокрушитель, Яртон Гигант, Кереба Злобная, Крига Невидимая — все пробудились вновь и жаждали крови.

А я лишь ступил на этот путь. Лишь начал двадцатый год жизни, стал наконец истинным воином. Я слышал древнейшие слова, шепотки о том Единственном, кто объединит орков, свяжет все кланы и поведёт в долины, чтобы начать Великую Войну. В этом шёпоте — голос обетования, и этот голос — мой.

Невидимые птицы приветствовали сумерки. Болдог и Меграс ждали меня в деревне. И Тришна — молчаливая, но хранящая в сердце слова, которые обязательно мне скажет.

Ха-ха, Меграс будет в ярости!

***

Алтарь Малаката, взгляд со стороны

После того как Драгар Геснер ушёл, область тёплого воздуха ещё долго держалось на поляне. На мягкой рыхлой земле по-прежнему виднелись отпечатки коленей и кожаных башмаков орка, а угасающие лучи солнца очерчивали жёсткие лики статуи. Всё казалось обыденным, вплоть до строго отмеренного момента.

Поляну окутал сумрак.

Статуя ожила и открыла глаза. Миг — и камень обратился жёсткой тёмной плотью, после чего могущественный даэдра сошёл с пьедестала. Лики у его подножия засветились, и шесть ду́хов составили ему компанию. Нематериальность практически сразу обрела форму, и шесть могучих вождей и шаманов заняли своё место в тени бога.

Малакат усмехнулся. Мольбы его верного последователя оказались столь искренними, столь свирепыми, что этого хватило, дабы он сам вышел из чертогов Плана, называемого Забвением.

Безусловно, даэдра был осторожен. Это место — его личный алтарь у крайне отдалённых от цивилизованного мира орочьих племён. Здесь никто не сумеет его найти: ни «горячо любимые» сородичи — иные Принцы даэдра, ни аэдра, ни великие архимаги или искуснейшие следопыты. Нет, здесь он мог выходить в мир инкогнито.

Жаль, что «выход в мир» проходил с такими ограничениями! Сила Малаката была велика, но ныне, здесь и сейчас, он мог использовать едва ли сотую её часть. Но таковы законы Мундуса, созданного первородными Эт’Ада, нарушить которые, пожалуй, было можно, но больно уж серьёзные кары светили за подобное.

Невольно Малакат вспомнил последнего, кто устроил Нирну столько проблем — Мерунеса Дагона, одного из сильнейших Принцев даэдра, который несколько раз вторгался в Нирн, желая присоединить его к своему Плану. Его недавняя, по меркам даэдра, выходка, получившая название «Кризис Обливиона», привела к тому, что Принц даэдра едва не погиб, с позором отступив на свой План — Мёртвые Земли.

Невольно Малакат вспомнил горячие споры других Принцев даэдра, на которых участвовал и сам. Они обсуждали, следует ли оказать Мерунесу помощь или, напротив, добить его. Так ничего и не решив, все разбрелись по своим делам.

«Изначально не стоило ожидать чего-то большего, ведь собрание инициировал Шеогорат», — подумал Малакат и передёрнулся, вспомнив Принца Безумия.

Сумрак сгущался, а семеро неподвижно и безмолвно стояли на поляне. Вожди и шаманы ждали, пока заговорит их владыка, но он не спешил. Присутствие в мире смертных было для него острым, животным наслаждением, пусть оно и ограничивалось этой поляной.

«Но скоро, очень скоро я смогу обойти это досадное ограничение!» — прикинул даэдра, который считался среди остальных Принцев не слишком опасным или умным. Малакат признавал это. Он знал, что не сравнится могуществом с тем же Мерунесом Дагона (даже с учётом того, что тот всё ещё не восстановился после сокрушительного поражения), не сравнится умом с Хермеусом Морой или хитроумием с Шеогоратом. Но и у него имелись свои сильные стороны. Без них он бы никогда не поднялся так высоко.

— Драгар Геснер силён, но глуп, — наконец заговорил Малакат.

— Вы сомневаетесь, владыка? — первой задала вопрос Крига Невидимая.

— Конечно, сомневается, — тут же заметил Дерекс Тихий Шорох. Голос его был хриплым, шея несла следы верёвки. Когда-то, ещё при жизни, Дерексу пришлось повисеть в петле. — Иначе он не сказал бы так, как сказал.

— Значит, вы используете… «его»? — уточнил Арузал Сокрушитель.

«Его». Это было именно то преимущество Малаката, его козырь, который он истово берёг от других даэдра и особенно аэдра. Душа человека из другого мира, которую Малакату повезло однажды обнаружить на своём Плане Забвения. Ошибка мироздания или таинственный подарок судьбы? Принц не рассуждал, а использовал. Он в должной мере изучил эту душу, представляющую маленький, но яркий огонёк, быстро осознав, насколько же она уникальна. Не просто душа какого-то человека, прибывшего из другого мира, но душа, прошедшая Истинный Хаос, отделяющий миры друг от друга.

Именно тогда Малакат осознал, сколь же велика Вселенная. Астральные миры, где обитали аэдра и даэдра — лишь микроскопическая пылинка в бесконечном океане Хаоса. И в нём, как и в любом хаотичном беспорядке, рано или поздно образуются островки порядка. Именно из одного такого и прибыла душа.

Душа, которая прошла Хаос и не растворилась в нём.

Попытки изучить неведомое нечто провалились почти сразу. Малакат осознал лишь то, что душа умела адаптироваться к любым попыткам повлиять на неё. Вот как она устояла перед Хаосом! Адаптировалась! И потом адаптировалась к попыткам изучить себя магией.

Но всё-таки Малакат успел кое-что понять. И то, что он понял, потрясло его. Долгие дни Принц даэдра сидел на своём троне, силясь осознать увиденное. А увидел он осколки будущего. Каким-то образом Хаос или нечто другое показало душе будущее Нирна, одного из миров Мундуса. И знания о событиях, которые там происходили, легко могли изменить расклад всего. Смести аэдра и даэдра с их престолов, возвысить новых героев и богов, начать новую эру.

И он, Малакат, первый об этом узнал.

Чего стоит одно лишь возвращение драконов!

Малакат ещё трижды пробовал изучить память души, но с каждым разом получалось всё хуже. Просматриваться перестали даже образы. Душа адаптировалась под его попытки «взлома» и обретала некую… сопротивляемость? Магия Принца даэдра действовала на неё едва-едва, и было очевидно, что вскоре душа прекратит реагировать вовсе. Тогда Малакат перестал. Он желал оставить себе хотя бы тень контроля.

Некоторое время Принц даэдра думал поглотить душу, чтобы приобрести чужую способность к адаптации, а также полную память о будущем, но… вовремя остановил самого себя. А что, если чужая душа адаптирует уже его самого?! Смех, который вызвала эта мысль, очень быстро прошёл, стоило лишь припомнить, через что этот маленький огонёк УЖЕ прошёл. Кто знает, на что ещё он способен?

И тогда Малакат задумал другое. Душа станет его Чемпионом, а со временем — кто знает — может, и верным союзником? Принц даэдра очень нуждался в таковых, но ничего по-настоящему легендарного не попадало в его руки. Материал был в лучшем случае годным. Но это…

Малакат понимал, что рискует. По тем немногим обрывкам памяти, которые он сумел извлечь из души, он знал, что в ближайшее время Скайрим, а потом и весь Тамриэль погрузится в хаос. Вначале гражданская война, потом и вернувшийся из небытия сын Акатоша — дракон Алдуин — силой сравнимый с богами. Но вселенная не терпит перекосов, а потому ответит соответствующе, создав довакина — борца с драконами.

Всё это приведёт к чудовищной мясорубке. Сотни тысяч жертв войны и разрухи. Идеальный момент, чтобы половить рыбку в мутной воде!

«И вырастить своего Чемпиона».

Алтарь Малаката, взгляд со стороны

Пока Малакат думал, его свита вовсю препиралась друг с другом. Кто-то был полностью за то, чтобы погрузить чудесную душу иномирца в «сосуд», представляющий собой тело Драгара Геснера, другие же были против.

— В конце концов, душа у повелителя уже давно. Что мешало ему погрузить её в деда Драгара, Ямарза? Он тоже подходил! — рыкнула Кереба Злобная.

— И отправить его в мир, где в тот момент не происходило ровным счётом ничего интересного? — гулко рассмеялся Яртон Гигант. — Чем бы занимался Ямарз? Земледелием? У Варгога было больше шансов, он мог направиться в Тамриэль во времена Великой Войны, участие в которой могло очень много нам дать, но Варгог предпочёл другую жизнь. Теперь пришёл черёд Драгара. Как раз и события подходящие. Гражданская война в Скайриме и ожидаемое воскрешение Алдуина. Внимание всех аэдра и даэдра сосредоточится на довакине. Каждый будет пытаться склонить его на свою сторону, и никто не заметит на его фоне истинное сокровище, которое прогнёт под себя целый мир, — Чемпиона Малаката! Он возвысит господина над всеми! Даже этой чёртовой Боэтией!

— Не произноси вслух имя Принца Предательства. Даже здесь, на этой поляне, оно может привлечь чужое внимание, — прошипел Дерекс Тихий Шорох.

Малакат едва подавил дрожь ярости. Боэтия была той, кто в каком-то роде переродила его. Да-а… когда-то его звали Тринимак, и он был аэдра. Однако шашни с Боэтией, которая была его любовницей и союзницей, привели к логичному итогу. К предательству и удару в спину. Как итог аэдра Тринимак обратился в даэдра Малаката. И не то чтобы слишком уж сильно был этому рад.

— Господин, — тихий голос Криги Невидимой нарушил его мысли. — Вы… правда уверены, что внук Ямарза — подходящий разумный? Что он действительно проложит вам путь к свободе, возвышению и власти?

— Да, — коротко рыкнул Малакат.

Вожди и шаманы переглянулись. Принц даэдра ощутил их сомнения. В обычном случае он бы просто приказал свите делать то, что считает нужным, но сейчас ощутил потребность объяснить свои мысли.

«Наверное, я и сам не до конца уверен, — осознал Малакат. — Поэтому желаю, дабы остальные поддержали меня. Глупо! Недостойно Принца даэдра!»

— Даже если чужая душа не достигнет успеха, она создаст дополнительный хаос в мире. И об этом знаем только мы. Так же, как и о будущем. Пусть смутно, пусть лишь обрывки, но знаем. Об Алдуине. О войне Братьев Бури и Империи. Об убийстве императора Тита Мида Второго. О приходе Мирака и его хозяина, Хермеуса Моры. О появлении Древнего Свитка. О возвращении клана Волкихар. О нахождении Ока Магнуса… Мы обязательно воспользуемся этим.

— То есть, если Драгар нас разочарует…

— А что же душа? Неужели она…

— Я сохранил над ней власть. Временную, к сожалению, ведь на своём пути Драгар Геснер непременно столкнётся с могучими силами, продолжит совершенствоваться и адаптироваться. Но если он не справится и погибнет в ближайшее время, этой власти хватит, дабы вернуть чужую душу на План Забвения. Тогда просто начнём сначала. С ребёнка Меграса во чреве Тришны.

— И ждать ещё двадцать лет, — вздохнула Кереба Злобная.

— Двадцать лет — это ничто… — процедил Леснар Кровавый Охотник.

— Ничто и всё! Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, — оскалилась Кереба.

Малакат посмотрел на орчиху, когда-то получившую столь подходящее ей имя. Вспомнил о тех наклонностях, что пробуждались в ней в форме волка, ведь та была оборотнем. Вспомнил о голоде, когда она рвала и пожирала во имя его. Это и привело её к смерти. Когда-то давным-давно.

— Я всё решил, — произнёс Принц даэдра, и остальные, уловив едва слышную смену интонации, тут же преклонили колени, осознав, что момент, когда можно было спорить и высказывать своё мнение, прошёл. — Мы воспользуемся душой иномирца. Хватит держать её в тайнике, надеясь на чудо. Чудо случится лишь тогда, когда для него есть все остальные условия. А потому, как только мы вернёмся на План Забвения, вы все получите приказы и приступите к их немедленному исполнению. К моменту появления Алдуина у нас всё должно быть готово.

— Будет исполнено, владыка, — подобострастно сказал Арузал Сокрушитель.

— В конце концов, будущий Чемпион уже ведёт за собой два десятка душ, — пробормотал Яртон Гигант, будто утешая сам себя. — Причём душ орков.

— Верно, — снисходительно кивнул Малакат. — Вспомните: Ямарз ушёл в поход один. У Драгара — два могучих спутника. Если он умрёт, останутся Болдог или Меграс.

— Меграс слишком умён, — проворчала Кереба. — Весь в Ямарзова сына, своего дядю. Хуже того, устремления его — лишь для него самого. Притворяется, будто следует за Драгаром, а сам таит кинжал у него за спиной.

— А я — за спиной у них всех, — зло провозгласил Малакат. — Заканчиваем, пора приступать к работе. И да, Кереба, следи за ребёнком во чреве Тришны.

— Она уже пьёт молоко из моей груди, — усмехнулась Кереба.

— Девчонка? — скривился Малакат.

— Лишь по плоти. То, что я создам внутри, не будет ни девочкой, ни ребёнком.

— Хорошо, — кивнул Принц и поднял руку. В ней появилась светящаяся точка души. Могучий орочий бог дунул на неё, отчего искорка моментально полетела вперёд, словно семечко одуванчика. Тонкая незримая духовная нить, которую Малакат накинул на Драгара, не даст душе ошибиться. В самое ближайшее время молодой орк ощутит, что меняется. А там…

«Там и будем смотреть», — подумал Малакат и вернулся на постамент. Духи остальных орков вновь стали бестелесными, потом втянулись в вырезанные на камне лики. Сам Принц, приняв прежнюю позу, обратился в камень. Внешне. На самом деле же его суть устремилась на свой План — готовиться к будущим событиям, о которых хоть что-то знал лишь он один.

Семь фигур исчезли в миг, когда первые звёзды мигнули на небе. Мигнули и уставились вниз на поляну, где не было никаких богов или ду́хов. Никогда не было никаких богов или ду́хов.

***

Гортанный рык сам собой вылетел изо рта. Что-то попало сразу в оба глаза. Какая-то прокля́тая пыль. Остановившись, начал тереть глаза руками и пытаться проморгаться. Почти минута ушла на такую ерунду. Благо, что никого поблизости не было, иначе провалился бы под землю от позора.

— Надеюсь, глаза не покраснели? — сам себя спросил я, а потом пожал плечами. Плевать. Никто не станет думать, что могучий Драгар Геснер плакал где-то в кустах.

Последняя мысль вызвала смех, который окончательно смыл дурацкие мысли, так что я направился дальше.

Вскоре показалась родная деревня, раскинувшаяся на каменистом берегу реки Шукали. Ледяной горный поток рассекал поросшую хвойным лесом долину и мчался дальше, к далёкому морю. Взгляд привычно зацепился за стены домов на каменных фундаментах, сложенные из грубо обтёсанных кедровых брёвен, их покатые камышовые крыши давно покрылись мхом. Вдоль берега стояли тонкие рамы, на которых сушилась рыба. В ближайшем лесу некоторые участки расчистили и превратили в поляны для выпаса лошадей.

За деревьями сверкнули размытые туманом огни. Похоже, возвращался поздний патруль.

«Хотя от кого нам обороняться? Клан уже давно никто не пробовал на зуб», — зло подумал я, проходя мимо отцовского табуна лошадей в дюжину голов, стоявших — беззвучно и неподвижно — на ближайшей поляне. Опасность грозила животным лишь от редких (чересчур редких!) набегов, ведь это были породистые боевые кони, и горные волки уже давно не пытались охотиться на столь грозных противников. Иногда из горной берлоги спускался голодный белый медведь, но обычно это происходило во время нереста лосося, и зверям не было нужды нужды бросать вызов боевым коням, собакам и бесстрашным воинам.

В конюшне отец чистил Урагана, нашего лучшего коня. Даже на расстоянии я почувствовал исходивший от скакуна жар, хотя тот казался лишь чёрным пятном во тьме.

— Стремительный всё ещё ходит неосёдланный, — проворчал я. — Ты что, совсем ничего не сделаешь для родного сына?

Но Варгог продолжил чистить Урагана, словно и не услышал моих слов.

— Я тебе уже говорил, — наконец сподобился он. — Стремительный слишком молод для такого странствия…

— Но он — мой, и поэтому я на нём поеду! — раздражённо бросил я ему.

— Нет. Ему недостаёт независимости, и он ещё не скакал вместе с конями Меграса и Болдога. Так ты только всадишь ему шип в узду.

— Так что же, мне пешком идти? — ехидство напополам с возмущением сами собой вырывались изо рта.

— Я дам тебе Урагана, сын. Я взнуздал его и выгонял рысью. Иди и собирайся. Быстро, пока он не слишком остыл.

Я замер, потрясённо замолчав. Несколько мгновений ушло, чтобы в должной мере осознать сказанное Варгогом. Наконец, я развернулся и зашагал к дому. Отец повесил мой заплечный мешок на столбе у входа, чтобы не пропитался влагой. Меч из Чёрного Дерева вместе с перевязью висел рядом. Я вытащил его и проверил. Клинок был тщательно смазан маслом. На глаза попался свежий, заново нарисованный боевой герб крогнаров.

Убрав меч в ножны, я приладил перевязь на плечи так, чтобы обтянутая кожей двуручная рукоять торчала за левым плечом. Мешок поедет на плечах Урагана, привязанный к ремням так, чтобы бо́льшая часть веса приходилась на колени.

В отличие от немощных людишек и слабаков эльфов, орсимеры скачут на конях без седла, чтобы основной вес оказался сразу за плечами животного. Среди трофеев, ранее добытых у людей, в том числе и из ферм подле Фолкрита (включая и его), были и сёдла, которые, если пристроить их на спину лошади, давали явное смещение веса к крупу. Но истинному боевому коню негоже нагружать задние ноги, ведь он должен быстро и сильно лягаться. А воину, в свою очередь, следует защищать шею и голову своего скакуна — мечом, а если придётся, предплечьями в наручах.

Закончив, я вернулся в конюшню, где ждали Ураган и отец.

— Меграс и Болдог ждут тебя у брода, — сказал Варгог.

— А Тришна? — тут же спросил я.

Выражение лица отца не изменилось, ответ прозвучал ровно и спокойно:

— Когда ты отправился к лику Малаката, Тришна дала своё благословение Меграсу.

— Она благословила Меграса?

— Да.

— Похоже, я её недооценил, — негромко проговорил я, хотя горло сжала непривычная судорога.

— Это легко, она ведь женщина, — промолвил он.

Мотнув головой, я натянул на лицо привычный оскал.

— А ты, отец? Благословишь меня?

Но он лишь передал повод и отвернулся.

— Ямарз тебя уже благословил. Удовлетворись этим.

— Ямарз — не мой отец! — воскликнул я.

В темноте Варгог помолчал, подумал, затем сказал:

— Верно. Не он.

— Так ты благословишь меня? — подался я вперёд.

— Что ты предлагаешь мне благословить, сын? Малаката, который на самом деле защитник аэдра, Тринимак? Славу, на деле пустую? Думаешь, я буду рад тому, что ты устроишь бойню среди крестьян, их жён и детей? Возрадуюсь трофеям, которые привяжешь к поясу? Мой отец, Ямарз, до блеска полирует свою молодость, ибо таковы его годы. Каким было его благословение, Драгар? Он пожелал, чтобы ты превзошёл его подвиги? Сомневаюсь. Подумай над его словами хорошенько, и, сдаётся мне, ты поймёшь, что ему они несут больше чести, чем тебе.

— «Ямарз, Первопроходец Пути, по которому ты пойдёшь, благословляет тебя в дорогу». Такими были его слова, — жёстко сказал я.

Отец опять помолчал, а когда заговорил, я почувствовал в его голосе мрачную усмешку, которой не мог увидеть во мраке.

— О чём я и говорил.

— Мать благословила бы меня! — сорвался я.

— Как и следует матери, — бросил Варгог. — Но с тяжёлым сердцем. Иди, сын. Спутники ждут тебя.

С рычанием я взлетел на спину коня. Ураган качнул головой, почуяв непривычного седока, и фыркнул.

В темноте послышались слова Варгога:

— Он не любит возить гнев. Успокойся, сын.

— От боевого коня, который боится гнева, нет никакого проку. Придётся Урагану усвоить, кто теперь на нём скачет.

Я чуть отодвинул ногу и лёгким ударом повода заставил коня развернуться на месте. Затем одним движением руки пустил его вперёд по тропе.

Вдоль дороги к деревне возвышались четыре кровавых столба: каждый — в память о принесённых в жертву братьях и сестре. Моих братьях и сестре. Таков обычай.

В отличие от других, отец не стал украшать столбы, только вырезал знаками имена своих трёх сыновей и одной дочери, нашедших свою смерть и ушедших в царство Малаката, затем окропил древесину родовой кровью, которую смыл первый же дождь. Вместо кос, что обычно обвивали столб высотой в человеческий рост и скрывались под украшенным перьями убором, старое дерево обнимали лозы, а плоскую верхушку пятнал птичий помёт.

— Даже здесь ничего не сделал правильно, — раздражённо сплюнул я.

Конечно же, я считал, что память родных требует большего, а потому решил хранить их имена на губах, когда ринусь в атаку, чтобы убивать врагов под звук их имён, сотрясающих воздух. Это правильно. Это достойно. Когда настанет час, мой голос станет их голосом, мой вопль — их воплем. Слишком долго они страдали от пренебрежения родного отца.

Тропа расширилась, по бокам появились старые пни и низкий можжевельник. Впереди мелькали проблески очагов, в дыму проглядывали очертания низких конических домов. У одного из очагов ожидали два всадника. Рядом третья пешая фигура куталась в меха. «Тришна, — осознал я. — Благословила Меграса Лурца, а теперь пришла проводить».

Я подъехал к ним медленной рысью. Я предводитель, и это всем должно быть ясно. В конце концов, это меня ждали Меграс и Болдог, это я из нас троих ходил к алтарю Малаката. Тришна благословила подчинённого. Может, я слишком высокомерно себя вёл? Но таково бремя властителей. Она должна была это понять. Глупость какая-то.

Я остановил коня перед ними, не говоря ни слова, лишь заново оценивая взглядом.

Меграс был крупным орком, хотя и не таким высоким, как я или даже Болдог. Было в нём что-то от медведя… Более того, он сам это понимал и даже по-своему гордился. Сейчас Меграс повёл плечами, словно разминал их перед дорогой, и ухмыльнулся.

— Смело начинаешь, брат, — пророкотал он. — Украл коня у собственного отца.

Раздражение едва не вылилось в голос, но в последний миг что-то сдержало его. Глаза снова закололо, будто удерживая от необдуманных слов.

Резко протерев их, я открыл рот и вместо порции брани выдал то, о чём даже не думал ранее:

— Я не украл его, Меграс. Варгог дал мне разом Урагана и своё благословение.

Ложь. Но во благо.

«Действительно, — подумалось мне. — Предводитель не может всегда говорить правду. Иногда он должен быть хитрее и изворотливее».

— Видно, это ночь чудес, — хмыкнул Меграс. — А Малакат тоже вышел из камня, чтобы поцеловать твоё чело, Драгар Геснер?

На этих словах Тришна прыснула.

Скрип зубов был прерван очередной мыслью:

«Если бы Малакат и вправду вышел на смертную землю, то застал бы в святилище лишь одного из нас».

«Истина!» — едва не взревел я, однако промолчал.

Колкость осталась без ответа. Вместо этого я медленно перевёл взгляд на Тришну. Что-то в груди требовало промолчать, но это было выше моих сил.

— Ты благословила Меграса? — спросил я её, желая, чтобы отец ошибся.

Та презрительно пожала плечами.

— Скорблю, — проговорил я, — что тебе не хватило отваги.

Девушка перехватила мой взгляд, и в её глазах внезапно сверкнула злобная орочья ярость.

С улыбкой я вновь обратился к Меграсу и Болдогу:

— Звёзды идут по небу. Поскачем же!

Однако Меграс не обратил внимания на ритуальные слова и вместо того, чтобы провозгласить традиционный ответ, проворчал:

— Дурно ты решил — срываться на ней из-за уязвлённой гордости. Когда мы вернёмся, Тришна станет мне женой. Если бьёшь её — бьёшь меня.

Я замер.

— Меграс, — глухо и ровно проговорил в ответ, — я бью того, кого пожелаю. Недостаток отваги расходится точно мор: может, её благословение легло на тебя проклятьем? Я предводитель. Лучше брось мне вызов сейчас, пока мы не уехали из дома.

Плечи Меграса напряглись, когда он медленно наклонился вперёд.

— Мою руку, — прохрипел он, — сдерживает не недостаток отваги, Драгар Геснер…

— Рад это слышать, — проскрипел я. — Звёзды идут по небу. Поскачем же!

Меграс нахмурился, когда я перебил его, хотел добавить что-то ещё, но передумал. Он бросил взгляд на Тришну и кивнул, словно беззвучно подтвердил какое-то тайное знание, затем нараспев ответил:

— Звёзды идут по небу. Веди нас, предводитель, к славе!

Болдог, молча и безо всякого выражения наблюдавший за происходящим, эхом повторил:

— Веди нас, предводитель, к славе.

Развернув коня, я направился вперёд. Оба воина двинулись следом. Путь наш лежал сквозь всю деревню. Старейшины племени не одобрили этого похода, так что я не был удивлён, что никто не вышел с нами проститься. Однако я знал: все слышат. И однажды все они пожалеют, что провожали в эту ночь лишь глухой тяжёлый стук копыт.

Дерьмо… Себе я мог признаться: очень уж хотелось, чтобы проводить пришёл хоть кто-то ещё, кроме Тришны. Даже дед не явился.

И всё же я чую: за нами следят. Видимо, боги. Сам Малакат из своего Плана, с огромного чёрного трона, взирает на нас. Так услышь меня, Малакат! Я, Драгар Геснер, убью для тебя тысячу людей! Тысячу душ возложу к твоим стопам!

Где-то рядом заскулила в тревожном сне собака, но так и не проснулась.

***

Окраина леса, взгляд со стороны

На склоне к северу от деревни, у самой кромки леса, стояли двадцать две фигуры. Они молча провожали взглядом Драгара Геснера, Меграса Лурца и Болдога Толзона. Словно призраки, они маячили во мраке среди деревьев ещё долго после того, как три воина скрылись из виду, скача по восточной дороге.

Всех их, урождённых крогнарцев, которых принесли в жертву богам, связывало с Драгаром, Меграсом и Болдогом кровное родство. На четвёртом месяце жизни каждого из них отдали Малакату: возложили на алтарь, отдавая дань своему неизменному покровителю. И по воле его каждый оказался в объятиях новой матери.

Они становились чадами Криги Невидимой, древней шаманки, единственной из свиты Малаката, у которой не было собственного клана. Оттого она, с позволения Принца даэдра, сотворила себе тайное племя из тех, кого отдали в жертву, ознакомила каждого с его родословной, чтобы связать с оставшейся в деревнях роднёй, и поведала об их особом призвании, предназначении, что принадлежало лишь им одним.

Она нарекла их своими Найдёнышами, и они сами называли себя лишь этим именем, именем их собственного тайного племени. Невидимо жили они среди родичей, и остальные орки даже не догадывались об их существовании. Найдёныши знали, что кое-кто мог что-то заподозрить. Например, Варгог, отец Драгара, который относился к памятным кровным столбам с пренебрежением и, может, даже с презрением. Такие орсимеры обычно не представляли настоящей угрозы, но порой, когда риск становился велик, приходилось идти на крайние меры. Как это случилось с матерью Драгара.

Двадцать два Найдёныша, которые стали свидетелями того, как начался поход трёх воинов, были кровными братьями и сёстрами Драгара, Меграса и Болдога, хотя никогда с ними не встречались — что, впрочем, сейчас малозначимо.

— Выживет лишь один, — произнёс старший брат Меграса.

— Мы будем ждать здесь, когда он вернётся, — пожала плечами сестра-близнец Болдога.

— О да.

Ещё кое-что объединяло всех Найдёнышей. Крига отмечала своих чад ужасным шрамом, срывала кожу и мышцы с левой стороны лица — от виска до челюсти, и поэтому их лица были плохо приспособлены к выражению эмоций. Черты слева навсегда изогнулись книзу, будто в вечном горе. Удивительным образом телесная рана лишила выразительности и голоса Найдёнышей, хотя, может, такое влияние оказала на них ровная, холодная речь самой Криги.

Поэтому слова надежды, лишённые живого чувства, казались им настолько лживыми, что их не стоило и произносить.

Выживет лишь один.

Возможно.

***

Клан Крогнар, взгляд со стороны

Когда за спиной Варгога открылась дверь, тот как раз помешивал рагу на огне. Одышка, шарканье, стук клюки о косяк. Затем — резкий вопрос, почти обвинение:

— Ты благословил сына?

— Я отдал ему Урагана, отец.

— Почему? — Ямарзу удалось вложить в одно-единственное слово и презрение, и отвращение, и подозрение.

Варгог так и не обернулся, но услышал, как его отец с трудом доковылял до ближайшего к очагу стула.

— Ураган заслужил свой последний бой, которого я бы уже не смог ему подарить. Вот поэтому, — ответил он.

— Так я и думал, — с натужным кряхтеньем Ямарз умостился на стуле. — Всё ради коня — не ради сына.

— Голоден? — спросил Варгог.

— Не откажу тебе в возможности проявить любезность.

Варгог позволил себе мимолётную горькую улыбку, затем потянулся за второй миской и поставил её рядом со своей.

— Он горы свернёт, — проворчал Ямарз, сверкая жёлтыми подпиленными клыками, — лишь бы ты хоть на соломинку сдвинулся.

— Драгар делает всё не для меня, отец — для тебя, — возразил Варгог.

— Он понимает, что лишь са́мой неслыханной доблестью можно добиться необходимого — искупления позора, которым стал для нас ты, Варгог. Ты — бесформенный куст меж двух высоких дубов, сын одному, отец второму. Поэтому он и потянулся ко мне, потянулся, а ты — дрожишь ли в холодной тени между мной и Драгаром? Зря, выбор у тебя всегда был.

Варгог наполнил обе миски и выпрямился, чтобы передать одну отцу.

— Шрам на старой ране ничего не чувствует, — сказал он.

— Бесчувствие — не доблесть, — рыкнул старый орк.

С улыбкой Варгог сел на другой стул.

— Расскажи мне, отец, как бывало прежде, о днях, что настали после твоего триумфа. Расскажи о детях, которых убил. О женщинах, которых зарезал. Расскажи о горящих домах, о вое волов и овец в пожарище. Хочу снова увидеть, как это пламя вспыхнет в твоих глазах. Повороши пепел.

— В последние годы, сын, я слышу в твоих словах лишь голос этой прокля́той женщины.

— Ешь, отец, чтобы не оскорблять меня и мой дом, — в голосе Варгога проскрежетал металл.

— Поем, — фыркнул Ямарз.

— Ты всегда был вежливым гостем.

— Верно.

До самого конца трапезы оба молчали. Затем Варгог отставил миску, поднялся, забрал миску у Ямарза, повернулся и швырнул её в огонь.

Старик широко распахнул глаза. Варгог сурово посмотрел на него:

— Ни один из нас не доживёт до возвращения Драгара. Мост между нами смыло. Если вновь придёшь к моему порогу, отец, я убью тебя.

Варгог протянул руки и силой поставил Ямарза на ноги, затем подтащил плюющегося старика к двери и без церемоний вышвырнул наружу. За хозяином последовала и клюка.

***

Мы ехали по узкой тропе, которая шла вдоль хребта. Тут и там старые оползни полностью скрыли дорогу и потащили росшие вдоль неё кедры и ели вниз — к долине. В таких местах смогли закрепиться лишь кусты и широколиственные деревья, что, впрочем, привело лишь к одному: проехать было трудно. В двух днях и трёх ночах пути отсюда лежал край лукдушей, с которыми мы, крогнары, враждовали больше всего. Многочисленные набеги и жестокие убийства опутывали кланы сетью вековой ненависти.

В голове возникла было мысль пройти сквозь них тайно, но я тут же отмахнулся от подобной глупости. Нет уж, я не намеревался скрытно пробираться по землям лукдушей. Клинком мести я желал прорезать кровавый след в ткани настоящих и воображаемых обид. Именно так — возвышенно и элегантно, ха-ха!

Ну и ещё я хотел привязать к своему имени два десятка новых орочьих душ — или даже больше. Это уж как получится.

Разумеется, мои спутники ожидали скрытного подхода. Я знал это, ведь нас было всего трое.

А вот хер там. С нами ещё был Малакат и вся его свита! Они наблюдали за нами, и мы покажемся во славе его имени и в крови. Грубо разворошим осиное гнездо, и лукдуши научатся бояться меня, Драгара Геснера.

Верно. Вначале они, а затем и обальды.

Толика странного, будто чуждого мне сомнения пролетела в сознании, но я лишь тряхнул головой. Сука! Даже в мыслях нет мне покоя!

«Хер с тобой, давай прикинем, как лучше это сделать…»

А это ещё что?! Спор с самим же собой?! Боевое безумие не должно было зацепить меня так рано!

Вздохнув, прикрыл глаза и пару секунд ехал молча.

Нет, всё хорошо. Просто… разговор с самим собой. Не спор. Да… не спор.

«Не спор», — подтвердил внутренний голос, на что я довольно кивнул. Всё просто замечательно.

Кони осторожно ступали по каменистой осыпи, оставшейся после недавнего обвала. Что поделать, прошлой зимой выпало много снега, больше, чем я мог припомнить за всю жизнь. Помню, старейшины рассказывали, что ещё до того, как был возведён алтарь Малаката, до того, как наши шаманы начали общаться с ду́хами и предками, до того, как мы разделились на кланы и ещё проживали в славном Орсиниуме (где бы он сейчас ни был), ду́хи, что правили народом и землёй, были сутью камня, плотью земли, щетиной и шерстью леса и дубравы, а дыханье их — ветром всякого времени года. Зима приходила и уходила с жестокими бурями высоко в горах, с дикими плясками ду́хов в их извечной войне друг с другом. Лето и зима были едины — неподвижны и сухи, но в последней являлось истощение, а в первом — ледяной хрупкий мир. Поэтому орки смотрели на лето с сочувствием к утомлённым битвою духам, а зиму презирали за слабость погибших бойцов, ибо иллюзия мира и покоя ничего не стоила.

Меньше десяти дней осталось до конца весны. Бури утихали, приходили всё реже. И хотя ныне уже никто не поклоняется и не общается с ду́хами или предками — зачем, если теперь нами правит Малакат? — иной раз я тайно воображал себя и своих спутников предвестниками последней бури. О да, наши мечи из Чёрного Дерева отзовутся на эхо древней ярости среди ничего не подозревающих лукдушей и обальдов.

Дорогу перегородил завал. Молча спешившись, мы быстро его разобрали. Тропа впереди вилась и уходила в неглубокую долину, где в ярком свете послеполуденного солнца открывался высокогорный луг.

За спиной прозвучал голос Меграса:

— Нам следует разбить лагерь на другом конце этой долины, предводитель. Коням нужен отдых.

— Видно, твой конь притомился, Меграс, — хмыкнул я. — Больно много ты пировал. Надеюсь, наш поход снова сделает из тебя настоящего воина. Слишком часто ты валялся на сеновале в последнее время.

А Тришна на тебе скакала.

Меграс рассмеялся, но больше ничего не сказал. Заговорил Болдог:

— Моему коню тоже нужно отдохнуть, предводитель. На этом лугу можно разбить удобный лагерь. Здесь водятся кролики, и я расставлю на них силки.

Секунду подумав, я пожал плечами.

— Значит, меня тянут к земле две тяжёлые цепи, а не одна. Как боевые кличи ваших желудков ещё не оглушили меня? Что же, будь по-вашему.

Разводить костёр было нельзя, поэтому пойманных Болдогом кроликов съели сырыми. В прежние времена это было бы рискованно: кролики часто разносили болезни, отчего можно было слечь с болью в животе или мощным поносом, однако Малакат и его благословение избавило орков от подобной проблемы. Боевое безумие, впрочем, по-прежнему поражало мой народ, но к сумасшествию ни еда, ни питьё не имели никакого отношения. Старейшины иногда говорили, мол, бремя, возложенное на того или другого орсимера Принцем даэдра, оказалось слишком тяжким. Разум должен быть силён, а силу обретают в вере. Для слабого орка, для того, кто поддался сомнениям, обряды и ритуалы становились клеткой, застенком, заключение в котором вело к безумию.

Мы сидели вокруг небольшой ямки, выкопанной Болдогом для кроличьих костей и потрохов, и почти не разговаривали за едой. Я сплюнул звериной кровью и посмотрел вверх. Небо померкло, и звёздное колесо вновь пришло в движение.

До ушей донёсся звук, с которым Меграс обгладывал кроличью кость. Лурц всегда заканчивал трапезу последним, ни кусочка не оставлял. Завтра небось будет обгладывать черепа.

Наконец, уже в сумерках, Меграс бросил кость в ямку и облизал пальцы.

— Я, — начал Болдог, видимо дожидавшийся этого момента, — обдумал дальнейший путь через земли лукдушей и обальдов. Нам лучше не выбирать дороги, которые выведут нас против чистого неба или голых скал. Потому нужно идти нижними тропами. Но они подведут нас ближе всего к стойбищам. Думаю, теперь стоит путешествовать не днём, а ночью.

— Ночью можно и напасть, — кивнул Меграс. — Передвинуть камни очага, украсть перья. Может, прибрать несколько душ спящих воинов.

— Если будем прятаться днём, не увидим дыма и не поймём, где расположены стойбища, — возразил я. — По ночам ветры переменчивы, они не помогут нам найти очаги. Лукдуши и обальды — не глупцы. Они не будут разводить огонь под природным навесом или у голых скал — отблесков пламени на камне мы не увидим. К тому же наши кони лучше видят днём и реже спотыкаются. Поскачем днём, — закончил я.

Пришлось немного доработать мой изначальный план, но мозги после посещения Малаката и во время дороги будто бы стали лучше соображать. Хех, это видно даже по вытянувшимся лицам двух этих клыкастых засранцев!

Некоторое время Меграс и Болдог молчали. Затем Лурц откашлялся:

— Это будет война, Драгар.

«Глупец! Именно этого я и хочу!»

«Но говорить столь открыто не нужно. Скажи…»

«Сам знаю!»

— Мы полетим через лес, точно эльфийская стрела, что меняет направление на каждом сучке, ветке и камне, — улыбнулся я. — Мы соберём ревущую бурю душ. Война? Да. Ты боишься войны, Меграс Лурц?

— Нас трое, предводитель, — осторожно возразил Болдог.

— Да, — кивнул я, — мы — Драгар Геснер, Меграс Лурц и Болдог Толзон. Я сражался с двадцатью четырьмя воинами и всех их убил. В боевой пляске я не знаю себе равных — будешь это отрицать? Даже старейшины говорили обо мне с почтением. А ты, Болдог, носишь восемнадцать языков у пояса. Тебе по силам разглядеть след призрака, услышать, как камешек упадёт в двадцати шагах. И Меграс. Во времена, когда мышцы твои ещё не заплыли жиром, разве не ты голыми руками сломал хребет одному джисалу? Не ты ли повалил наземь боевого коня? Жестокая ярость дремлет в тебе, и наш поход её разбудит. Будь на нашем месте иные три воина… да, им бы следовало проскользнуть по тёмным извилистым тропам, перевернуть камни в очагах, своровать перья да сломать шею-другую посреди лагеря спящих врагов. Такая слава достойна любого другого воина. Но нас? Нет. Ваш предводитель сказал своё слово.

Меграс взглянул на Болдога и ухмыльнулся:

— Давай поднимем головы и взглянем на звёздное колесо, Болдог Толзон, ибо мало таких зрелищ нам осталось.

Он смеет издеваться надо мной! Снова!

«Будь умнее…»

Я мотнул головой и медленно поднялся.

— Ты должен идти за своим предводителем, Меграс Лурц. Без лишних вопросов. Твоя трусость может отравить всех нас. Верь в победу, воин, или возвращайся домой.

Меграс пожал плечами и откинулся на спину, вытянув ноги в меховых сапогах.

— Ты — великий предводитель, Драгар Геснер, но глух к шуткам. Я верю, что ты сыщешь ту славу, которой ищешь, и мы с Болдогом воссияем рядом с тобой как меньшие луны, но всё равно воссияем. Для нас и того довольно. В этом можешь не сомневаться больше, предводитель. Мы здесь, с тобой…

— И оспариваете мою мудрость! — воскликнул я.

— О мудрости мы вообще ещё не говорили, — ответил Меграс. — Мы — воины, как ты и сказал, Драгар. И мы молоды. Мудрость — удел стариков.

— Верно, старейшин, — фыркнул я на его слова, — которые отказались благословить наш поход!

Меграс рассмеялся:

— Такова наша правда, и нам нести её в наших сердцах — неизменную и горькую. Но когда вернёмся, предводитель, мы увидим, что эта правда изменилась за время нашего отсутствия. И окажется, что благословение всё же было дано. Подожди, сам увидишь.

Я ощутил, как глаза сами собой широко распахнулись.

— Старейшины солгут? — удивлённый голос прозвучал словно со стороны.

— Разумеется, солгут. И потребуют от нас признать эту новую правду, и мы признаем — должны признать, Драгар Геснер. Слава нашего успеха должна сплотить народ — жадно хранить её лишь для себя не просто глупо, но смертельно опасно. Подумай об этом, предводитель. Мы вернёмся в деревню лишь со своими рассказами. Да, конечно, мы принесём какие-то трофеи в подтверждение своих слов, но если мы не разделим с ними славу, старейшины позаботятся о том, чтобы наши рассказы познали яд недоверия.

— Недоверия? — переспросил я.

— Да, — кивнул Меграс. — Они поверят, но лишь если смогут приобщиться к нашей славе. Поверят, если мы, в свой черёд, поверим им — уверуем в изменённое прошлое, в не данное благословение, ставшее данным, в то, что вся деревня провожала нас в поход. Все до единого пришли, так они скажут и в конце концов сами в это поверят, запечатлят эту сцену в памяти. Тебе по-прежнему непонятно, Драгар? Если так, лучше нам больше не говорить о мудрости.

«Не лезь на рожон, оставь словесные игры, в них он лучше тебя…»

— Орсимеры презирают путь обмана! — прорычал я.

Меграс некоторое время молча разглядывал меня, затем кивнул:

— Верно. Всё так.

Болдог забросал ямку землёй и камнями.

— Пора спать, — сказал он, поднимаясь, чтобы ещё раз проверить стреноженных коней.

Я тем временем смотрел на Меграса. Ум у него — точно эльфийская стрела в лесу, но поможет ли это ему, когда мы обнажим клинки и со всех сторон зазвучат боевые кличи? Вот что бывает, если мышцы зарастают жиром, а к спине прилипает солома! Умение биться словами ничего тебе не даст, Меграс Лурц, разве что язык твой не так быстро высохнет на поясе лукдушского воина.

С этой мыслью я направился спать, чтобы утром проснуться немного другим.

***

— Не меньше восьми, — пробормотал Болдог. — И, скорее всего, один из них юнец. Два очага. Они убили здорового белого медведя и несут добычу.

— Значит, они зазнаются, — кивнул Меграс. — Это хорошо.

— Почему? — непонимающе нахмурившись, уставился я на Меграса.

— Нужно знать мысли врага, предводитель. Они чувствуют себя непобедимыми, это делает их беспечными. Есть у них кони, Болдог?

— Нет. Белые медведи уже знают, что значит конская поступь. Псы же… если они и брали их на охоту, то ни один не выжил.

— Ещё лучше, — усмехнулся Меграс.

Некоторое время назад мы спешились и теперь сидели на корточках у самой кромки леса. Болдог уходил вперёд, чтобы разведать расположение лагеря лукдушей — прокрался по высокой траве так, что ни один лист не шелохнулся.

Солнце сияло высоко в небе, в сухом, горячем воздухе — ни ветерка.

— Восемь, — проговорил Меграс и ухмыльнулся. — И юнец. Его нужно убить первым.

«Чтобы выжившие были опозорены, — понял я. — Он считает, что мы проиграем».

— Оставьте его мне, — сказал я. — Брошусь в атаку и окажусь потом на другой стороне лагеря. Все выжившие воины обернутся ко мне. Тогда в бой вступите вы двое.

Болдог удивлённо моргнул.

— Ты хочешь, чтобы мы ударили в спину?

— Да, чтобы уравнять численность. Затем каждый вступит в свой равный поединок, — пояснил я.

— В атаке будешь уклоняться и пригибаться? — спросил Меграс. В глазах его появился блеск.

— Нет, я буду бить, — жёстко ответил я.

— Тогда они остановят тебя, предводитель, и ты не сможешь добраться до другого конца лагеря, — возразил он.

Слабак!

— Меня не остановят, Меграс Лурц, — процедил я.

— Их девять.

— Тогда узри, как я спляшу.

— Почему нам не поскакать на конях, предводитель? — вмешался Болдог.

— Я устал от разговоров. Следуйте за мной, но не спешите.

Меграс и Болдог обменялись взглядами, затем Меграс пожал плечами.

— Мы станем тебе свидетелями, — только и сказал он.

Отстегнув меч из Чёрного Дерева, я обеими руками взялся за обтянутую кожей рукоять. Несмотря на название, древесина была скорее тёмно-багровой, чем чёрной. Блеск масла создавал иллюзию, что боевой знак парит от клинка на длину пальца. Кромка казалась прозрачной там, где загустело втёртое в волокна смоляное масло. На лезвии не было ни единой зарубки, лишь волнистые углубления там, где сами собой затянулись следы прежних битв, ибо Чёрное Масло помнило прежнюю свою форму и не терпело повреждений. Подняв перед собой меч, я скользнул в высокую траву и, ускорив шаг, вошёл на бегу в боевую пляску, в состояние берсерка, полное ярости, злобы и силы.

Добравшись до кабаньей тропы, которую указал Болдог, я пригнулся и ступил на плотно утоптанную землю, не сбившись с шага. Широкое листовидное остриё словно вело меня вперёд, прорезало свой собственный бесшумный путь через колодцы света и тени. Ускорившись, я побежал быстрее.

В центре лукдушского лагеря трое из восьми взрослых орков тёмно-зелёного цвета сидели на корточках вокруг куска медвежьего мяса, которое только что извлекли из свёртка оленьей кожи. Ещё двое более светлокожих воинов сидели рядом, положив оружие на колени, и втирали в клинки густое Чёрное Масло. Оставшиеся трое стояли и беседовали друг с другом всего в трёх шагах от кабаньей тропы. Юнец, чьи клыки, растущие из нижней челюсти, были едва видны (признак молодости или слабости), остался на дальнем конце.

Вылетев на поляну, я достиг предела скорости. До сотни шагов орсимер мог бежать вровень со скачущей галопом лошадью, поэтому я ударил как гром. Мгновение назад восемь воинов и юнец отдыхали после охоты, а теперь головы двоих снёс один горизонтальный взмах. В сторону полетели брызги крови, и мозги плеснули в лицо третьему лукдушу. Тот пошатнулся и отпрыгнул влево — только затем, чтобы встретиться с обратным взмахом моего меча: удар пришёлся орку под подбородок. Уверен, удивлённо распахнутые глаза ещё успели увидеть, как внезапно завертелась поляна, а затем пришла тьма.

Не сбавляя скорости, я подпрыгнул, чтобы не споткнуться о голову воина, которая с глухим стуком покатилась по земле.

Те лукдуши, что втирали в клинки масло, уже вскочили и подняли оружие. Они разделились и бросились вперёд, чтобы напасть на меня с разных сторон.

Расхохотавшись, я прыгнул к трём воинам, которые ещё сжимали в окровавленных руках разделочные ножи. Поставив меч в позицию ближней защиты, я низко пригнулся на бегу. Все три малых клинка попали в цель, пронзили рубаху, кожу, мускулы. Боль!

Однако инерция потащила меня дальше, так что ножи вырвались из ладоней лукдушей, оставшись в теле. Я развернулся, взмахнул мечом, отсёк пару рук и завершил удар под мышкой, так что вырвал плечо вместе с лопаткой — плоская лиловая кость, обвитая сетью пронизанных венами связок, вместе с конвульсивно сжатой рукой взмыла к небу.

Один из врагов с рычанием рухнул мне прямо под ноги и крепкими руками обхватил за бёдра. Думаешь, сумеешь меня остановить?!

Продолжая хохотать, я резко опустил меч, так что рукоять с хрустом врезалась орсимеру в затылок. Руки разжались.

Справа свистнул меч, направленный мне в горло. Не опуская лезвия, я крутанулся на месте и встретил вражеский клинок своим. Столкнувшись, оба меча громко зазвенели.

Услышав за спиной шаги другого лукдуша, я почувствовал движение воздуха, рассекаемого клинком, направленным в моё левое плечо, отчего молниеносно бросился на землю, накренившись вправо. И прямо в полёте вытянул руки, рубанув мечом наискось. Клинок прошёл точно над оружием врага, рассёк пару толстых запястий, вспорол живот от пупка и ниже, вырвавшись наружу между рёбрами и тазом.

Продолжая вращаться в полёте, я возобновил удар, потерявший силу при столкновении с костями и плотью, вывернул плечи вслед за клинком так, чтобы тот прошёл под телом лукдуша и вынырнул с другой стороны. И отрубил ногу последнего орка на уровне лодыжки. Затем земля молотом врезалась мне в правое плечо. Перекатившись, я прикрылся мечом, но не смог полностью отразить нисходящий удар — боль огнём вспыхнула в правом бедре — и оказался вне пределов досягаемости воина, который завопил и неуклюже отступил назад.

Инерция переката позволила мне оказаться в присяде, отчего кровь хлынула из раны на правой ноге, и боль пронзила левый бок, спину под правой лопаткой и левое бедро — места, откуда по-прежнему торчали ножи.

И тут я оказался лицом к лицу с юнцом.

Не больше пятнадцати лет от роду, ещё даже не достиг полного роста, тонкорукий и тонконогий, как и многие Неготовые. В глазах застыл ужас.

Я подмигнул ему и развернулся, чтобы сойтись в бою с одноногим воином.

Тот отчаянно неистово завопил, а я увидел, что подоспели Меграс и Болдог. Соратники включились в игру: их клинки отсекли лукдушу вторую ногу и обе руки. Вражеский воин извивался на земле между ними, поливая кровью смятую траву.

Я оглянулся и увидел, как юнец исчезает в лесу, и улыбнулся.

Меграс и Болдог нагнали отползавшего орка из лукдушей и принялись отрубать новые куски от его рук и ног.

«Разозлились, — понял я. — Я ведь никого им не оставил».

Не обращая внимания на жестокую забаву своих спутников, я выдернул разделочный нож из бедра. Кровь потекла, но не пульсируя, так что артерию удар не задел. В боку клинок отскочил от ребра и застрял межу кожей и слоями мускулов. Я выдернул его и отбросил в сторону. Последний нож — в спине — достать было труднее, потребовалось несколько попыток, чтобы как следует ухватиться за скользкую окровавленную рукоять и вытащить его. Будь клинок чуть длиннее, достиг бы сердца. Из всех мелких ран эта будет самой докучливой. Ещё чей-то меч рассёк мне бедро и врезался в ягодицу — это уже серьёзнее. Рану придётся зашить, поэтому некоторое время ходить и скакать верхом будет больно.

К счастью, врождённая регенерация орков вполне справлялась с мелкими и средними ранами. Не думаю, что с этими будут особые хлопоты.

Тем временем расчленённый лукдуш замолк — то ли из-за потери крови, то ли из-за последнего смертельного удара, и я услышал тяжёлую поступь Меграса. Новый крик — Болдог принялся проверять других павших.

— Предводитель, — его голос дрожал от гнева.

Я медленно повернулся.

— Да, Меграс Лурц?

— Ты позволил юнцу сбежать. — Лицо здоровяка потемнело. — Теперь нам придётся его ловить, и это будет нелегко, ибо он, а не мы, дома в этих землях.

— Он и должен был сбежать, — ответил я.

Меграс нахмурился.

— Ты ведь умён, — заметил я, — почему это тебя так удивляет?

Хотя ещё некоторое время назад удивило бы и меня. Но отличный план будто бы сам собой возник в голове, поражая меня своей гениальностью.

«Стоп, это что, был чей-то хмык?»

— Он вернётся в деревню, — задумчиво проговорил Меграс.

Я кивнул, побуждая его продолжать.

— И расскажет о нападении. О трёх воинах-крогнарах. Вспыхнет ярость, все схватятся за оружие. — Меграс едва заметно кивнул, прежде чем продолжить. — Начнётся охота на трёх крогнарских воинов. Пеших. В этом юнец уверен. Будь у них кони — верхом бы и атаковали. Трое против восьмерых — поступить иначе было бы безумием. И вот охотники уверят себя в том, что знают, кого и как нужно искать. Трёх пеших воинов-крогнаров.

Подошёл Болдог и теперь безо всякого выражения смотрел на меня. Я махнул рукой:

— Говори, Болдог Толзон.

— Скажу, предводитель. В голове юнца ты посеял образ. Там он укоренится, краски его не поблекнут, но расцветут. Эхо предсмертных криков будет звучать в ушах всё громче. Знакомые лица, искажённые вечной болью. Этот юнец станет взрослым, Драгар Геснер. И не согласится следовать за другими, но поведёт. Должен вести — и никто не осмелится бросить вызов его ярости, сверкающему клинку в его руках, маслу его воли. Драгар Геснер, ты создал крогнарам врага, какого мы никогда не знали прежде.

— Однажды, — провозгласил я, — этот предводитель лукдушей преклонит передо мной колени. В этом я клянусь. Клянусь на крови его сородичей.

В воздухе вдруг разлился холод. Поляну окутала тишина, которую нарушало лишь приглушённое жужжание мух. Глаза Болдога широко распахнулись, на лице застыл страх. Меграс отвернулся.

— Этот обет погубит тебя, Драгар Геснер. Ни один лукдуш не встанет на колени перед крогнаром. Разве что труп к дереву прислонить. Ты желаешь невозможного, и это путь к безумию.

— Лишь одна клятва среди многих, — бросил я. — И все я исполню. Узри, если осмелишься.

Меграс отвлёкся от осмотра шкуры и очищенного от плоти черепа белого медведя — лукдушских трофеев — и оглянулся на меня.

— А у нас есть выбор?

— Пока дышишь — нет, Меграс Лурц, — высокомерно бросил я ему.

— Напомни мне, чтобы я как-нибудь рассказал тебе, Драгар Геснер.

— О чём рассказал?

— Каково это — жить в твоей тени.

Застыв, я прищурился, но ситуацию спас Болдог, который шагнул ближе ко мне.

— Твои раны нужно обработать, предводитель.

— Да, — переведя взгляд, согласился я. — Но пока — лишь ту, что оставил меч. Мы должны вернуться к лошадям и скакать быстро.

— Как эльфийская стрела, — слабо улыбнулся Болдог.

— Верно. Именно так, Болдог Толзон.

— Драгар Геснер! — окликнул меня Меграс. — Я соберу для тебя трофеи.

— Благодарю, Меграс Лурц. Шкуру и череп мы тоже заберём. Их вы с Болдогом можете оставить себе.

— Возьми их, брат, — обратился Болдог к Меграсу. — Белый мех больше пойдёт тебе, чем мне.

Меграс благодарно кивнул, затем указал на расчленённого воина:

— Его уши и язык твои, Болдог Толзон.

— Да будет так.

***

Новая ночь, и снова… снова…

Странные образы, будто бы чужое присутствие, при котором сознание переплетается с чем-то ещё… С кем-то ещё. Новые знания заставляли задуматься и прикинуть, что я делаю и куда иду. Но не это заставило меня удивиться. Раны. Они заживали даже слишком быстро!

Утром проснулся с лёгкой головной болью, которая быстро прошла, однако мне почудилось, что я начал смотреть на мир немного под иным углом. Странно. Но интересно.

Почему-то процесс совершенно не пугал меня, как в первый раз. Я отчётливо осознал, что это не боевое безумие, не сумасшествие, не какая-то старая травма, забирающая мысли. О нет, нечто совершенно иное. И идущее мне на пользу!

На одной из полян мы застали врасплох взрослого и двух юнцов, которые пасли шестерых боевых коней. Забавно, ведь из всех орсимеров лукдуши разводили меньше всего лошадей. Однако, несмотря на это, их клан проложил между полянами широкие тропы, по которым теперь скакал я со своими товарищами.

Некоторое время понаблюдав за троицей, мы решили атаковать и сделали это на полном скаку с обнажёнными мечами. Лукдушей буквально смело, и мы задержались, только чтобы собрать трофеи и коней — каждый повёл в поводу двух скакунов.

За час до наступления темноты наш маленький отряд подъехал к развилке, проскакал около тридцати шагов по нижней из двух троп, затем мы выпустили поводья и погнали лукдушских коней вперёд. Далее набросили своим коням на шею одну короткую верёвку и, осторожно направляя шаги животных, повели их задом наперёд, пока не вернулись к развилке, откуда поскакали по верхней тропе. Отъехав на полсотни шагов, Болдог спешился и вернулся, чтобы скрыть следы копыт.

Когда в небе уже проявилось звёздное колесо, мы сошли с каменистой тропы и выбрали для ночлега небольшую прогалину в лесу. Меграс отрезал для всех по куску медвежьего мяса. Затем Болдог отошёл, чтобы почистить коней мокрым мхом. Скакуны устали, поэтому на ночь их не стали стреноживать, чтобы они могли гулять по прогалине и пастись.

Осмотрев свои раны, я с удовольствием обнаружил, что те уже почти зажили. Восстановление, удивительное даже для орков! Но я отчего-то не был удивлён. Всё так, как и должно быть.

Довольно кивнув, вытащил флягу с Чёрным Маслом и принялся покрывать им клинок. Священное Чёрное Масло и Чёрное Дерево…

«Не эбонит, но похоже», — возникла странная мысль, а потом я задумался: что вообще такое этот… «эбонит»?

Моргнув, мотнул головой. Неважно. Наверное, где-то слышал.

Как только Болдог вернулся, они с Меграсом тоже принялись править оружие.

— Завтра, — озвучил я, — уйдём с этой тропы.

— Спустимся на широкие, лёгкие пути в долине? — уточнил Меграс.

— Если поторопимся, — заметил Болдог, — можем за один день проехать все земли лукдушей.

Я хмыкнул. Как наивно! Они даже не догадываются о том, что я задумал!

— Нет, поведём коней выше, по козьим и овечьим тропам, — усмехнулся я. — И всё утро будем двигаться назад. Затем снова спустимся в долину. Меграс Лурц, когда погоня покинет деревню, кто останется в ней?

Здоровяк расправил свой новый медвежий плащ и закутался в него, прежде чем ответить.

— Юнцы. Женщины. Старики и калеки.

— А псы?

— Нет, их тоже заберут в погоню. Значит, предводитель, мы нападём на деревню.

— Да. А затем пойдём по следу погони.

Болдог набрал полную грудь воздуха и долго не выпускал его.

— Драгар Геснер, деревня наших жертв — не единственная в этих землях. Только в первой долине ещё по меньшей мере три поселения. Пойдёт молва. Все воины возьмутся за мечи. Всех псов отвяжут и пустят в лес. Воины нас, может, и не найдут, но псы — отыщут.

— А нам останется, — пророкотал Меграс, — преодолеть ещё три долины.

— Малые долины, — уточнил я. — И мы пересечём их по южному краю, откуда день или даже больше ехать до северных отрогов и сердца лукдушских земель.

— Гнев от сотворённого так воспылает в их сердцах, что лукдуши пойдут за нами даже в долины обальдов, предводитель, — сказал Болдог.

Я перевернул клинок на коленях, чтобы заняться другой его стороной.

— На это я и надеюсь, Болдог Толзон. Ответь мне, когда обальды в последний раз видели крогнарца?

— Когда видели твоего деда, — вместо него ответил Меграс.

Я кивнул.

— А мы хорошо знаем лукдушский боевой клич, верно?

— Ты хочешь развязать войну между лукдушами и обальдами? — его глаза широко распахнулись.

«Каково теперь ощущать себя на моём месте?» — Я жёстко усмехнулся. Мне нравилось это чувство интеллектуального превосходства.

— Да, Меграс, — согласился я.

Тот медленно покачал головой:

— Мы ещё не справились с лукдушами, Драгар Геснер. Твои планы заходят слишком далеко.

— Узри, как они сбудутся, Меграс Лурц.

Меграс поднял с земли медвежий череп. Нижняя челюсть всё ещё держалась на куске хряща. Он отломил её и отбросил в сторону. Затем вытащил из мешка моток кожаных ремешков и принялся крепко обматывать череп, оставляя длинные концы внизу.

Я с любопытством смотрел на его действия. Даже для Меграса череп оказался бы слишком тяжёлым шлемом. К тому же пришлось бы выламывать снизу самые толстые кости — вокруг отверстия, в которое входил хребет.

— Пойду спать, — объявил Болдог, поднялся на ноги и пошёл прочь.

— Драгар Геснер, нет ли у тебя ремешков? — повернулся Меграс в мою сторону.

— Конечно, бери сколько хочешь, — ответил я, тоже поднявшись на ноги. Пора спать и… быть может, вновь стать лучше. — Выспись сегодня, Меграс Лурц.

— Обязательно, — кивнул он.

***

Место неизвестно, время неизвестно

— Слава богу, наконец-то мы встретились, орк! — усмехнулся я, посмотрев на своего зелёного сожителя. Бр-р, слово-то какое мерзкое!

— Ты… — прищурился он. Драгар Геснер, как и я, получил интуитивное знание и понимание что и к чему. — Уже мы.

— Мы, — почесал я затылок. — Две души в одном теле. Итог один.

— Тогда давай, — как всегда решительно (я получил часть доступа к его памяти, как и он к моей) шагнул Драгар вперёд. Чуть более осторожно шагнул я. Мы коснулись друг друг, и всё потонуло в яркой вспышке.

Слияние. Странно. Необычно. Невозможно.

***

Место неизвестно, время неизвестно

— Почему мне кажется это знакомым? — Драгар Геснер, то есть уже я, огляделся по сторонам. — Эй, ты ещё тут?

И кто бы мне ответил? Сам ведь знаю, что чужая душа стала частью меня самого.

Посмотрев на могучие зеленоватые руки, оскалил клыки.

Такие знакомые, но одновременно чуждые! И всё же теперь я ощущаю себя гораздо увереннее, чем раньше. У меня появилось понимание. И память. Обрывочная, очень запутанная, но это мелочи. Я со всем разберусь. Со временем. Пока что в голове лишь куски, которые, словно нити, постепенно сплетали полотно понимания.

— Слишком медленно, — рыкнул я, но тут же потряс головой.

Херня. Я получил дар. Причём не от кого-то, а самого Малаката. Душа слышала его голос. Этот шёпот ни с чем не перепутать. Он выбрал меня своим Чемпионом! Нужно только стать сильнее и проявить себя, вырезав ту мелкую деревушку, Фолкрит.

— Что может быть проще? — хохотнул я. — Уничтожить слабаков-людишек во славу сильнейшего Принца даэдра! И стать его Чемпионом! Проводником его сил!

В тот же миг, вздохнув, размял плечи.

— Понятно, что всё не так просто. Мир гораздо сложнее, чем кажется.

Резко подняв голову, я осознал, что нахожусь в неизвестном месте. Скалистый островок, который словно плавал в воздухе. Точнее, не в воздухе, а… в космосе?

— В нигде, — хмыкнул я. Бесстрашие Драгара Геснера в должной степени стало и моим тоже, а потому я смело двинулся вперёд. И почти сразу уставился на три камня. Нет, менгира. Отчего-то очень мне знакомых.

«Камни Пути! — проревело подсознание. — Твою-то мать!»

— Значит, и это место существует, — двинулся я по направлению к ним. — Выходит, должно быть и всё остальное.

Всё остальное? Что именно? Слова сорвались с языка быстрее, чем я их осознал. Однако всё так. Память не давала мне подробностей о… мире. Кое-что. Будущие испытания, которые могли бы вознести меня не просто на уровень Чемпиона Малаката, а… к более высокому уровню.

— Реально ли это? — почесав затылок, я криво усмехнулся.

Со временем я вспомню и осознаю всё. Видимо, личности сплелись ещё не до конца. Нужно время. А пока…

— Воин, — смело прошёл я мимо Камня Вора и Камня Мага. — Только Воин.

В груди что-то шевельнулось. Лёгкое… сожаление? Может быть. Разумеется, магия — это здорово, сейчас я полноценно понимал это. Она может лечить, может уничтожать на расстоянии, может призывать тварей и оживлять трупы, но…

— Бесполезно, — прорычал я. — Малакат не был магом, но стал Принцем даэдра. Остальные боги? То же самое.

Жаль, что я и правда мало что помнил. В голове мелькали воспоминания о… неведомых устройствах мира, откуда родом вторая половина моей новой, объединённой души.

— Те… левизор? — сказал я и удивился новому слову. — Компьютер. Электричество… — После каждого слова я делал паузу, позволяя памяти подкинуть образы, о которых шла речь.

И правда. Я узнал много нового. Я вижу заполненные народом улицы по-настоящему божественных городов. Едущие по ним ав-то-мо-би-ли… И люди! Повсюду эти презренные людишки! Хотя девушки у них, надо признать, красивые…

Почему мне вообще начали нравиться людские женщины? То есть… я никогда не задумывался об этом. А сейчас… Слияние личности? Однозначно.

— Плевать, — мотнул я головой. — Я буду ждать, пока остальное вспомнится. А если нет, узнаю всё сам. Я, Драгар Геснер, клянусь в этом!

Коснувшись Камня Воина, ощутил, как незнакомая тёплая энергия окутала меня, будто одеялом.

Сила. Сила!

— Узрите, — пророкотал я, — начало величия!

***

Первый час после рассвета я со спутниками слышал лай псов где-то внизу, в долине, но когда мы вернулись назад по узкой тропе над обрывом, он постепенно стих. Когда же солнце приблизилось к зениту, Болдог высмотрел извилистый спуск, по которому и двинулись дальше.

Вскоре после полудня мы вышли на просторную вырубку, где я почуял в воздухе запах дыма от деревенских очагов. Болдог спешился и скрытно скользнул вперёд.

Через некоторое время он вернулся.

— Всё, как ты и предполагал, предводитель. Я видел одиннадцать стариков, втрое больше женщин и тринадцать юнцов — совсем молодых. Старшие, наверное, тоже отправились в погоню. И ни коней, ни собак.

Я только усмехнулся, а Болдог вновь забрался в седло.

Слов не требовалось, мы все взяли мечи наизготовку, затем синхронно извлекли фляги с Чёрным Маслом и нанесли по несколько капель у самых ноздрей своих скакунов. Кони вскинули головы, мышцы их напряглись под шкурой.

— Я зайду справа, — сказал Меграс.

— А я поеду посередине, — объявил я.

— Я тогда слева, — согласился Болдог и нахмурился. — Они разбегутся перед тобой, предводитель.

— Сегодня я щедр, Болдог Толзон. Эта деревня принесёт славу вам с Меграсом. Следите, чтобы никто не ушёл.

— Ни один не уйдёт.

— А если увидите, что какая-нибудь женщина пытается поджечь дом, дабы дать знак воинам, убейте её, — грозно нахмурился я.

— На такую глупость они не пойдут, — заметил Меграс. — Если не окажут сопротивления — примут наше семя, зато будут жить.

Далее мы все сняли поводья с коней и обвязали вокруг пояса. Передвинулись ближе к плечам скакунов и подтянули колени. Я продел запястье в ремень на эфесе меча и разок крутанул клинок в воздухе, чтобы покрепче его затянуть. Остальные последовали моему примеру. Ураган подо мной задрожал.

— Веди нас, предводитель, — промолвил Болдог.

Лёгким движением коленей я направил Урагана вперёд. Через несколько метров перешёл на медленную рысь и быстро пересёк усыпанную пнями поляну. Чуть свернув налево, выехал на главную тропу. Я поднял меч так, чтобы его увидел Ураган, — и он перешёл на галоп.

Умный.

Всего семь скачков — и мы оказались в деревне. Мои спутники уже разъехались в разные стороны за домами, оставив меня одного на главной улице. Прямо впереди я увидел фигуры. Жители поворачивали головы на шум. Послышался крик. Дети бросились врассыпную.

Меч метнулся вниз и легко перерубил молодые кости. Я бросил взгляд вправо, и Ураган повернулся, повалив и растоптав старика. Словно единое целое мы неслись вперёд, настигали, убивали. За домами и отхожими канавами тоже раздались крики.

Оказавшись на другом конце деревни, я увидел одинокого юнца, который со всех ног бежал к деревьям, и поскакал за ним. В руках он сжимал тренировочный меч. Услышав приближающийся тяжёлый стук копыт, он, видимо, понял, что не успеет скрыться в лесу, и резко развернулся.

Мой клинок рассёк сперва тренировочный меч, затем шею. Ураган ударил головой и отшвырнул обезглавленное тело.

У меня так двоюродный брат погиб. Лукдуш его убил. Отрезал язык и уши. Тело за ногу на ветке подвесил. А голову оставил внизу и дерьмом измазал. За то отмщение. Отмщение.

Ураган замедлил шаг и развернулся.

Я вновь взглянул на деревню. Меграс и Болдог уже перебили всех мужчин и теперь сгоняли женщин на площадку вокруг главного деревенского очага.

Ураган сам пошёл рысью и принёс меня обратно.

— Женщины вождя — мои! — громко объявил я.

Меграс и Болдог кивнули. По лёгкости, с которой они отказались от такой чести, я осознал, что воины пребывают в отличном расположении духа. Меграс повернулся к выжившим и взмахнул мечом. Симпатичная женщина средних лет вышла вперёд, следом — её юная копия, девушка, ровесница Тришны. Обе разглядывали меня так же внимательно, как и я их.

— Меграс Лурц и Болдог Толзон, выбирайте первых из тех, что остались. Я буду на страже.

Орки заухмылялись, спешились и устремились в толпу женщин, чтобы выбрать себе по одной. За руку увели их в соседние дома.

Я смотрел на оставшихся, приподняв брови.

— Твои воины заметили, что они обе были совсем не против, — фыркнула жена вождя с небольшими аккуратными клыками.

— Ваши мужчины, будь то отцы или мужья, такой покорности не порадуются, — с толикой негодования заметил я. Вот крогнарские женщины никогда бы…

— Наши мужчины не узнают, предводитель, — ответила жена вождя, — если только ты сам им не скажешь, а это вряд ли. Они не оставят тебе времени, чтобы хвастаться, просто убьют на месте.

Кажется, я не удержал лицо, потому что она усмехнулась.

— О, как я вижу, — добавила она, пристально меня изучая, — ты раньше верил, будто крогнарские женщины другие, а теперь понял ошибку. Все мужчины глупцы, но ты сейчас, видно, стал немного мудрее, раз сердцем принял правду. Как тебя зовут, предводитель?

— Ты слишком много болтаешь, — прорычал я и расправил плечи. — Я Драгар Геснер, внук Ямарза…

— Ямарза?

— Да, — победно улыбнулся я. — Вижу, ты его помнишь.

— Я была ребёнком, но да — он хорошо нам известен.

— Он всё ещё жив и спит спокойно, вопреки проклятиям, которые вы наложили на его имя.

— Каким таким «проклятиям»? — рассмеялась женщина. — Ямарз низко склонил голову, выпрашивая разрешения пройти по нашим землям…

Отчего-то я сразу поверил ей. Вот старый пёс!

— Лжёшь! — тем не менее рявкнул я.

Она внимательно посмотрела на меня, затем пожала плечами:

— Как скажешь.

В одном из домов раздался женский крик, однако наслаждения в нём было куда больше, нежели боли. Жена вождя повернулась на звук.

— Сколько женщин примут ваше семя, предводитель? — деловито спросила она.

Злоба в груди немного угасла.

— Все, — расслабленно ответил я. — Это выходит… по одиннадцать на каждого.

— И сколько дней это займёт? Нам что, придётся вас ещё и кормить? — недовольно проворчала она.

— Дней? — рассмеялся я. — Ты мыслишь как старуха. Мы молоды. И, если потребуется, у нас есть Чёрное Масло.

Она широко распахнула глаза. Другие женщины начали перешёптываться у неё за спиной. Жена вождя развернулась и взглядом заставила их замолчать, затем вновь посмотрела на меня.

— Ты никогда прежде не использовал Чёрное Масло таким образом, верно? Воистину, пламя войдёт в твои чресла. И ещё несколько дней не будешь знать вялости. Но ты не представляешь, что случится с нами, женщинами. Я представляю, предводитель, ибо тоже была когда-то молодой и глупой. Даже силы моего мужа не хватило, чтобы удержать мои зубы от его горла — там по сей день красуются шрамы. Более того: что для вас продлится меньше недели, для нас затянется на месяцы.

— Значит, — ответил я, — если мы не убьём ваших мужей, вы сами справитесь, когда они вернутся. Я доволен.

— Вам троим не пережить эту ночь, — прошипела она.

— Интересно, — улыбнулся я, — кому из нас с Меграсом и Болдогом первому понадобится Чёрное Масло? — Я обратился ко всем женщинам сразу: — Всем вам советую разгореться желанием, чтобы не оказаться первой, кто нас подведёт.

На улице вновь появился Меграс и кивнул мне. Жена вождя вздохнула и жестом приказала дочери подойти.

— Нет, — жёстко сказал я.

Орчиха удивлённо замерла.

— Но… разве ты не хочешь получить ребёнка? Первой достанется больше всех твоего семени…

— Верно. А ты разве уже не способна родить?

После долгой паузы жена вождя покачала головой.

— Драгар Геснер, — прошептала она, — мой муж наложит на тебя проклятие. Сожжёт кровь на губах самого Тринимака.

Это имя резануло по разуму, заставив ещё больше разъяриться.

— Да, скорее всего. — Я спешился и подошёл к ней. — А теперь веди меня в свой дом.

— В дом моего мужа? — отшатнулась женщина. — Предводитель… прошу тебя, давай войдём в другой…

— В дом твоего мужа, — прорычал я. — Я всё сказал. И ты — тоже.

За час до заката я повёл в дом свою последнюю добычу — дочь вождя. Ни мне, ни Мекросу, ни Болдогу так и не понадобилось Чёрное Масло. Мекрос утверждал, что это свидетельство крогнарской мужской силы, но я подозревал, что в том заслуга решимости и отчаянной изобретательности лукдушских женщин, но и так последние из них для нас были уже не в радость.

Не верится, но, кажется, я натрахался на пару лет вперёд.

Я втащил молодую зеленокожую девицу в сумрачный дом, освещённый лишь отблесками затухающего очага, захлопнул дверь и закрыл на задвижку. Девушка повернулась, взглянула на меня, с любопытством склонив голову.

— Мать сказала, что ты удивительно нежен, — шепнула она.

Я рассматривал её. Похожа на Тришну, но не совсем. Нет в ней той тёмной черты. Разница… большая.

— Раздевайся, — коротко бросил я.

Девушка быстро выскользнула из цельнокроеной кожаной туники.

— Если бы я была первой, Драгар Геснер, стала бы домом для твоего семени. Такой сегодня день на моём лунном колесе.

— И ты гордилась бы?

Она испуганно на меня посмотрела, затем покачала головой:

— Вы сразили всех детей, всех стариков. Пройдут века, прежде чем наша деревня оправится, если это вообще случится, ибо ярость может толкнуть воинов друг на друга и даже на нас, женщин… если вы убежите.

— Убежим? — лязгнул я зубами. — Ложись сюда, где лежала твоя мать. Драгар Геснер не собирается убегать. — Я шагнул вперёд и замер над девушкой. — Ваши воины не вернутся. Жизни этой деревни пришёл конец, и во многих из вас останется семя крогнарцев. Идите все в наши земли и живите среди моего народа. А вы с матерью идите в деревню, где я родился. Ждите меня. Растите своих детей — моих детей — как крогнарцев.

— Клятвы твои внушительны, Драгар Геснер.

Я молча начал стаскивать кожаные штаны.

— И не только клятвы, похоже, — заметила девушка. — Чёрное Масло, видно, не потребуется.

— Чёрное Масло мы с тобой прибережём до моего возвращения.

Глаза дочери вождя широко распахнулись, когда я оказался над ней.

— Ты не хочешь узнать моё имя? — очень тихо спросила она.

— Нет, — рыкнул я. — Буду звать тебя Тришна.

Лицо девушки залила тень стыда. Кажется, мои слова, словно тьма, угнездились где-то в глубине её души. Плевать. Сегодня в ней, как и в её матери, обретёт новый дом моё семя.

Запоздавшая гроза спустилась с гор, укрыв звёзды. Верхушки деревьев бились на ветру, который даже не пытался коснуться нижних ветвей, так что на оглушительный рёв в небе отзывалась странная тишина среди валунов на земле. То и дело вспыхивали молнии, но гром сильно запаздывал.

Около часа мы скакали в темноте, затем нашли старый лагерь рядом с тропой, по которой ушли преследователи. Лукдушских воинов обуяла такая ярость, что они не слишком старались скрыть свои следы. Болдог рассудил, что в этом отряде было двенадцать взрослых и четверо юнцов верхом — около трети всех воинов деревни. Псов уже спустили, чтобы своры охотились сами по себе, так что собак с этой группой не было.

Эти сведения подняли мне настроение. Осы вырвались из гнезда, но летели вслепую.

Я ощущал себя просто великолепно. Планы радовали успехом, сила резвилась в теле, раны давно зажили, а ещё я чувствовал, что стал гораздо умнее. Это… трудно осознать, но будто бы вещи, которые ранее не вызывали никакого интереса, обрели новые грани. Мысли стали глубже и словно объёмнее.

Неимоверно приятно!

Мы ещё раз поели медвежьего мяса, затем Меграс вновь распаковал внушительный череп и принялся наматывать на него ремешки, на этот раз охватывая верхнюю челюсть и затягивая узлы между клыками. И снова он оставлял длинные — в полметра — свободные концы. Я наконец понял, что задумал Меграс. Для изготовления такого оружия брали обычно два или три волчьих черепа — лишь такой тяжёлый и сильный воин, как Меграс, смог бы использовать подобным образом череп старого белого медведя.

— Меграс Лурц, то, что ты ныне готовишь, вплетёт яркую нить в нашу легенду.

— Мне нет дела до легенд, предводитель, — хмыкнул он. — Но скоро против нас выедут лукдуши на боевых конях.

Я лишь слабо улыбнулся и промолчал. Лёгкий ветерок подул вниз вдоль склона. Болдог наклонил голову и бесшумно поднялся.

— Чую мокрую шерсть, — проговорил он.

Дождя до сих пор не было. Я снял перевязь с мечом и положил на землю.

— Меграс, — прошептал я, — оставайся здесь. Болдог, возьми с собой метательные ножи, а меч оставь. — Я поднялся и взмахнул рукой. — Веди.

— Предводитель, — пробормотал Болдог. — Эту свору согнала с высокогорных троп гроза. Псы нас ещё не унюхали, но уши у них чуткие.

— Думаешь, — спросил я, — они бы не завыли, если бы услышали нас?

— Болдог, они ничего не услышали в рёве грозы, — фыркнул Меграс.

— Звуки бывают высокие и низкие, Меграс Лурц, — Болдог покачал головой. — И несут их разные потоки. — Теперь он обернулся ко мне. — На твой вопрос, предводитель, мой ответ: пока не поймут, лукдуши мы или крогнарцы, — будут молчать.

— Так даже лучше, — ухмыльнулся я. — Веди меня к ним, Болдог Толзон. Я много думал о лукдушских псах и о спущенных сворах. Веди меня к ним и держи метательные ножи под рукой.

Ураган и остальные кони за время нашего разговора тихонько подобрались ближе и теперь смотрели на склон, насторожив уши.

Помедлив, Болдог пожал плечами, пригнулся и направился к лесу. Я двинулся следом.

Через двадцать метров склон стал круче. Троп здесь не было, и идти пришлось медленно, с трудом пробираясь среди поваленных стволов. К счастью, широкие полосы мха позволяли двигаться практически бесшумно. Мы выбрались на плоский уступ около десяти метров в ширину и пяти в длину. Напротив темнела высокая отвесная скальная стена. К ней прислонились несколько посеревших от времени мёртвых деревьев. Болдог осмотрел склон и уже собрался шагнуть к узкой, забитой песком расселине у левого края скалы, потому что там начиналась звериная тропа, но я удержал его рукой.

— Сколько ещё? — склонился я к самому уху следопыта.

— Около минуты. Нам хватит времени, чтобы взобраться…

— Нет. Расположимся здесь. Засядешь с ножами наготове на выступе справа.

Болдог явно был озадачен, но подчинился приказу. Выступ располагался примерно посередине скалы. Через считаные мгновения орсимер оказался на месте.

Я направился к звериной тропе. Сверху упала мёртвая сосна, ствол лежал слева, в полушаге от расселины. Подобравшись ближе, я потрогал его — древесина ещё крепкая. Быстро взобравшись на сосну и заняв устойчивое положение на ветках, я развернулся так, чтобы оказаться лицом к плоскому выступу скалы. Звериная тропа начиналась на расстоянии трёх метров, а валун и скала остались позади.

Теперь остаётся ждать. Со своего места я, не наклонившись вперёд, не мог видеть Болдога, а такое движение запросто могло столкнуть сосну вниз со склона, и дерево (вместе со мной) ожидало бы громкое, вероятно болезненное, падение. Оставалось надеяться, что напарник поймёт мой замысел и в свою очередь поступит соответственно.

На тропе послышался хруст мелких камешков. Псы начали спускаться.

Я медленно набрал полную грудь воздуха, задержав дыхание.

Вожак не пойдёт первым. Скорее вторым, на десять-двадцать шагов позади разведчика.

Первый пёс промчался мимо меня, разбрасывая в стороны мелкие камешки, сучья и песок, по инерции вылетел на полдюжины шагов вперёд на широкий уступ и остановился там, принюхиваясь. Шерсть на загривке зверя встала дыбом, он осторожно двинулся к краю уступа.

По тропе спустился другой пёс, крупнее первого, от него в стороны разлетелось ещё больше мусора. Как только я увидел его покрытые шрамами морду и туловище — сразу понял, что вычислил вожака своры.

Зверь выбрался на плоскую площадку. Разведчик тем временем начал вертеть головой из стороны в сторону.

Я прыгнул и обхватил вожака за шею, повалил, перевернул на спину, левой рукой сжал горло, а правой перехватил судорожно дёргавшиеся передние лапы.

Пёс яростно извивался подо мной, но хватки я не ослаблял.

Одна за другой по звериной тропе спускались собаки — и рассыпа́лись полукругом в тревоге и замешательстве.

Вожак перестал рычать и заскулил.

Острые клыки разорвали моё запястье, прежде чем я сумел перехватить горло повыше, под самой челюстью. Зверь отчаянно метался, но он уже проиграл, и мы оба это понимали.

Как и остальные псы своры.

Наконец я обвёл взглядом окруживших меня собак. Когда я поднял голову, звери попятились — все, кроме одного. Молодой мускулистый самец пригнулся и пополз вперёд.

Ножи Болдога вонзились в зверя: один вошёл в горло, другой — в тело за правой лапой. С натужным хрипом пёс припал к земле, потом неподвижно замер. Остальные собаки отступили ещё дальше.

Вожак подо мной перестал дёргаться. Оскалив зубы, я опустился так, что почти прижался щекой к челюсти пса. И прошептал в мохнатое звериное ухо:

— Слышал предсмертный крик, друг? Это был твой соперник. Радость тебе, так? Теперь ты сам и твоя свора принадлежите мне, — произнёс я успокаивающим тоном.

Отчего-то я был уверен, что это сработает. Что незримые цепи контроля и подчинения охватывали пса, ломая его волю.

Осторожно разжав хватку, я отодвинулся и перенёс вес на ноги. Пёс неуверенно поднялся.

Отлично! Теперь проверим.

Шагнув вперёд, я с широкой улыбкой смотрел, как вожак поджал хвост. Незримые цепи удерживали его подле меня.

Болдог спустился со своего выступа.

— Предводитель, — сказал он, подходя ближе, — я узрел это.

Он выдернул из тела мёртвой собаки свои ножи.

— Болдог Толзон, ты узрел и участвовал, ибо я видел твои ножи, и они полетели точно в цель в самый нужный миг.

— Соперник вожака решил, что пробил его час.

— И ты это понял.

— Теперь у нас есть свора, и псы будут драться за нас.

— Да, Болдог Толзон.

— Тогда я вернусь к Меграсу. Коней нужно будет успокоить.

— Мы дадим тебе немного времени, — хмыкнул я.

У самого края уступа Болдог приостановился и оглянулся на меня:

— Я больше не страшусь лукдушей, Драгар Геснер. И обальдов. Теперь я и вправду верю, что Малакат идёт с тобой по этому пути.

— Тогда, Болдог Толзон, узнай вот что: мне мало стать величайшим воителем крогнаров. Однажды все орсимеры склонят предо мной колени. Наш поход во внешние земли — разведка, чтобы оценить врага, с которым нам предстоит однажды столкнуться. Наш народ спал слишком долго.

— Я не сомневаюсь в тебе, Драгар Геснер.

Попытавшись улыбнуться, я ощутил, как губы будто сковала судорога.

— Но сомневался прежде, — только и мог что ответить я.

Болдог лишь пожал плечами, затем повернулся и начал спускаться по склону.

Сплюнув, я осмотрел изорванное клыками запястье, рана на котором уже затягивалась (невозможное восстановление даже для орка, а значит — сила адаптации моей обновлённой души) затем взглянул на пса и рассмеялся:

— Ты попробовал моей крови, зверь. Малакат уже готовится схватить твоё сердце, и в том мы — ты и я — едины. Ступай, пойдёшь рядом. Я нарекаю тебя Клык.

Свора состояла из одиннадцати матёрых особей и троих недорослей. Все покорно пошли за мной и Клыком, оставив павшего сородича единственным властителем скального уступа. Пока не прилетят мухи.

Ближе к полудню наша разросшаяся компания спустилась в общую часть трёх небольших долин, продолжая двигаться по землям лукдушей на юго-восток. Преследователи явно отчаялись, раз решились так далеко отойти от своей деревни. Не менее ясно было, что охотники-лукдуши избегали любых контактов с другими поселениями. Очевидно, что неспособность нас поймать стала для них гнетущим позором.

Подобное слегка меня разочаровывало, но я утешался мыслью, что молва о наших деяниях всё равно разойдётся и обратный путь через эти земли станет для нашего небольшого отряда задачей куда более интересной и опасной.

Болдог прикинул, что преследователи обогнали нас едва ли на треть дневного перехода. Лукдуши двигались медленно и высылали разъезды, пытаясь выйти на след, которого ещё не существовало. Однако я не стал злорадствовать по этому поводу: оставались ещё два отряда — вероятно, пеших — воинов-лукдушей, которые шли по лесу крайне осторожно, не оставляя почти никаких следов. И вот они в любой момент могли на нас выйти.

Собачья свора шла рядом, с подветренной стороны. Крупные псы без особого труда держали скорость конской рыси. Меграс лишь покачал головой, услышав рассказ Болдога о моём подвиге. Вот только Толзон промолчал о высоких устремлениях. Логично, иначе Меграс точно разбил бы их в пух и прах. Однако хорошо, что мне удалось склонить Болдога на свою сторону. Признаться, когда я слился с… хм… хотел сказать «орком», но я и был им. Я всегда был им! Нет, правильнее будет: «Когда мы слились». Так вот, когда мы слились и я обрёл мудрость, то осознал, что моё положение достаточно шаткое. Оба спутника не слишком верны и весьма самонадеянны. Это нужно было срочно изменить. К счастью, я встал на этот путь. Болдог более не сомневается в моём лидерстве. А Меграс… что же, когда-нибудь пропадут и его сомнения.

Вскоре мы вышли в долину: всюду темнели крупные валуны, вросшие в землю среди берёз, чёрных елей, осин и ольхи. Среди мхов и гниющих пней журчала умирающая речка, то и дело впадая в чёрные озёрца неведомой глубины. Многие из них скрывались среди валунов и поваленных деревьев. Дальше мы двигались медленнее, осторожно выбирая путь в лесу.

Вскоре наткнулись на первый из бревенчатых, укреплённых глиной мостков, которые давным-давно соорудили и до сих пор временами чинили — хоть и спустя рукава — местные орки. Стыки поросли густой травой, а значит, этими мостками никто не пользовался, однако направление подходило, так что мы спешились и повели коней в поводу. Мостки скрипели и проседали под общим весом нас, коней и псов.

— Лучше разойтись подальше и на коней не садиться, — заметил Меграс.

Присев, я внимательно осмотрел грубо отёсанные брёвна.

— Древесина ещё крепкая, — сообщил я.

— Но опоры вкопаны в илистый грунт, предводитель, — возразил он.

— Не в грунт, Меграс Лурц. В торф.

— Драгар Геснер прав, — согласился Болдог, запрыгивая на спину своему боевому коню. — Настил, может, и шатается, но нижние распорки его удержат. Поедем посередине один за другим.

— Мало толку идти этой дорогой, — проговорил я в сторону Меграса, — если будем ползти по ней улитками.

— Опасность в том, предводитель, что здесь нас слишком хорошо видно.

— Значит, лучше нам двигаться побыстрее.

— Как скажешь, Драгар Геснер, — скривился Меграс.

Во главе с Болдогом мы поскакали неспешной рысью по самой середине мостков. Псы последовали за конями. С обеих сторон до уровня глаз поднимались лишь мёртвые берёзы, их безлистые ветви опутывала паутина паучьих гнёзд. Пепельно-зелёная листва живых деревьев — осин, вязов и ольхи — едва ли доходила нам до груди. Вдали виднелись более высокие чёрные ели, но в большинстве своём они казались мёртвыми или близкими к смерти.

— Старая река возвращается, — заметил Болдог. — И лес здесь медленно тонет.

Я хмыкнул на его слова, затем, секунду подумав, сказал:

— Эта долина смыкается с другими, и все ведут на север до самого Хода Древних. Ямарз был там с другими орсимерскими старейшинами сорок лет назад. Река льда в горах внезапно умерла и начала таять.

Позади послышался голос Меграса:

— Мы так и не узнали, что старейшины всех племён там нашли, и даже не ведаем, обнаружили ли они там то, что искали.

«Ход Древних — это драконья гробница, — появилась у меня резкая мысль. — Сотни или тысячи лет обитают там жрецы давно мёртвых ящериц».

— Не знал, что они вообще что-то конкретное искали, — пробормотал Болдог. — О смерти реки льда услышали сотни долин, включая нашу. Я думал, они отправились к Ходу Древних, просто чтобы выяснить, что произошло…

— Дед рассказывал мне про старый культ драконов, — пожал я плечами. — Говорят, там могила какого-то древнего воина или жреца. Возможно, их похоронили при солнце, но потом туда пришёл лёд, сковав всё снегами и холодом. Вероятно, сейчас он начал отступать, предчувствуя… что-то.

Но что именно? Неужто мой поход в Фолкрит станет катализатором грядущих изменений?

Почему-то мне казалось, что ответ где-то в памяти, но она молчала. Проклятье, я не знаю, чем всё это может закончиться!

С другой стороны, хорошо, что хоть какие-то полезные воспоминания начали проявляться. Я уж думал, что так и останусь с бесполезной памятью про существование «мировой паутины», кофе, шоколада и огромных отчётов для сукиного сына Анатолия Петровича.

Чуждое и непривычное имя резануло по мозгам, но я лишь крепче стиснул поводья Урагана.

— Ещё Ямарз говорил, что там нашли мамонтову кость, но бивни были слишком изломаны, чтобы хоть на что-то сгодиться, — после короткой паузы продолжил я. — Также старейшины обнаружили следы древней битвы. Кости людей и эльфов. Не орков, так как слишком мелкие и тонкие. И чужеземное оружие — ржавое ломаное железо.

— Я такого никогда не слыш… — начал Меграс и вдруг замолк.

Мостки, которые и прежде вибрировали от стука копыт, внезапно загудели глубокими громовыми барабанами. В двадцати метрах впереди дорога поворачивала и скрывалась за деревьями.

Псы начали щёлкать зубами, тихо предупреждая нас, своих новых хозяев, об опасности. Я обернулся и увидел в сотне метров позади дюжину пеших воинов-лукдушей. Клинки поднялись с безмолвной угрозой.

И топот копыт — я вновь взглянул вперёд и увидел, как из-за поворота выскочили шесть всадников. Воздух разорвали боевые кличи.

— Дайте место! — заревел Меграс, пришпорил коня и обогнал сперва меня, а затем Болдога. Медвежий череп взлетел в воздух, щёлкнули, натянувшись, кожаные ремешки, и Меграс начал обеими руками вращать огромный оплетённый череп над головой, поджав колени. Рассекая воздух, череп издавал глубокий тягучий звук. Конь рванулся вперёд.

Всадники-лукдуши мчались галопом — по двое в ряд, так что до края мостков с обеих сторон оставалось едва ли полметра.

Когда до врагов стало меньше двадцати шагов, Меграс отпустил медвежий череп.

Обычно так метали два-три волчьих черепа, при этом целясь в ноги, чтобы сломать их. Но Меграс метил выше. Череп медведя врезался в боевого коня слева с такой силой, что проломил животному грудь. Изо рта и носа скакуна хлынула кровь. Падая, он сбил соседа — лишь раз толкнул копытом в плечо, но и того хватило, чтобы конь резко крутанулся и свалился с мостков. Ноги его подломились. Всадник-лукдуш перелетел через голову своего скакуна.

Воин, сидевший на первом коне, с отвратительным хрустом ударился о брёвна мостков под самыми копытами лошади Меграса. И эти копыта, одно за другим, опустились на голову неизвестного орка, так что осталось лишь кровавое месиво.

Атака лукдушей захлебнулась. Ещё один конь споткнулся о бившегося в конвульсиях зверя, заржал и упал, окончательно перегородив мостки.

Испустив боевой клич, Меграс погнал коня вперёд. Неимоверный прыжок перенёс их через первого убитого скакуна. Всадник второго только-только поднялся и вскинул голову — как раз вовремя, чтобы увидеть клинок Меграса, который врезался лукдушу в переносицу.

Болдог бросился на помощь. Два ножа просвистели в воздухе справа от Меграса. Звонкий треск — тяжёлый лукдушский меч отбил один из ножей, затем — булькающий хрип, когда второй вонзился воину в горло.

Впереди осталось лишь двое врагов — по одному для Меграса и Болдога, так что можно было вступить в одиночные поединки.

Я кивнул, ведь, как предводитель, оценивал силу и мастерство своих подчинённых, желая удостовериться, что им не потребуется помощь. Убедившись в успехе, развернул коня и выхватил меч, подняв его так, чтобы Ураган увидел клинок, осознав, что от него требуется, и сразу погнал боевого коня по мосткам на пеший отряд.

Собачья свора расступилась, чтобы уклониться от тяжёлых копыт, и помчалась вслед за мной.

Впереди — восемь взрослых и двое юнцов.

Кто-то рявкнул приказ, и юнцы отступили к краям мостков, затем спрыгнули. Взрослые орки, цвет которых колебался от чёрно-зелёного до нежно-салатового, хотели освободить пространство, и, глядя, как они самоуверенно выстроились клином во всю ширину мостков, я расхохотался.

Лукдуши, очевидно, ожидали, что я нацелюсь в самый центр клина, дабы сохранить скорость и напор, однако подобное оставит меня излишне уязвимым для боковых атак. Нет уж, в этом бою манёвры были очень важны.

Глупцы! Наверное, прежний я и впрямь бросился в их центр, но не теперь! Мало того, что я могу мыслить наперёд, так ещё и ощущаю в себе изменения, которые позволят... всё!

— Малакат! — заревел я, поднимаясь на плечах Урагана. — Узри!

Воздев остриё клинка над головой коня, я вперил взор в крайнего воина-лукдуша на левом крыле их куцего клина. Ураган почуял, что фокус внимания сместился, и чуть изменил направление атаки за миг до столкновения, так что копыта боевого коня прогремели по са́мой кромке мостков.

Передний лукдуш успел отступить на шаг и взмахнул из-за головы двуручным мечом, целясь в голову коня, но я принял этот удар своим клинком и одновременно выбросил правую ногу вперёд, а левую — назад. Ураган развернулся подо мной и скакнул к центру моста.

Клин рассыпался, и все противники оказались слева от меня.

Ураган понёсся по диагонали, через мостки. Радостно взвыв, я рубил и кромсал, ощущая, как клинок находил плоть и кости не реже, чем оружие врагов. Рядом с противоположным краем Ураган остановился и ударил одновременно обеими задними ногами. По меньшей мере одно из копыт попало в цель, и изломанное тело полетело с мостков вниз.

А потом подоспела свора. С рычанием псы бросались на воинов-лукдушей, которые в основном повернулись ко мне — и подставили зверям спины. Воздух разорвали крики.

Развернув коня, я снова врубился в орочий строй. Двое лукдушей сумели отбиться от собак и теперь отступали по мосткам. С их клинков капала кровь.

Проревев вызов на бой, я погнал скакуна на воинов.

И поражённо замер, когда увидел, что оба спрыгнули с мостков.

— Жалкие трусы! — ярость обожгла нутро. — Я свидетель! Ваши юнцы свидетели! Эти треклятые псы — свидетели!

С трудом подавив гнев, ощутил, что эмоции слишком сильны. Нужно перебороть их. Стать выше. Иначе в мире, куда я направляюсь, попросту не выжить. Да, я силён. Сильнее, может, всех. В перспективе. Но если не унять свою ярость...

— Бешенство не доведёт до добра, — едва слышно шепнул я и силой заставил себя успокоиться. Нужно быть выше этого.

Вскоре я вновь увидел этих трусливых ублюдков: уже без оружия, они торопливо ковыляли прочь по болоту.

Подъехали Болдог и Меграс. Спешившись, они добавили гнев своих клинков к отчаянной ярости, с которой псы продолжали рвать и трепать павших лукдушей.

Я отвёл Урагана в сторону, не сводя глаз с убегавших воинов, к которым уже присоединились юнцы.

— Я узрел! — крикнул им в спину, уже без прежней разрывающей нутро злобы. — Малакат узрел!

Клык, чёрную с сединой шерсть которого было трудно разглядеть под подсыхающей маской крови, подошёл и остановился рядом с Ураганом. Мышцы пса дрожали, но ран на нём не было. Я обернулся и увидел, что у нас осталось четыре собаки: пятая потеряла переднюю лапу и теперь ковыляла по кругу, оставляя за собой алый след.

— Болдог, перевяжи ей лапу — вечером прижжём, — скомандовал я.

— Что толку от трёхногой собаки, предводитель? — тяжело дыша, спросил Меграс.

— Даже у трёхногой собаки есть уши и нос, Меграс Лурц. Когда-нибудь она ещё будет лежать — седая и толстая — у моего очага, в том клянусь. Ладно, из вас кто-нибудь ранен?

— Царапины, — пожал плечами Меграс и отвернулся.

— Я потерял палец, — сообщил Болдог, вытащил кожаный ремешок и направился к раненой собаке, — но не очень нужный.

Отчего-то в голове тут же возникла уверенность, что у меня бы он отрос, пусть и не сразу. Это позволило оскалиться и взглянуть на будущие перспективы с толикой большей уверенности. А ещё... лишь сейчас, когда сошла горячка боя, я ощутил, что не только дрался быстрее и сильнее, чем раньше, но ещё и чувствовал — нет, чувствую сейчас — какую-то смутно уловимую энергию, которая бушует в моём теле.

Это Камень Воина? Или эффект слияния душ? Адаптация, позволившая попасть в этот мир и, по словам Малаката, «приспосабливаться к любому воздействию»? Неважно. Я всегда знал, что уникален.

Повернув голову, ещё раз взглянул на отступавших лукдушей. Они уже почти добрались до ряда чёрных елей. Послав им последнюю презрительную ухмылку, я положил ладонь на лоб Урагана.

— Отец мой сказал правду, Ураган. Никогда я не скакал на таком коне, как ты.

В ответ на эти слова приподнялось лошадиное ухо. Наклонившись, я коснулся губами его лба.

— Мы с тобою, — прошептал я, — становимся легендой. Легендой, Ураган.

Выпрямившись, я оглядел трупы на мосту и улыбнулся:

— Пришло время собирать трофеи, братья мои. Меграс, твой медвежий череп уцелел?

— Думаю, да, предводитель.

— Твой подвиг даровал нам победу, Меграс Лурц, — польстил я ему.

Здоровяк обернулся, прищурился и внимательно посмотрел на меня.

— Ты всегда удивляешь меня, Драгар Геснер, — откровенно сказал он.

— А меня удивляет твоя сила, Меграс Лурц.

Орсимер помолчал, затем кивнул:

— Я готов следовать за тобой, предводитель.

Всегда был готов, Меграс Лурц, и в том — различие между нами.

***

— Видно, последний отряд преследователей повернул назад, — проговорил Болдог, когда мы начали сводить коней с мостков.

— Зараза трусости ширится, — прорычал я.

— Они, — пророкотал Меграс, — с самого начала поняли, что мы пересекаем их земли. Что это не простой набег. Потому будут ждать нашего возвращения и, скорее всего, призовут воинов из других деревень.

— Это меня не тревожит, Меграс Лурц, — запальчиво, не думая бросил я ему.

Боги, удивительно, как я вообще дожил до сего дня, с таким-то самоконтролем! Клятая сила адаптации, ты должна исправить сей недостаток!

— Знаю, Драгар Геснер. Ты, видно, продумал наперёд всё, что касается этого странствия. Но даже так — нам предстоит проехать ещё две долины лукдушей. Будут и другие деревни. Скажи, мы объедем их или соберём ещё больше трофеев?

— Так, когда приедем к поселениям нордов у Фолкрита, у нас окажется слишком много трофеев, — заметил Болдог.

Расхохотавшись, я пару секунд смотрел в небо, скрестив руки на груди.

— Мы проскользнём по этим долинам, точно змеи в ночи, пока не дойдём до самой последней деревни, — произнёс я. — Оттуда я всё равно хочу повести за нами погоню в земли обальдов.

На этом обсуждение оказалось закрыто. Спустя некоторое время Болдог отыскал тропу, которая шла по краю долины.

Я оглянулся на собаку, что ковыляла позади всех. Рядом с ней шёл Клык, и мне отчего-то показалось, что трёхногая собака — самка вожака. Даже возникла лёгкая радость, что я решил не добивать раненого зверя.

В воздухе разлился холод — лучшее подтверждение тому, что мы поднялись выше в горы. Территория обальдов располагалась ещё выше, на восточном краю нагорья. Помню, Ямарз рассказывал, что это нагорье рассекает лишь один перевал — рядом с водопадом, который несёт горный поток к Фолкриту. Опасный спуск. Дед нарёк его Костяным перевалом.

Тропа принялась вихлять меж растрескавшихся от ветра валунов и поваленных деревьев. Вскоре мы уже могли разглядеть вершину — примерно в трёх километрах над нами.

«Не Глотка Мира, — подумалось мне, — но тоже весьма и весьма внушительно».

Пришлось спешиться. Я даже вернулся назад и поднял трёхногую собаку на руки, уложив её поперёк широкой спины Урагана и привязав ремнями. Самка не издала ни звука. Клык бежал теперь рядом с боевым конём.

Мы продолжили путь.

Шагая, я не ощущал никакой усталости или слабости. Тело казалось столь чудовищно сильным, что периодически это вводило в ступор. Часть моей души, ещё не освоившаяся в новом амплуа, поражалась такому. Другая же — лишь горделиво скалилась. Скоро мою мощь узреют все!

Когда мы оказались в полусотне метров от вершины и вышли на широкий уступ, солнце окутало склон ослепительным золотым маревом. Казалось, я мог разглядеть каждый из старых погнутых ветром дубов, растущих вдоль всей долины.

Осмотрев правую часть естественной террасы, Болдог хмыкнул и сказал:

— Вижу пещеру. Вон там, — он указал пальцем, — за поваленными деревьями, где скала вспучилась.

— Похоже, места в ней хватит и для наших коней, — заметил Меграс. — Драгар Геснер, если мы собираемся дальше скакать по ночам...

— Согласен, — отозвался я.

Болдог повёл нас вдоль уступа. Мимо него протиснулся Клык, замер у входа в пещеру, припал к земле и осторожно пополз вперёд.

Остановившись, мы внимательно следили, встанет ли у пса шерсть на загривке. Это значило бы, что в пещере живёт белый медведь или какой-то другой зверь. Долгое время Клык не шевелился, прижавшись к камню на площадке у входа, затем наконец поднялся, оглянулся на отряд и потрусил внутрь пещеры.

Со стороны долины вход прикрывали рухнувшие деревья. Когда-то над ним был каменный навес, но он обвалился, видимо под весом стволов, так что осталась лишь груда обломков, которые частично перегораживали проход.

Пока Меграс расчищал дорогу, чтобы можно было провести коней, мы с Болдогом последовали в пещеру за псом.

За завалом из скальных обломков и песка пол в пещере был ровный, усыпанный жухлой листвой. Лучи закатного солнца украсили заднюю стенку жёлтым узором, выхватив плотный блок резных знаков. В самом центре сводчатой пещеры кто-то сложил пирамидку из камней.

Клыка нигде не было видно, но на полу виднелись его следы, которые уходили в сумрак — в дальний угол пещеры.

Болдог шагнул вперёд, не сводя глаз с крупных знаков, высеченных строго напротив входа.

— Эти символы не принадлежат ни лукдушам, ни обальдам, — постановил он.

Потому что они драконьи! — отчего-то уверился я, смутно вспоминая обрывки некогда изученной информации. — Похожи ведь... Такие же чёртовы закорючки, напоминающие смесь иероглифов и древнеегипетских картинок.

Миг спустя я заметил под ними более знакомые буквы.

— Однако слова под ним орсимерские, — уверенно заявил я.

— Стиль уж больно... — Болдог нахмурился, — витиеватый.

Заинтересовавшись, я начал читать вслух:

— «Во времена Меретической эры появился альдмерский культ инакомыслящих, отошедших от вероисповедания, принятого на Саммерсетских островах...» — Мотнув головой, я посмотрел на Болдога. — Ты хоть что-то понимаешь?

Эти слова не давали мне ничего. Даже новообретённая память пасовала.

— Может, нужно прочесть дальше? — Болдог пожал плечами.

— «...принятого на Саммерсетских островах и последовавших за молодым пророком Велотом. Боэтия говорила с Велотом в снах и видениях, наставляя его возглавить новый культ альдмеров, проповедующий, что смертные могут возвыситься и стать богами. Жрецы Тринимака, — знакомое имя заставило продолжить чтение с бóльшим интересом, — осудили новую секту за богохульство и пригрозили изгнанием, если они не откажутся от Велота. Но когда жрецы собрались выносить приговор, явилась Боэтия, проглотившая Тринимака. И, заговорив его голосом, раскрыла всю ложь его учений. Собравшиеся жрецы были пристыжены и сломлены этими откровениями. В конце Боэтия исторгла из себя Тринимака у всех на глазах, окончательно запятнав его позором».

— Тринимак — это вымысел, — добавил Болдог. — Лишь Малакат истинен.

Сглотнув, я продолжил читать:

— Мы не знаем, как был побеждён Тринимак, но говорят, что после его поражения Боэтия поглотила его и пытала его дух в своём животе. Когда Боэтии наскучили пытки, она выпустила его из тюрьмы и сослала в план, полный удушливого пепла. Пытки и позор сделали Тринимака истерзанным и разозлённым. Тринимак исчез и возродился как... — фыркнув, я мгновение подумал, но решил дочитать, — Малакат, бог Проклятий. Из-за того что разум его стремился к мести, его самые верные последователи изменились вслед за ним и стали орсимерами, прóклятыми на вечное изгнание, народом без земли.

Болдог сплюнул, выражая отношение к подобным словам. Хмыкнув, я глянул дальше и прищурился.

— Я увёл несогласных. Прочь с высокогорья. По разломанным жилам, что кровоточили под солнцем… Разломанным жилам? — оглянулся я на спутника.

— По льду, — пояснил Болдог.

— Ну да, и кровоточили под солнцем, — почесал я висок. — Мало нас было. Кровь наша помутнела, и помутнела бы ещё больше. Я счёл необходимым разбить то, что осталось. Ибо почитатели других богов гневались и хотели продолжить истреблять всех без разбора.

Нахмурившись, я обернулся к соратнику.

— Они бежали. От кого? Какие ещё почитатели? Той Боэтии?

— Не знаю, — отозвался Болдог. — Может, её, а может — какое-то враждебное племя. Продолжай читать, Драгар Геснер. Ты складываешь звуки в слова куда лучше моего.

— Поэтому я оторвал жену от мужа. Дитя от родителя. Брата от сестры. Я сотворил из них новые семьи, а затем отослал прочь — в горные долины на пересечении Скайрима и Хаммерфелла. То дикие земли, негостеприимные и весьма опасные. Но кто мог выжить там, кроме орсимеров? Я провозгласил Законы Разделения, данные нам Талосом, которого мы некогда приютили и сердце которого преисполнилось горем оттого, что с нами стало. Законы Разделения станут нам спасением, очистят нашу кровь и укрепят наших детей. Всякий, кто последует, и всякий, кто прочтёт эти слова, да узнает моё оправдание…

— Эти слова меня тревожат, Драгар Геснер, — дрогнул голос Болдога.

— Почему? — оглянулся я на него. — Они для нас ничего не значат. Это лишь бредни какого-то старца. Слишком много слов — годы бы ушли, чтобы высечь все эти знаки, и только безумец пошёл бы на такое. Безумец, которого заживо похоронили здесь, одного, изгнали из племени...

Болдог ответил пристальным взглядом.

— Изгнали? — повторил он. — Да, думаю, ты прав, предводитель. Читай дальше — давай услышим его оправдание и сами затем рассудим.

Пожав плечами, я вновь вгляделся в буквы на скальной стене:

— «Чтоб выжить, мы должны забыть. Так нам сказал Талос. Всё то, к чему мы пришли, всё то, что размягчило нас. Всё это следует оставить. Мы должны разобрать свои... Этого слова я не знаю, — покрутил я рукой. — ...и разбить всякий камень, чтобы не осталось и следа того, чем мы были. Мы должны сжечь свои..., — мысленно выругавшись, я недовольно дёрнул головой. — И этого тоже не знаю …чтобы остался лишь пепел. Мы должны забыть свою историю, вернуться лишь к самым древним нашим сказаниям. К легендам, повествующим, как мы жили в простоте. В лесах. Охотились, ловили рыбу в реках, растили коней. Когда законы наши были законами набегов и поединков, а единственной мерой всему был взмах меча. К сказаниям, что говорят о распрях, убийствах и изнасилованиях. Мы должны вернуться к тем ужасным временам. Чтобы разделить линии своей крови, сплести из них иные, меньшие сети родства. Новые нити пусть родятся лишь от насилия, ибо только так они останутся редкостью и случайностью. Чтобы очистить свою кровь, мы должны забыть всё о том, чем стали, но заново найти всё то, чем когда-то были...

— Здесь, ниже, — проговорил Болдог, присев на корточки. — Я узнаю эти слова. Читай здесь, Драгар Геснер.

— Темно, Болдог Толзон, но я попытаюсь. Ага, да. Это... имена. И этим новым племенам я дал имена, какие отец мой дал своим сыновьям. И список: Джейсал, Убальд, Дирад, Крагн, Бердс, Лукдуш и Ронгор. Таковы и будут новые племена... Слишком темно, чтобы читать дальше, Болдог Толзон, да и не хочу уже, — добавил я, почувствовав внезапный холодок. — Мысли эти ужалены пауком. Ложь, сплетённая лихорадкой.

— Но дирадов и рогноров...

— Больше не существует, Болдог Толзон, — выпрямился я.

— А имя Талоса сохранилось в наших...

— Довольно! — рыкнул я, поддавшись внезапной злобе. — Нет в этих словах никакого смысла!

— Как скажешь, Драгар Геснер.

Из сумрака показался Клык, и я разглядел в стене тёмную расселину. Болдог кивком указал в ту сторону:

— Там лежит тело резчика, — озвучил он.

— Туда он, видно, и заполз, чтобы умереть, — презрительно ухмыльнулся я. — Вернёмся к Меграсу. Здесь можно укрыть коней. Сами будем спать снаружи.

Я повернулся и направился к выходу. Болдог пошёл следом. Позади нас Клык на миг задержался у пирамидки из камней. Солнце ушло с дальней стены, и пещеру окутали тени. Я обернулся, и мне показалось, что глаза пса блеснули красным.

Две ночи спустя мы сидели на конях и смотрели вниз, на долину обальдов. Увлечь за собой преследователей-лукдушей не удалось, поскольку две последние деревни, которые встретились нам на пути, оказались давно заброшены. Соседние тропы заросли, а дожди смыли угли очагов, так что остались лишь чёрные с багровой каймой пятна на земле.

А теперь по всей длине и ширине обальдской долины — ни огонька.

— Сбежали, — пробормотал Меграс, внимательно изучая всё вокруг.

— Но, — отозвался Болдог, — не от нас, если окажется, что обальдские деревни такие же, как лукдушские. Это давний исход.

— Куда же они ушли? — проворчал Меграс.

— Есть другие обальдские долины, к северу от этой, — задумчиво проговорил я. — Дюжина, если не больше. И ещё несколько к югу. Может, случился раскол. Нам до этого мало дела, кроме того, что трофеев мы теперь не соберём до самого Фолкрита.

Меграс повёл плечами:

— Предводитель, когда доберёмся до Фолкрита, совершим набег под колесом или под солнцем? Раз эта долина пуста, можем разбить лагерь на ночь. Тропы здесь нам незнакомы, потому в темноте двигаться будем медленно.

— Верно говоришь, Меграс Лурц, — одобрительно кивнул я. — Набег совершим при свете дня. Давайте же тогда спустимся в долину и подыщем себе место для ночлега.

Колесо звёзд повернулось на четверть круга, прежде чем удалось добраться до дна долины и найти подходящее место для лагеря. С помощью псов Болдог добыл за время спуска полдюжины зайцев, которых теперь свежевал и потрошил, пока Меграс разводил небольшой костёр.

Я позаботился о конях, а затем присоединился к спутникам возле огня. В тишине мы ждали, пока мясо прожарится. Сладковатый запах и шипение жира казались до странности непривычными после стольких трапез, когда еду приходилось есть сырой. Я почувствовал, как по мышцам разливается вялость, и лишь тогда понял, как же устал.

Предел выносливости есть даже у меня. С другой стороны, это лишь начало моего пути. Когда-нибудь я достигну истинной божественности…

Зайцы были готовы. Все ели в молчании.

— Болдог поведал, — проговорил Меграс, когда с мясом было покончено, — о словах на стене пещеры.

Невольно я бросил на Болдога недовольный взгляд.

— Болдог Толзон заговорил, когда не следовало. В пещере — бредни безумца, ничего более.

— Я обдумал их, — настаивал Меграс, — и верю, что в бреднях этих скрыта истина, Драгар Геснер.

— Глупая вера, Меграс Лурц.

— Не думаю, предводитель. Названия племён — я согласен с Болдогом в том, что среди них есть названия наших племён. «Крагн» слишком похоже на «крогнар», чтобы это была случайность, когда три иных названия сохранились в том же виде. Верно, с тех пор одно из племён было истреблено, но даже наши сказания поминают времена, когда племён было больше, чем теперь. А те два слова, которых ты не знал, Драгар Геснер, «великие деревни» и «жёлтая береста»…

— Не такие были слова! — зло проскрипел я.

— Верно, но лучше Болдог не смог передать. Драгар Геснер, рука, что вырезала эти слова, была из времён изощрённых, из времён, когда язык орсимеров был по крайней мере сложнее, чем ныне.

Сплюнув в огонь, я постарался успокоиться. Прокля́тая горячность!

— Меграс Лурц, даже если это, как вы с Болдогом говорите, правда, я должен спросить: в чём её ценность для нас теперь? Мол, мы — падший народ? Отродья Тринимака? Это не новое откровение. Об этом говорят многие. Говорят часто. Все наши сказания ведают о миновавшей эпохе славы, когда сотни героев жили среди меров, таких героев, среди которых даже дед мой Ямарз показался бы лишь ребёнком среди мужей…

Отблески костра заострили лицо Болдога, когда он нахмурился и перебил:

— Не это тревожит меня, Драгар Геснер. Все сказания о славе и легенды о прошлом — они описывают век, мало отличный от нашего. Само собой, героев больше, подвиги величественней, но по сути — всё то же и так же, как мы живём и сейчас. Кажется даже, что вся цель этих сказаний — обучить тому, как следует вести себя, как жить правильно, если ты орсимер.

Меграс кивнул:

— И резные слова на стене той пещеры предлагают нам объяснение.

— Описание того, какими мы были бы, — добавил Болдог. — Точнее, какими стали.

— Всё это неважно, — прорычал я.

— Мы были народом побеждённым, — продолжил Болдог, будто и не слышал меня. — Числом нас осталась разбитая горстка. — Он поднял взгляд и посмотрел прямо мне в глаза поверх костра. — Сколько наших братьев и сестёр, которых мы отдали великому Малакату, были ущербны в том или ином? Слишком много пальцев, рты без нёба, лица без глаз. То же мы видели у своих псов и коней, предводитель. Ущерб, рождённый кровосмешением. Это правда. Старейшина из пещеры знал, что грозит нашему народу, поэтому создал законы, чтоб разделить нас, медленно очистить мутную кровь — и его изгнали как предателя орсимеров. Мы узрели там, в пещере, древнее преступление…

— Мы — павший народ, — проговорил Меграс и расхохотался.

— Что же в этом такого смешного, Меграс Лурц? — Болдог резко перевёл взгляд на здоровяка.

— Если нужно объяснять, Болдог Толзон, то и вовсе ничего смешного, — фыркнул тот.

Отчего-то смех Меграса вызвал холодок, пробежавший по коже.

— Вы оба не осознали истинного значения всего этого… — начал я, но оказался перебит хмыком Меграса.

— Значения, которого, ты сам сказал, не существует, Драгар Геснер?

— У павших есть лишь одно призвание, — уверенно продолжил я, не обращая на него внимания, — восстать внове. Некогда орсимеры были малочисленны, побеждены. Пусть так. Ныне нас много. И поражений с тех пор мы не знали. Кто из людей или эльфов смеет ступать по нашим землям? Я говорю: пришла пора исполнить это призвание. Орсимеры должны восстать вновь.

— А кто поведёт нас? — презрительно ухмыльнулся Меграс. — Кто объединит племена? Хотел бы я знать.

— Стой, — пророкотал Болдог, глаза его сверкнули. — В твоих словах, Меграс Лурц, я слышу ныне неподобающую зависть. Притом, что мы трое уже совершили, притом, чего уже достиг наш предводитель. Скажи мне, Меграс Лурц, неужто тени героев прошлого по-прежнему покрывают нас с головой? Я говорю: нет. Драгар Геснер ныне шествует среди этих героев, а мы идём с ним.

Меграс медленно откинулся, скрестив ноги у самого очага.

— Как скажешь, Болдог Толзон. — Отблески костра высветили широкую улыбку, которая, казалось, была адресована пламени. — «Кто из людей или эльфов смеет ступать по нашим землям?» Драгар Геснер, мы едем по заброшенной долине. Заброшенной орсимерами. Но что заставило их уйти? Быть может, поражение вновь постигло могучих орков?

Долгое время никто не говорил ни слова, затем Болдог подбросил ещё ветку в огонь.

— Быть может, — тихо проговорил он, — не оказалось героев среди обальдов.

— Верно, — рассмеялся Меграс. — Среди всех орсимером осталось лишь трое героев. Хватит ли этого, как думаешь?

— Трое — лучше, чем двое, — огрызнулся я, устав от неприятного разговора, — но если потребуется, хватит и двоих.

— Молю Малаката, Драгар Геснер, чтобы разум твой всегда оставался свободен от сомнений, — усмехнулся он.

Я вдруг осознал, что сжал кулаки на рукояти меча.

— Ах вот ты о чём, — мрачно произнёс я. — Сын своего отца. Обвиняешь меня в слабости Варгога?

Меграс внимательно посмотрел на меня, затем медленно покачал головой:

— Отец твой не слаб, Драгар Геснер. Если и есть тут сомнения, о которых стоит говорить, то касаются они Ямарза и его героического набега на Фолкрит.

Ноги подбросили меня вверх прежде, чем разум успел осознать смысл сказанного. В руках уже был меч из Чёрного Дерева.

Меграс не шевельнулся.

— Ты не видишь того, что вижу я, — тихо проговорил он. — Есть в тебе, Драгар Геснер, задаток стать сыном своего отца. Я солгал прежде, когда сказал, что молюсь, чтобы ты не познал сомнений. Я молюсь о противоположном, предводитель. Молюсь, чтобы сомнения явились к тебе и закалили твою мудрость. Герои наших сказаний, Драгар Геснер, были ужасны и чудовищны, ибо не знали сомнений.

— Встань передо мной, Меграс Лурц, — яростно прошипел я, — ибо я не убью тебя, пока ты не обнажишь меч.

— Не встану, Драгар Геснер. Солома у меня на спине, и ты мне не враг.

Вперёд шагнул Болдог и высыпал две полные пригоршни земли в огонь между мной и Меграсом. Умом я понимал, что поступаю опрометчиво, но эмоции распирали так, что не было возможности поступить иначе.

— Уже поздно, — пробормотал Болдог, — и, быть может, верно сказал Меграс, что мы не так одиноки в этой долине, как думаем. По меньшей мере на другой стороне её могут стоять часовые. Предводитель, нынче ночью звучали лишь слова. Давай предоставим проливать кровь нашим истинным врагам.

И всё же я продолжал стоять, сверля глазами Меграса.

— Слова, да, — прорычал я. — И за сказанные слова Меграс Лурц должен извиниться.

— Я, Меграс Лурц, прошу прощения за свои слова. Теперь, Драгар Геснер, ты опустишь меч?

— Ты предупреждён, — эмоции начали затухать. — В другой раз меня не умилостивишь так легко.

— Я предупреждён, — легко согласился он.

***

Травы и молодые побеги захватили обальдскую деревню. Ведущие к ней тропы в зарослях кустарника стали почти невидимы, но тут и там среди каменных оснований круглых домов проступали следы пожара и насилия.

Болдог спешился и принялся рыскать среди развалин. Очень скоро он нашёл первые кости. Меграс хмыкнул:

— Набег. В живых никого не оставили.

Болдог вдруг выпрямился, сжимая в руках сломанное древко стрелы:

— Нордская, не эльфийская. Обальды держат мало собак, иначе их не застали бы врасплох.

— Отныне мы идём не в набег, — провозгласил я, — а на войну. Идём к Фолкриту не как крогнары, но как орсимеры. И мы отомстим.

Спешившись, я извлёк из мешка четыре плотных кожаных щитка, которые тут же начал прилаживать к ногам Урагана, чтобы защитить коня от колючек. Оба спутника последовали моему примеру.

— Веди нас, предводитель! — воскликнул Болдог, вскочив на спину своего скакуна.

Я подобрал трёхногую собаку и вновь уложил её у холки Урагана. Затем взобрался на коня сам и взглянул на Меграса.

Дородный воин тоже был готов к походу. Из-под полуприкрытых век он посмотрел на меня, спокойно встретив мой взгляд:

— Веди нас, предводитель.

У меня уже был готов план.

— Поскачем так быстро, как только позволит местность, — объявил я, перекладывая трёхногую собаку себе на бёдра. — Когда покинем эту долину, двинемся на север, затем вновь свернём на восток. К завтрашнему вечеру подъедем к Костяному перевалу, который выведет нас к прямой дороге на Фолкрит.

— А если по дороге нам встретятся норды? — спросил Мергас.

— Тогда, Меграс Лурц, начнём собирать трофеи. Но чтобы застать обитателей поселения врасплох, никому нельзя позволить уйти, иначе крестьяне разбегутся.

Объехав деревню, мы двинулись по одной из троп в лес. Под деревьями стало меньше зарослей, так что можно было ехать небыстрой рысью. Вскоре тропа начала взбираться по склону долины. К закату мы достигли гребня. Натянув поводья, остановили коней, от разгорячённых тел которых валил пар.

Мы оказались на самом краю нагорья. К северу и востоку к небесам тянулись горные пики, которые всё ещё купались в золотых лучах заходящего солнца. Вершины венчали снежные шапки, белые реки тянулись вниз по склонам. Прямо передо мной под отвесным обрывом высотой в полторы сотни метров раскинулась огромная, поросшая лесом котловина.

— Не вижу огней, — заметил Болдог, осматривая окутанную тенями долину.

— Теперь мы должны двигаться по краю на север, — сказал я. — Здесь нет троп, ведущих вниз.

— Коням нужен отдых, — возразил Болдог. — Но здесь нас слишком хорошо видно, предводитель.

— Поведём их в поводу, — решил я и спешился. Как только поставил трёхногую собаку на землю, к ней подошёл Клык. Я же подобрал повод Урагана. Звериная тропа тянулась вдоль обрыва ещё около двадцати метров, а затем отходила в сторону — достаточно, чтобы скрыть нас от глаз наблюдателя.

***

Мы продолжали идти до тех пор, пока звёздное колесо не провернулось на пятую часть круга, а затем обнаружили рядом с тропой слепую расщелину, в которой и разбили лагерь.

Болдог принялся готовить, пока Меграс обтирал коней.

Взяв с собой Клыка и его самку, я отправился разведывать дорогу впереди. До сих пор нам попадались лишь следы горных баранов и коз. Однако нагорье медленно теряло высоту, и я знал, что где-то впереди течёт река, которая несёт свои воды с северных склонов к водопаду, вырезавшему углубление в крутом склоне.

Обе собаки вдруг отпрянули, прижавшись к моим ногам и пятясь от ещё одной тёмной расщелины слева. Положив руку на загривок Клыку — чтобы успокоить, — я ощутил, что пёс дрожит. Оскалившись, обнажил меч. Но обстановка казалась мирной.

Скрытый враг? Засада? Стоит позвать товарищей?

Нет уж, не мне, Драгару Геснеру, бояться каких-то тру́сов, способных напасть толпой лишь из-за спины! Узрите же мою силу!

Я ощутил, что тело наполняет орочье бешенство. В таком состоянии чувствительность к ранам пропадает, регенерация ускоряется, увеличиваются сила, скорость и выносливость — даже обычный орсимер превращался в машину смерти. Что говорить про меня?!

Принюхавшись, не ощутил ничего подозрительного. Уши тоже не различали ни единого звука, а я уже находился столь близко к расщелине, что услышал бы дыхание любого существа, прячущегося во мраке.

Прищурившись, смело пошёл вперёд.

На скальном полу возвышался огромный плоский камень, занимавший почти всё пространство — до крутых стен оставалось едва ли двадцать сантиметров. Резьбы на грубой плите не было, но сама она будто излучала сероватое свечение. Зачарована?

— Это на неё ты среагировал, Клык? — покосился я на пса, но ответа — ожидаемо — не получил.

Подойдя ближе, я медленно присел рядом с неподвижной рукой, которая высовывалась из-под ближайшего края плиты. Ладонь была тонкой, но целой, кожа серая, покрытая старой грязью. Неровные ногти обломаны, пальцы измазаны белёсой пылью.

Всюду, куда только могла дотянуться эта рука, скалу крест-накрест покрывали борозды глубиной в палец.

Сразу стало ясно, что рука не принадлежит ни орсимеру, ни человеку, ни эльфу. Аргониане и каджиты тоже мимо. Слишком необычное строение костей, которые чётко выделялись сквозь кожу. Слишком длинные пальцы с чрезмерно большим количеством суставов.

— Даэдра? — задумался я.

Что-то выдало моё присутствие. Может, голос, а может — ощущение жизни. Рука вдруг судорожно дёрнулась, замерла на камне, широко растопырив пальцы. Теперь я разглядел недвусмысленные признаки того, что дикие животные бросались на эту руку — горные волки и создания даже более опасные. Её кусали, грызли, жевали, но, похоже, костей так и не сломали. Ладонь вновь неподвижно замерла, прижавшись к камню.

Услышав шаги за спиной, я поднялся и обернулся. Болдог и Меграс шли по тропе с оружием наготове. Махнув им рукой, я отошёл от неведомой пакости.

Меграс тут же принялся ворчать:

— Твои собаки вернулись и скулили, предводитель.

— Что ты нашёл? — одновременно с ним шёпотом спросил Болдог.

— Даэдра, — вновь бросил я взгляд на руку, — которого навеки заточили под этим камнем. Но он ещё жив.

— Демон, — прищурился Меграс.

— Пусть так, — пожал я плечами. — В наших сказаниях, видно, много правды.

Здоровяк протиснулся мимо и подошёл к плите. Присел и долго разглядывал в сумраке руку. Никто не отвлекал его. Но спустя какое-то время он выпрямился и вернулся к нам.

— Похоже, мы наткнулись на старую легенду, касающуюся ещё времён прибытия орсимеров на эту землю…

— Легенду? Ты про бывшего Чемпиона Тринимака? — уточнил Болдог. — Неужто это он?!

Меграс промолчал, а я задумался. Бывший Чемпион и будущий Чемпион. Это было бы интересно.

— Драгар Геснер, помнишь эту сказку? — Болдог посмотрел на меня. — В детстве, наверное, рассказывали всем.

— Полузабытая легенда, одни обрывки сохранились. Даже сами старейшины признавали, что бо́льшая часть её истёрлась давным-давно, — проговорил я. — К тому же какое нам дело до того, кто оказался повержен даже не самим Малакатом, а его приближёнными?

Что там старики рассказывали на этот счёт?.. Чемпион Тринимака, его спутник и ближайший сторонник, который направился в погоню за Малакатом, желая «вернуть утраченное». Вроде бы. И, жидко обосрался в процессе. Теперь Меграс считает, что мы нашли его могилу?

— Возможно это непосредственный свидетель тех давних событий, — произнёс Болдог. — Было бы интересно послушать, что может знать столь древнее существо.

— В тех легендах говорилось, что Чемпион Тринимака хотел не просто вернуть своего господина, но и принести оркам мир. Свергнуть жестокие законы Малаката, — добавил я, скептично улыбнувшись.

— Быть может, мир бы и правда не помешал, — сказал Болдог. — Наш народ искалечен. Не отрицай это, Драгар Геснер.

— Не по причине Малаката! — зло покосился я на него.

Меграс не сводил глаз с плиты. Теперь он заговорил:

— Демона нужно освободить.

Мы с Болдогом одновременно повернулись к нему, онемев от такого внезапного заявления.

— Не возражайте, пока я не закончу, — продолжил Меграс. — Говорят, Чемпион Тринимака погнался за Малакатом и отколовшимися племенами, желая не столько драки, сколько оказать помощь и поддержку. Построить мир. Я думаю, он решил бы помочь, даже если бы не сумел вернуть Тринимака. Потому что во всех легендах всегда упоминалось, что желание возродить величие орсимеров превосходило всё прочее. Но нашлись те, кто не хотел этого. Сказания молчат о том, кем были эти воины. Факт остаётся фактом. Чемпион проиграл и был заточён. Почему не убит? Возможно, потому, что его душа не должна была попасть в чертоги какого-то аэдра и быть возвращённой обратно? А может, причина крылась в другом? Может, его просто не смогли убить, только заточить?

— К чему ты ведёшь, Меграс Лурц? — открыто спросил я.

— Чемпион Тринимака не хотел истреблять наш народ, — с толикой терпения произнёс здоровяк. — И не держал зла даже на Малаката, хоть и считал его виновником пропажи своего господина. Зато он желал установить между орочьими кланами мир, объединить нас. Это благая цель. Сейчас, когда орсимеры в столь плачевном положении... почему бы не освободить того, кто станет покровителем нашего народа?

— У нас уже есть покровитель — могучий Малакат. Ты хочешь создать ему лишнюю головную боль? Угрозу?! — рыкнул я.

— Если он того пожелает, — возразил Меграс. — Или ты считаешь, что Малакат проиграет?

— Конечно же нет! — воскликнул я, осознав, что меня загоняют — или уже загнали — в словесную ловушку. Проклятье! Я ведь уже слился с чужим сознанием, уже осознал происходящее, но всё равно попадаюсь на чёртовы уловки!

— Нашему народу пригодится защитник. Чемпион, — закончил Меграс свою мысль.

Резко развернувшись, я подошёл к плите. Свечение вокруг неё в некоторых местах судорожно моргало: древнейшие чары на камне постепенно слабели. Старейшины племён практиковали колдовство, но очень редко. Магия презиралась орками. Чего уж, некоторые — как я до слияния — доходили даже до того, что смеялись над луками и стрелами. «Настоящий мужик должен бить лишь кулаком и дубиной!» Ха-а...

Так или иначе, старинные сказания говорили о жестоких проявлениях открытого чародейства, о зловещих клинках, закалённых проклятиями, поэтому к магии нужно относиться с осторожностью. А лучше и вовсе её избегать, рассчитывая только на честную сталь.

Бред. Все Принцы даэдра владеют магией. Кто-то напрямую, кто-то исподволь, но это факт. Возможно, некоторые столь далеко зашли в пробуждении своих сил, что магия перешла в разряд овеществлённых желаний. Так или иначе, но лично я не стану от неё бегать. Не теперь.

— Очевидно, что плита зачарована, — произнёс я. — И как снять эти чары, я не знаю.

Подошли Меграс и Болдог.

— Интересно, слышит ли демон наш разговор? — пробормотал Болдог.

Меграс хмыкнул:

— Даже если слышит, как он нас поймёт? Все расы говорят на своём наречии. У демонов, наверное, тоже свой язык.

— Но это не просто демон, а Чемпион Тринимака. Если, конечно, это и правда он.

— Не может он нас услышать, — заявил я с внезапной уверенностью. — Разве что почувствует присутствие кого-то... или чего-то.

Пожав плечами, Меграс присел рядом с плитой. Вытянул руку, замер на миг, а затем всё же приложил ладонь к камню.

— Ни холодный, ни горячий. Эти чары не против нас, — ухмыльнулся он.

— Значит, они должны не охранять, но лишь удерживать, — предположил Болдог.

— Втроём, наверное, сможем его поднять.

— Ещё раз, — поднял я руки, — скажи мне, Меграс Лурц, зачем нам пробуждать эту неведомую тварь?

Тот отвёл глаза, нахмурился. Затем брови его поднялись, и Меграс улыбнулся:

— Миротворца?

— От мира нет никакого проку.

— Среди орсимеров должен воцариться мир, иначе они никогда не объединятся.

Вскинув голову, я начал неторопливо обдумывать слова Меграса, прикидывая за и против.

— Демон этот, может, обезумел, — пробормотал Болдог. — Сколько он пролежал под этим камнем?

— Нас трое, — возразил Меграс.

— Но это не просто какой-то дух или атронах. Это Чемпион Тринимака! Пусть сам Тринимак давно канул в небытие, его Чемпион просто не может быть слабаком. Что, если он мастер меча? Или архимаг? Меграс Лурц, мы трое — ничто для такого создания, — произнёс Болдог.

— Он будет нам благодарен, — заспорил Меграс.

— Лихорадка безумия не знает дружбы.

Оба воина посмотрели на меня.

— Мы не можем постичь мысли даэдра, — проговорил я. — Но одно видим ясно: как он пытается защищаться. Эта рука отбилась от многих диких зверей. В этом я вижу решимость и целеустремлённость.

— Терпение бессмертного, — кивнул Меграс. — Я вижу то же, что и ты, Драгар Геснер.

Я перевёл взгляд на Болдога:

— Остались ли у тебя ещё сомнения, Болдог Толзон?

— Остались, предводитель, но я добавлю свою силу к вашей, ибо вижу в твоих глазах, что решение принято. Да будет так.

Без лишних слов мы подошли с разных сторон к каменной плите. Присели, опустили руки и взялись за края.

— На четвёртом выдохе, — скомандовал я.

С глухим скрежетом камень поднялся, посыпалась пыль. Я, как и мои соратники, разом отбросил плиту — та ударилась о скальную стену и раскололась.

Внизу стала видна фигура. Огромный вес камня должен был вывихнуть кости и раздавить мышцы, но этого оказалось недостаточно, чтобы одолеть неведомую сущность. За прошедшие годы он выскреб грубое, неровное углубление длиной в половину своего узкого, неестественно вытянутого тела. Зажатая под телом рука вырыла сначала пространство для себя, затем медленно процарапала борозды для бедра и плеча. Нечто подобное даэдра сделал и обеими босыми ступнями. Паутина и каменная пыль покрывали фигуру точно серый саван, и наружу вырвался застойный воздух, наполненный тяжёлым запахом, принадлежавшим как будто насекомому.

Я застыл, рассматривая распростёртое создание.

Чемпион Тринимака (если это был он) ещё не шевельнулся, но я уже видел, насколько он странен. Вытянутые конечности, лишние суставы, кожа — туго натянутая и бледная, словно лунный свет. Грубым плетением раскинулись по каменному полу длинные иссиня-чёрные волосы. Обнажённая демоническая фигура оказалась женской.

Конечности существа свело судорогой.

Меграс шагнул ближе и проговорил тихим, успокаивающим голосом:

— Ты свободен, демон. Мы орсимеры из племени Крогнар. Если пожелаешь, мы тебе поможем. Скажи, что тебе нужно.

Интуиция начала шептать, что мы только что совершили редкостную глупость. Сука!

Руки и ноги существа успокоились и теперь просто дрожали. Демоница медленно подняла голову. Рука, проведшая вечность во тьме, выскользнула из-под её тела, ощупала плоский каменный пол. Кончики пальцев коснулись прядей волос, и они начали рассыпаться в прах. Вторая рука вытянулась так же, как и первая. Мускулы на запястьях, плечах и шее напряглись, и демоница поднялась — неуклюже, рывками. Волосы окончательно осыпались, показалась чистая и гладкая белёсая кожа.

Кто это? Какой-то вид даэдра? Она чем-то похожа на данмерку. А может, она расы... как их там? Двемеров? Они тоже представляли собой некий вид эльфов, прозванных «снежными».

Меграс хотел поддержать незнакомку, но я выбросил руку и остановил его:

— Нет, Меграс Лурц, даэдра уже довольно познала чужого веса. Не думаю, что она стерпит чужое касание в ближайшее время, а быть может, и никогда больше.

Из-под полуопущенных век он смерил меня долгим взглядом, затем вздохнул и заговорил:

— Я слышу мудрость в твоих словах. Вновь и вновь ты удивляешь меня — нет-нет, я не хотел тебя оскорбить! Я почти восхищаюсь — уж прими эти мои жёсткие слова.

Я пожал плечами, вновь переводя внимание на демоницу:

— Теперь нам остаётся только ждать. Ведомы ли даэдра жажда? Голод? Поколения сменились с тех пор, как этих губ касалась вода, желудок забыл о своём предназначении, лёгкие не знали полного вдоха с того мига, как опустился камень. Повезло, что сейчас ночь, ибо солнце могло бы огнём обжечь её глаза...

Я замолк, потому что демоница, стоя на четвереньках, подняла голову, и мы впервые увидели её лицо.

Кожа идеальная, точно полированный мрамор, без единого изъяна, широкий лоб над огромными полуночными глазами, которые казались сухими и плоскими, точно оникс под слоем пыли. Высокие широкие скулы, большой рот — высохший и покрытый коркой мелких кристаллов.

— В ней не осталось воды, — проговорил Болдог. — Совсем.

Он попятился и направился обратно в лагерь. Женщина медленно села на корточки, потом попыталась встать. Даже смотреть на это было трудно, но ни я, ни предупреждённый Меграс не сделали попытки помочь или попытаться подхватить, если та упадёт.

Женщина, похоже, это заметила, и уголок рта чуть-чуть приподнялся. Это ничтожное движение преобразило её лицо, и я вдруг почувствовал, словно по груди ударило молотом. Она насмехается над собственным жалким состоянием! И это первая её эмоция после освобождения. Стыд — и силы, чтобы посмеяться над ним.

«Услышь меня, Малакат, я заставлю тех, кто придавил её камнем, заплатить за своё деяние, если сами они или их потомки ещё живы! Даже если это твои верные приближённые или спутники. Ныне они обрели во мне врага. Я, Драгар Геснер, в том клянусь!»

Болдог вернулся с бурдюком воды, шаги его замедлились, когда он увидел, что демоница стоит на ногах.

Худое измождённое тело, казалось, состояло из одних лишь острых углов. Груди высокие, широко расставленные, между ними явственно выпирала грудная кость. Рёбер, похоже, было слишком много. Ростом она не уступала нам, рослым орочьим воинам.

Демоница увидела бурдюк с водой в руках у Болдога, но даже не потянулась к нему. Вместо этого повернулась и посмотрела туда, где пролежала столько времени.

Я видел, как от дыхания вздымалась и опускалась её величественная грудь, но в остальном женщина была совершенно неподвижна.

А ещё она оказалась достаточно красива, пусть и необычна.

— Ты — Чемпион Тринимака? — заговорил Меграс.

Демоница взглянула на него и вновь криво улыбнулась.

— Мы орсимеры, — продолжил он.

На этих словах улыбка стала чуть шире, и мне почудилось в ней узнавание, хотя и смешанное с весельем.

— Она тебя понимает, — озвучил я свои выводы.

Болдог приблизился к ней с бурдюком. Женщина покосилась на него и покачала головой. Тот остановился. Я заметил, что запылённость в её глазах ослабла, губы стали заметно полнее. Восстановление? До чего же быстрое!

— Она оправляется, — с толикой настороженности заметил я.

— Ей нужна была только свобода, — проговорил Меграс.

— Точно как высохший на солнце лишайник становится мягким ночью, — добавил я. — Жажду утоляет сам воздух...

Внезапно она обернулась ко мне и напряглась.

— Если я словом оскорбил тебя... — но я не успел договорить, ведь даэдра бросилась в атаку.

Пять ударов в корпус, один за другим, бросили меня на спину. Каменный пол ужалил, словно я упал на гнездо огненных муравьёв. Воздуха в лёгких не осталось. По телу разлилась невыносимая парализующая боль.

Удалось услышать боевой клич Болдога... и как тот прервался придушенным всхлипом, а затем стук, с которым другое тело упало на землю.

Где-то в стороне закричал Меграс:

— Чемпион! Стой! Не трогай его...

Сморгнув слёзы, я увидел над собой её лицо. Оно качнулось ближе, глаза мерцали, точно тёмные озёра, губы полные, почти пурпурные в звёздном свете.

Хриплым голосом женщина прошептала мне на орсимерском языке:

— Они ведь не оставят тебя, так? Мои прежние враги. Похоже, мало было изломать им все кости. — Вдруг её взгляд слегка смягчился. — Твой народ заслуживает лучшего. — Лицо отодвинулось. — Видно, придётся подождать. Подождать и посмотреть, что вырастет из тебя, воин, прежде чем я решу, даровать ли тебе мой вечный мир.

— Чемпион! — прозвучал голос Меграса с расстояния в дюжину шагов. — Даэдра! Миротворец!

Демоница выпрямилась и развернулась с неимоверной лёгкостью:

— Глубоко же вы пали, раз называете меня так. Партурнакс ведь даровал Тамриэлю письменность и язык? Похоже, несмотря на это, история была давно забыта... Это хорошо. Меня зовут Ителия, и я никогда не была Чемпионом Тринимака. Всего лишь по глупости дала клятву верности — в момент, когда ваш божок вырвал сердце Лорхана. Когда же он обратился в Малаката, клятва оказалась осквернена. Теперь я никому и ничего не должна, так что предупреждаю, юный воин, желание умиротворить тебя очень сильно во мне, поэтому убери руку от оружия.

— Мы же освободили тебя! — закричал Меграс. — Но ты напала на Драгара и Болдога!

— Кое-кто не обрадуется, что вы свели на нет их труды, — рассмеялась Ителия. — С другой стороны, никого из древних героев уже, наверное, не осталось. А те из аэдра и даэдра, кто меня знает, весьма далеко. Что же, второго шанса я им не дам. Но я знаю, что такое благодарность, воин, и поэтому скажу вот что: тот, кого ты назвал Драгаром, избран. Если бы я поведала тебе хоть малость из того, что чувствую о его исходном предназначении, ты пожелал бы убить его. Но я скажу тебе, что в этом нет смысла, ибо те, кто взялся его использовать, просто изберут другого. Нет. Следи за этим своим другом. Береги его. Наступит время, когда он обретёт силу изменить мироздание. И когда это время настанет, я буду там. Ибо я и правда несу мир. Когда настанет этот миг, не береги его больше. Отступи — так же, как отступил сегодня.

Вздох вырвался из груди сиплым всхлипом. Паралич начал проходить, но на его место пришла волна тошноты. Пришлось перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться в собственной блевотине.

Пачкая усыпанный песком каменный пол, я кашлял и задыхался, однако даже так, смог услышать, как Ителия, таинственная женщина, не даэдра и не чемпион Тринимака, направилась прочь.

Рядом опустился на колени Меграс.

— Болдог тяжело ранен, предводитель, — сказал он. — Жидкость течёт из трещины у него в голове. Драгар Геснер, я сожалею, что мы освободили это... это создание. Болдог сомневался. Но он...

Вновь закашлявшись, я сплюнул, затем, вопреки волнам боли, которые раскатились по избитой груди, поднялся на ноги.

— Ты не мог знать наперёд, Меграс Лурц, — пробормотал я, вытирая слёзы с глаз.

Чудовищные гематомы начали заживать, не успев проявиться, но это не делало ситуацию лучше. Чёртова сука! Кто она?! Почему?!

— Предводитель, я не обнажил меч. Не попытался защитить тебя, как Болдог Толзон…

— И остался единственным из нас в полном здравии, — пробурчал я. Пошатываясь, направился туда, где поперёк тропы лежал Болдог. На такое значительное расстояние его отбросил, похоже, один-единственный удар. На лбу у Болдога остались четыре глубокие впадины, кожа разорвалась, из трещины в кости сочилась желтоватая густая жидкость.

«Ударила кончиками пальцев, — осознал я. — Боги, женщина, кто ты такая?!»

Глаза Болдога были широко распахнуты, но взгляд оставался непонимающим. Лицо его во многих местах обмякло, словно не осталось внутри мысли или чувства, чтобы придать ему какое-либо выражение.

Подошёл Меграс:

— Видишь, жидкость чистая. Это кровь мыслей. Болдог Толзон не оправится полностью от такой раны.

Похоже, он прав, хоть и необычно изъяснялся. Тут… повреждение мозга. Даже современная медицина мира, откуда ко мне пришла память и силы, не дала бы никаких гарантий. Разве что магия?..

Которой я не владел! Проклятье, в такие моменты начинаешь остро сожалеть о подобном. Или хотя бы зелье лечения…

— Да, — пробормотал я, — не оправится. Никто не исцеляется, если теряет кровь мыслей.

— Это моя вина.

— Нет. Болдог совершил ошибку, Меграс Лурц. Мёртв ли я? Ителия решила меня не убивать. Болдог должен был поступить так же, как ты, — отступить.

— Она говорила с тобой, Драгар Геснер, — поморщился Меграс. — Я слышал её шёпот. Что она сказала?

— Я понял немногое. Разве что о мире, который она несёт. Он называется смерть. Всё просто, не так ли?

— Наши легенды сильно исказили смысл…

— Если он вообще был. Мне кажется, что в них сплелись несколько вполне реальных историй. Потому что она упоминала об очень и очень старых временах, — мотнув головой, я посмотрел на павшего соратника. — Давай перевяжем раны Болдога. Кровь мыслей скопится в повязке, высохнет и закупорит дыры. Быть может, тогда не так много вытечет, и Болдог хотя бы частично вернётся к нам.

Переглянувшись, мы зашагали обратно к лагерю. Там обнаружилось, что собаки сбились вместе и дрожали. Поляну пересекали следы Ителии. Они вели на юг.

***

Свежий холодный ветер завывал у самого края нагорья. Я сидел, прислонившись спиной к скальной стене, и смотрел, как Болдог Толзон ползает на четвереньках среди собак, прижимает их к себе, гладит и обнюхивает. Могучий некогда орк издавал тихие, нежные звуки, не пострадавшую половину его лица не покидала улыбка.

Это были охотничьи псы. Они терпели нежности с недовольными мордами, но иногда срывались: глухо рычали и предупредительно щёлкали клыками, однако Болдог Толзон не обращал на угрозы никакого внимания.

Клык, лежащий возле моих ног, лениво наблюдал, как Болдог возился с остальной стаей.

Целый день ушёл у Болдога Толзона на то, чтобы вернуться, и бо́льшая часть души воина потерялась в пути. Ещё день мы с Меграсом надеялись, что всё-таки хотя бы крупица разума, его духа, вернётся. Даст взгляду осмысленность, позволит осознать происходящее.

Но ничего не изменилось. Орков он больше не видел. Только собак.

Поутру оставшийся мой спутник ушёл на охоту, но день тянулся, и я чувствовал, что Меграс Лурц решил покинуть лагерь по другой причине. Освободив демоницу, мы лишились Болдога, и именно слова Меграса принесли столь горький плод.

Придурок. Не знаю, что во мне говорит — природная «толстокожесть» орка или практичность человека другой эпохи и времени, но я не видел смысла карать и наказывать самого себя. Ошибку совершил сам Болдог, когда обнажил меч против Ителии. Воспоминания о боли в рёбрах по-прежнему напоминали мне о мощи этой треклятой женщины. Она атаковала с неимоверной скоростью, быстрей, чем любое существо, каких я только знал, молниеносней, чем любой противник, с которым мне приходилось прежде сталкиваться. Трое орков были для неё точно дети. Болдог должен был сразу это понять и отступить, как Меграс.

Однако воин проявил глупость — и вот ползает среди собак. Малакат не проявлял милости к глупцам, так с чего бы мне жалеть его? А вот Меграс Лурц не отказывал себе в удовольствии пожалеть себя, превратив сожаление и раскаяние в сладчайший нектар, и бродил теперь по лесу, точно пьяница в запое.

Вот только он забыл о моём терпении, которое уже на исходе! Нужно продолжать путь. Если что-то и вернёт Болдога Толзона, то это битва, яростное биение крови ожогом разбудит душу. Может разбудить.

Шаги на тропе. Клык повернул голову, но лишь на миг.

Показался Меграс Лурц. Своевременно. Ещё немного — и я направился бы по его следам. На плече у него лежала туша дикой козы. Орсимер остановился, оглядел Болдога Толзона, уронил добычу на землю — послышался тихий хруст и стук копыт. Он вытащил охотничий нож и опустился на колени рядом с тушей.

— Мы потеряли ещё один день, — сказал я.

— Дичи здесь немного, — отозвался Меграс, разрезав брюхо козы.

Собаки выстроились полукругом и замерли в ожидании. Болдог пополз за ними, заняв место среди псов. Меграс рассёк соединительную ткань и принялся бросать зверям окровавленные органы. Никто не шевельнулся.

Я легонько похлопал Клыка по боку. Он поднялся и двинулся вперёд, следом ковыляла его трёхногая самка. Клык по очереди обнюхал все подношения и схватил печень, а самка ухватила зубами сердце. Оба понесли свои трофеи в сторону. Прочие псы бросились на остальные куски, переругиваясь и щёлкая клыками. Болдог тоже прыгнул вперёд, вырвав лёгкое из пасти одной из собак, и оскалил зубы в угрожающем рыке. Затем отполз в сторону и сгорбился над своей долей.

Почти сразу Клык поднялся и потрусил к Болдогу Толзону. Орк заскулил, выронил лёгкое и припал к земле. Клык полизал некоторое время кровь на мясе, затем вернулся к собственной трапезе.

— В стае Клыка прибавление, — хмыкнул я.

Ответа не последовало, и я перевёл взгляд на Меграса. Тот смотрел на Болдога с нескрываемым ужасом.

— Видишь, Меграс Лурц? Он улыбается. Болдог Толзон обрёл счастье, и это значит, что больше он не вернётся — ибо незачем.

Меграс посмотрел на собственные окровавленные руки, на тусклый багровый блеск охотничьего ножа в лучах умирающего солнца.

— Ведомо ли тебе горе, предводитель? — шёпотом спросил он.

— Нет. Он не умер.

— Лучше бы умер! — взорвался Меграс.

— Так убей его.

В глазах Меграса вспыхнула жгучая ненависть.

— Что она сказала тебе, Драгар Геснер?

Этого вопроса я не ожидал, так что нахмурился, но затем пожал плечами.

— Прокляла за невежество. Эти слова меня не ранили, ибо мне не было дела до того, что сказала демоница.

— Ты хочешь обратить в шутку всё, что произошло? — сузились глаза Меграса. — Предводитель, меня ты больше не ведёшь. Я не стану защищать тебя с фланга в этой твоей прокля́той войне. Мы потеряли слишком много…

Изнутри поднялось нечто тёмное и жуткое. Даже для меня.

— Есть в тебе слабость, Меграс Лурц. Я это знал с самого начала. Всегда знал. Ты ничем не отличаешься от того, во что превратился Болдог, и эта истина тебя терзает. Неужто ты думал, что мы все вернёмся из этого похода без шрамов? Неужели верил, что мы заговорены от врагов? — Я сдерживался. Пока это нужно.

— Это ты так думаешь!..

Из моей глотки вырвался хриплый хохот.

— Ты глупец, Меграс Лурц! Как мы пробрались так далеко? Преодолели земли лукдушей и обальдов? Как победили в прежних схватках? Победы наши — не щедрый дар Малаката. Победы мы вырвали своим боевым искусством и моим предводительством. Но ты видел во мне лишь браваду, какую легко найти в юноше, что лишь недавно ступил на путь воина. Ты обманывал себя и в том находил утешение. Ты не превосходишь меня, Меграс Лурц, ни в чём.

Могучий орк пронзил меня взглядом широко распахнутых глаз, его окровавленные руки задрожали.

— И ещё, — прорычал я, — если выживешь в этом походе, выживешь со мной, я бы тебе советовал заново научиться идти за предводителем. Сама твоя жизнь — в руках твоего предводителя. Иди за мной к победе, Меграс Лурц, или падай замертво на обочине. Но как бы ты ни поступил, я поведаю всё правдивыми словами. Итак, что ты выберешь?

Сильные чувства пожаром прокатились по широкому побледневшему лицу Меграса. Он полдюжины раз вздохнул — с видимым трудом.

— Я вожак этой стаи, — тихо проговорил я, — и никто другой. Ты бросаешь мне вызов?

Меграс медленно сел на пятки, поудобней перехватил нож, глаза его теперь оказались на одном уровне с моими.

— Мы давно стали любовниками — я и Тришна, — сказал он. — Ты ничего не знал, хоть мы и смеялись над тем, как ты неуклюже пытаешься ухаживать за ней. Каждый день ты самодовольно влезал между нами, произносил напыщенные слова, всегда задирал меня, пытаясь унизить в её глазах. Но в душе мы смеялись, я и Тришна, а ночи проводили в объятиях друг друга. Драгар Геснер, может статься, лишь ты один вернёшься в нашу деревню — да что там, я уверен, что ты позаботишься об этом, так что жизнь моя всё равно что кончена, но меня это не пугает. И когда ты вернёшься в деревню, предводитель, ты сделаешь Тришну своей женой. Но до конца дней останется с тобой одна истина: с Тришной я не следовал, но ты шёл за мной. И ты никак не можешь это изменить.

Ухмылка неспешно наползла на моё лицо. Я видел, чем он хотел меня уколоть. Прежний я, наверное, уже бросился бы в бой.

Прежний я.

— Тришну? Своей женой? — повторил я его слова. — Вряд ли. Нет, скорей уж я опозорю её перед племенем. Она ведь возлегла с мужчиной, который не был ей мужем. Её остригут, а затем я заберу её — как рабыню…

В полумраке блеснул нож — Меграс бросился на меня. Однако за моей спиной была каменная стена, поэтому пришлось стремительно перекатиться вбок. И…

Сучий здоровяк ухватил меня за горло, не дав подняться на ноги! Ублюдок оказался гораздо более проворным, чем можно было подумать!

Он потянул так, что моя спина выгнулась, а остриё ножа устремилось к горлу, будучи перехвачено в последний миг. Руки сжались, отчего противостояние приобрело чисто силовой характер, где он был сильнее…

Сильнее прежнего меня! Но сейчас я не уступлю!

В следующий миг на нас навалились собаки — оглушительной неудержимой волной. Рычание, щёлканье зубов, клыки проткнули выделанную кожу.

Меграс вскрикнул и отскочил, разжав хватку. Перекатившись на спину, я увидел, как он пошатнулся, ведь на обеих руках его повисли псы. Клык впился в бедро; со всех сторон собаки прыгали на орка, пытались вонзить зубы в тело. Он пошатнулся, рухнул на землю.

— Прочь! — заревел я.

Собаки подчинились, разжали челюсти и отступили, не переставая рычать. Поднявшись на ноги, я увидел рядом с ними Болдога — лицо орсимера исказила диковатая улыбка, глаза блестели, руки болтались у самой земли, судорожно хватая воздух.

«Надо добить этого предателя», — мелькнула у меня короткая мысль, но в следующий миг взгляд прошёл дальше, и я застыл.

— Ш-ш-ш! — в сторону собак, которые разом затихли.

Меграс встал на четвереньки и поднял голову, недоумевающе на меня взглянув. Я махнул рукой, затем показал пальцем.

На тропе впереди вспыхивали отсветы факелов. Сейчас — на расстоянии сотни или даже больше шагов, но блики неуклонно приближались. Каменный тупик поглощал звуки, так что шума борьбы враги — кем ещё они могли быть? — скорее всего, не услышали.

Не обращая больше внимания на Меграса, я обнажил меч и двинулся к свету. Если это обальды, то они проявили преступную неосторожность, за которую придётся дорого заплатить. Однако почему-то мне кажется, что это не они. А кто? Люди. Люди! Вероятнее, всего норды, в чью сторону мы идём.

«Ха-ха-ха! Иногда эта мысль меня смешит. Мы втроём идём разрушать Фолкрит! Тьфу. Даже интересно, к чему это приведёт?»

Но я отогнал лишние думы. Не до них.

Перепрыгивая из одной тени в другую, я смог насчитать не меньше полудюжины факелов — значит, отряд немалый. Я уже слышал голоса, различая чужое мерзкое наречие.

Рядом возник Меграс. Он тоже обнажил меч, кровь капала из ран на руках, бежала вниз по бедру. Хмуро посмотрев на это, я нетерпеливо махнул рукой, отсылая его назад.

Меграс поморщился, но отступил.

Незнакомцы добрались до тупика, в котором прежде находилась демоница. Отсветы факелов заплясали на высоких скальных стенах. Голоса стали громче, в них звучала неприкрытая тревога.

Бесшумно скользнув вперёд, я тихо пробирался им навстречу, скрываясь в тени, пока не очутился у самого края светового круга. Удалось увидеть девять человек, которые столпились возле опустевшей ямы в центре тупика. Двое были облачены в крепкие доспехи и носили шлемы, в руках — тяжёлые арбалеты, на поясах — длинные мечи. Оба стояли у входа в тупик и не сводили глаз с тропы. Сбоку находилось четверо мужчин в одеяниях земляных тонов. Туго заплетённые косицы они завязали узлом на груди. Все были безоружны.

Оставшиеся трое были похожи на разведчиков: затянуты в тугие кожаные доспехи, вооружены короткими луками и охотничьими ножами. Над бровями раскинулся узор непонятных татуировок.

Похоже, главным был лишь один, поскольку говорил жёстко, словно отдавал приказы. Двое других разведчиков присели на корточки у ямы, разглядывая каменный пол.

Оба охранника стояли в круге света факелов и поэтому практически ничего не видели в темноте. Казалось, они не ждали никаких неожиданностей.

Поудобней перехватив рукоять меча, я впился глазами в ближайшего охранника. И бросился в атаку.

Голова слетела с плеч, брызнул фонтан крови. Инерция протащила меня туда, где прежде стоял второй воин, однако на месте его уже не было. Изрыгая проклятья, я развернулся и рванул к трём разведчикам, но те бросились врассыпную, их железные клинки с шипением вырвались из ножен.

Бой! Битва! Ярость!

Не сдержав смеха, я дал ему выйти наружу. В узком тупике почти не было мест, куда я не смог бы дотянуться мечом, а единственный выход оказался за моей спиной!

Один из разведчиков что-то выкрикнул и метнулся вперёд.

Деревянный клинок ударил его сверху вниз, рассёк сухожилие и кость. Мужчина закричал. Я перешагнул упавшую фигуру и выдернул меч из раны.

Оставшиеся разведчики разошлись и теперь атаковали с двух сторон. Не обращая внимания на одного и чувствуя, как широкое лезвие ножа, пронзив кожаный доспех, скользнуло по моим рёбрам, я отбил удар другого и, продолжая хохотать, проломил его череп рукоятью клинка. Обратным движением меч ударил последнего разведчика — тот аж взлетел в воздух и тяжело ударился о скальную стену.

Четверо мужчин в балахонах ждали меня без видимого страха. Маги. Это очевидно.

Следующий миг подтвердил мысли. Воздух перед ними расцвёл странными искрами, затем вспыхнул ослепительным пламенем, которое рванулось вперёд, окутывая меня целиком.

Огонь ярился, словно тысячи когтистых лап впились в тело — рвали, драли, ранили грудь, лицо и глаза.

Сгорбившись, я прошёл сквозь стену пламени. Страха не было. Я знал, что слияние душ наделило меня той особенностью, которую удалось получить, путешествуя по хаосу. Адаптация. И у меня уже выработалось сопротивление магии. Пока небольшое, но оно росло. Как и регенерация. Как и прочность тела.

Не зря Малакат не стал рисковать, сливаясь с душой. Вместо этого он отпустил её, даровал мне. Сделал своим… будущим Чемпионом. И теперь, во имя его, я несу смерть.

Пелена огня разорвалась, багровые языки взлетели в ночное небо и потухли. Не обращая внимания на боль — сопротивление магии не означало иммунитет к ней, да и было пока что довольно слабым, — я с тихим рычанием двинулся к четырём колдунам.

На лицах магов — лишь миг тому назад спокойных, уверенных и безмятежных — вдруг отразилось недоверие, которое сменилось ужасом, как только я в первый раз махнул мечом.

Они умерли так же легко, как и остальные, и в следующее мгновение я уже стоял среди конвульсивно содрогавшихся тел, и кровь тускло поблёскивала на моём клинке. Тут и там на каменном полу валялись факелы, их дымное пламя продолжало плясать на скальных стенах.

Только что я стал сильнее. На самую каплю. На самый миг. Но моя новая душа, созданная из двух, обретала силу в том, чего и сама не ведала.

У входа возник Меграс Лурц.

— Второй охранник убежал по тропе, предводитель, — сказал он. — Псы отправились в погоню.

Я лишь коротко хмыкнул я ответ.

— Драгар Геснер, — продолжил Меграс, — ты сразил первый отряд людей. Эти трофеи — твои.

Так и есть. Может, у них найдутся зелья, амулеты или что-то зачарованное?

Нагнувшись, я обхватил балахон на груди одного из трупов, лежащих возле самых ног. Выпрямившись, поднял тело в воздух и принялся разглядывать. Тонкие руки и ноги. Невысокий. Или это нормальный рост, просто я ощутимо выше? Нет возможности проверить. Пока что. У местных свои системы измерения, но если считать, что лошади здесь такого же размера, как земные, я бы сказал, что росту во мне под два метра. Следовательно, мужик предо мной вполне обычный.

Убрав капюшон, я осмотрел лицо колдуна. Оно было покрыто морщинами. Старик. Но смугловатый, не похожий на норда. Неужто имперцы из Сиродила? Они что здесь делают?

В голове зашевелились смутные воспоминания о… восстании. Неужто?! Норды восстанут против Империи?! Аха-ха-ха!

Впрочем, не буду спешить. Память моя весьма обрывочна и ещё не восстановилась в должной мере. А значит, нужно терпеливо выжидать и готовиться к этому моменту.

Верно. Следовательно я буду считать людей нордами до тех пор, пока не узнаю обратное.

— Они скулили, как младенцы, — проговорил Меграс Лурц. — Видно, сказания не лгали. Эти норды и вправду похожи на детей. Слабые, тщедушные, трусливые.

Самые дикие люди из всех. И их сравнили с детьми. Ха!

— Похожи на детей? Не слишком, — заметил я, продолжая разглядывать безвольное в смерти старческое лицо.

— Они умерли легко.

— О да, — тело отброшено в сторону. — Меграс Лурц, это наши враги. Ты последуешь за своим предводителем?

— На эту войну — да, — ответил он. — Драгар Геснер, мы больше не будем говорить о нашей… деревне. Дело между нами отложим до возвращения.

— Согласен.

В голове моей метались мысли. Встреча с чужаками наполнила разум противоречиями. Прежний я шёл на Фолкрит, чтобы в должной мере себя проявить. Вдоволь пограбить и поубивать. Но теперь я другой. Более мудрый и умный. И иду в Фолкрит, чтобы получить силу. За битвой. За исполнением воли Малаката. Чтобы стать его Чемпионом.

А потом? Вернуться? Что-то подсказывает: это не лучший выход. Есть ощущение, что я должен остаться там, в… Скайриме. Остаться и… проклятье, слишком мало помню! Но чутьё просто кричит об этом. О перспективах, к которым я стремлюсь! О силе, которую получу!

Я ведь хочу этого, не так ли? Желаю стать не просто Чемпионом Малаката, а равным ему. По могуществу и положению. Значит, нужно остаться там. Продолжить свой путь. Куда? Пока не знаю. Но если память не подскажет направление, выберу его сам.

Интуиция утверждает, что скоро Скайрим будет центром всего. И я ДОЛЖЕН оказаться во всех этих событиях. Тогда сумею обрести не просто силу, а по-настоящему возвыситься. Потому что могу. Потому что обладаю должным потенциалом.

А возможная смерть в процессе… Она не пугает. Пусть, суки, попробуют!

Верно! Узри, Малакат, как я принесу твоему трону головы сотен и тысяч твоих врагов. А потом встану рядом не как последователь, а как верный соратник.

***

Двое псов из своры не вернулись, отчего Клык и остальные бежали понуро, победного торжества в их поступи не было. Как ни удивительно, одинокому охраннику удалось сбежать. Болдог Толзон, который по-прежнему держал самку Клыка на руках — всю ночь напролёт, — заскулил, когда на рассвете свора вернулась в лагерь.

Меграс перегрузил все припасы на боевого коня Болдога, поскольку очевидно было, что наш товарищ утратил навык верховой езды и побежит вместе с псами.

Когда мы уже собирались отъезжать, Меграс завёл разговор:

— Может, охранник пришёл с Фолкрита? Всё-таки одно из ближайших человеческих поселений за горами. Тогда он принесёт им вести о нашем приближении.

— Мы его найдём, — прорычал я, сидя на корточках и нанизывая на кожаный шнурок последние трофеи. — От псов он мог уйти, лишь забравшись выше в горы, так что быстрого пути ему не выпадет. Будем высматривать его след. Если бежал всю ночь — значит, устал. Если нет — значит, рядом.

Встав, я поднял перед собой ожерелье из отрезанных ушей и языков, ещё некоторое время рассматривал маленькие, сморщенные кусочки плоти, надел связку с трофеями на шею. Затем одним махом взлетел на спину Урагана и подобрал повод.

Стая Клыка выдвинулась вперёд, чтобы разведать тропу, Болдог с трёхногой самкой на руках побежал с ними. Мы поскакали следом.

Незадолго до полудня удалось найти следы последнего норда: в тридцати шагах от трупов двух пропавших псов — в каждом теле по арбалетной стреле. А ещё россыпь железных доспехов, ремешков и застёжек. Охранник сбросил лишний вес.

— Видно, этот оказался умным, — заметил Меграс Лурц. — Услышит нас прежде, чем мы его увидим, и устроит засаду, — орк посмотрел на Болдога из-под полуопущенных век. — Потеряем ещё нескольких псов.

— Никакой засады он не устроит, — покачал я головой, — ибо знает, что это для него верная смерть. Если нагоним — попытается спрятаться. У него одна надежда — скрыться, забраться ещё выше, а потом мы его обгоним, и сукин сын никак не доберётся до Фолкрита прежде нас.

— Мы не будем его выслеживать? — удивлённо спросил Меграс.

— Нет. Поскачем к Костяному перевалу.

— Тогда он пойдёт по нашему следу. Предводитель, враг за спиной…

— Всего лишь человек, — усмехнулся я. — Не демон, не даэдра, не колдун. Охранник, без доспехов. Что он сделает? Выстрелит из арбалета? Наша броня примет на себя множество таких колючек, а если и попадёт, то рана закроется уже на следующий день.

«У тебя, — не стал дополнять я. — Потому что у меня практически сразу».

До чего же это приятное чувство! Ощущать, как становишься сильнее. Я адаптируюсь к любому получаемому урону. Восстанавливаюсь и становлюсь сильнее. Чудесное чувство!

Память подбросила новый кусочек информации.

О как… стало быть, некий Драконорождённый тоже будет на подобное способен? Только он станет усиляться не от боя, а от поглощения душ драконов, которых победит. А драконы, в свою очередь, нападут на Скайрим. Если, конечно, ещё не напали. И если я приду ровно в момент, когда всё начнётся… Шансов на это, будем честны, немного. Однако же…

Схожесть сил и правда есть. Значит, я не уникален. Жаль. С другой стороны, сильные враги дадут мне тяжёлую схватку, что позволит стать могущественнее. Это не может не радовать. Бесконечный потенциал! Бесконечный рост!

Стоп. Хватит мечтать. Пока что мой путь ведёт к Фолкриту и только к нему.

— У него верный глаз, Драгар Геснер, раз он сумел убить двух псов в темноте. Норд будет целиться туда, где не защитит доспех. Восстановление же в бою не помощник.

Я лишь пожал плечами.

— Значит, за перевалом нужно ехать быстрее.

И мы продолжили путь. Тропа поднималась вверх и расширялась, северный отрог нагорья уверенно набирал высоту. Скакали быстрой рысью, оставляя позади километр за километром. К вечеру въехали в клубы влажного тумана и услышали над головой глубокий ровный рёв.

Внезапно впереди открылся обрыв.

Натянув поводья Урагана, я спешился среди собак.

Обрыв был крутой. Чуть левее река прорезала в нагорье расселину глубиной в пять сотен метров и вырывалась на уступ, с которого низвергалась ещё на столько же в укутанную мглой долину. По обе стороны от расселины около дюжины тонких, как нитка, водопадиков сочились из щелей в камне.

Вскоре я осознал, что мы выбрались на самую высокую часть нагорья, но местность выглядела совершенно не так, как должна была или как рассказывал Ямарз. Не должно тут быть реки, пробивающей путь в низины. Хуже того, боковые водопады выливались из неровных трещин на разной высоте, будто горы по обе стороны от реки были наполнены водой.

— Драгар Геснер! — Меграсу приходилось кричать, чтобы перекрыть доносившийся снизу рёв, — видно, кто-то — может, во время старых войн, — разбил гору надвое. Эту расселину не вода проточила. Её будто вырубил громадный топор. И из раны этой… сочится кровь.

Старая война даэдра? Кризис Обливиона? Что там было ещё? Проклятье, когда уже, наконец, я обрету всю доступную память?!

Ничего ему не ответив, я развернулся, оглядываясь вокруг. Как раз справа от меня начиналась извилистая каменистая тропа, на которой влажно поблёскивали галька и сланец.

— Спускаться здесь?! — Меграс прошёл вперёд, затем бросил на меня недоверчивый взгляд. — Не выйдет! Тропа у нас под ногами рассыплется! Под копытами коней! Покатимся вниз, точно камни по склону!

Присев, я выковырял булыжник из земли и швырнул его на тропу. Там, где камень коснулся гальки, она дрогнула, двинулась, сошла осыпью следом за булыжником, который уже скрылся во мгле.

А под нами открылись грубые широкие ступени, целиком сложенные из костей.

— Хоть здесь Ямарз был прав, — пробормотал я, прежде чем обернуться к Меграсу. — Идём, нас ждёт спуск!

— Верно, Драгар Геснер, — прикрыл орк глаза. — И под ногами у нас будет лежать некая истина.

— Это лишь дорога для нас, ведущая с гор, — нахмурился я. — Ничего больше, Меграс Лурц.

— Как скажешь, предводитель, — пожал он плечами.

Размяв плечи и ноги, я начал спуск. Следом направились остальные.

Судя по размерам, кости могли бы принадлежать даже тонкокостным эльфам, однако казались более тяжёлыми и толстыми, к тому же окаменевшими. Тут и там виднелись оленьи рога, кабаньи клыки, покрытые искусной резьбой костяные шлемы из черепов огромных зверей. Здесь погибла целая армия, и костями павших выложили эти мрачные ступени.

Туман от водопада мгновенно покрыл меня тонкой плёнкой воды, но сама лестница была крепкой, широкой, с небольшим обратным уклоном, который помогал не поскользнуться. Хотя из-за боевых коней всё равно приходилось замедлять шаг.

Осыпь, устроенная мной, похоже, очистила дорогу до самого уступа, с которого река обрушивалась в долину внизу. Двигаясь вдоль неровной скальной стены, возвышавшейся справа, под нарастающий грохот водопада слева мы спустились на тысячу шагов вниз, и с каждым из них нас окутывал всё более густой сумрак.

Уступ по эту сторону водопада освещал бледный призрачный свет, рассечённый полосами более тёмного тумана. Здесь из костей сложили довольно ровный пол, ограниченный скальной стеной справа. Уступ, похоже, тянулся дальше по ту сторону ревущей реки — могучей, страшной, всего в пяти метрах по левую руку.

Коням нужен был отдых. Я проследил, как Меграс подошёл к реке, затем оглянулся назад, на Болдога, который прижался к псам из стаи Клыка — мокрый, дрожащий. Слабое свечение, исходившее от костей, несло в себе дыхание неестественного холода. Вид со всех сторон казался бесцветным, до странности мертвенным. Даже безмерная сила реки казалась безжизненной.

— Предводитель, — Меграс вернулся спустя двадцать минут, — кости лежат и дальше, на дне реки и по ту сторону. Глубоко, почти на мой рост, насколько можно разглядеть. Десятки тысяч умерли, чтобы сотворить этот… Весь этот уступ…

— Мы уже довольно отдохнули, Меграс Лурц. Сверху сыплются камни — либо охранник спускается, либо скоро случится новая осыпь, которая укроет открытый нами путь. Обвалы здесь, видно, происходят часто, ибо та компания нордов поднялась по этой тропе наверх не более чем несколько дней тому. Однако к нашему приходу ступени были уже скрыты.

По лицу Меграса пробежало тревожное выражение, он опасливо покосился на мелкие камешки, которые катились по ступеням сверху. Их было уже заметно больше, чем всего миг тому назад.

Снова взяв коней под уздцы, приблизились к краю уступа. Тропа была слишком крутой, чтобы удержать осыпь, лестница вилась, уходила вниз так далеко, как только видел глаз. Кони попятились.

— Драгар Геснер, на этой тропе мы будем очень уязвимы.

— Так же, как и на протяжении всего спуска, Меграс Лурц. Норд уже упустил свою лучшую возможность. Поэтому я думаю, мы его изрядно обогнали, а камни предвещают новую осыпь и ничего больше.

Постаравшись успокоить спутника, я потянул Урагана к первой ступени.

Спустившись ещё на десяток метров, я услышал далёкий рокот сверху, звук был ниже и глубже, чем рёв реки. Над нашими головами просвистел град мелких камешков, свалившихся с уступа. Вскоре за ними последовал мутноватый дождь.

Сплюнув, я продолжил спуск. За мной следовали остальные. Мы шли, пока тяжёлая усталость не разлилась по рукам и ногам. Я мог бы продолжить дальше, но остальные, включая живность, оказались слишком измотаны. Туман, казалось, немного рассеялся, но, может, это просто глаза привыкли к сумраку. Колёса — солнечное и звёздное — вращались над нами невидимые и не видящие. О течении времени говорили лишь усталость и голод.

Однако остановка была неимоверно короткой. Я открыто сообщил, что необходимо добраться вниз как можно быстрее. Меграс был согласен. И вскоре путь был продолжен.

Я сбился, считая повороты тропы. Казалось, до дна лишь тысяча шагов, на деле выходило куда больше. Рядом шипел водопад, превратившийся уже в один лишь туман — холодный, пробиравший до костей, скрывавший от глаз небо над головой и долину внизу. Весь мир будто сжался до рядов костей под башмаками и грубой скальной стены.

Потеряв счёт времени, я просто брёл вниз, стараясь действовать осторожно и следить, чтобы не соскользнуть. Сколько это длилось?..

К счастью, всё рано или поздно заканчивается, и мы наконец выбрались на ровное пространство. Кости вдруг пропали, скрылись под липкой, мокрой грязью и спутанными копнами ярко-зелёной травы. Повсюду виднелся поросший мхами бурелом. Всё остальное скрывал туман.

Кони тряхнули головами, когда их вывели на ровную землю. Болдог и собаки сбились в одну живую кучу мокрой шерсти и кожи. Меграс подошёл ко мне ближе.

— Предводитель, я в смятении.

Его слова заставили меня нахмуриться. Ногам и телу нужен был отдых. Даже я не справлялся со столь тяжёлой нагрузкой, и мышцы натужно ныли. Конечно, каждое испытание делало меня чуточку сильнее, но во всём должна быть мера.

— Отчего, Меграс Лурц? Мы пришли. Мы преодолели Костяной перевал.

— Верно, — он кашлянул, затем добавил: — И вскоре нам предстоит вернуться сюда — для подъёма.

— Я подумал об этом, Меграс Лурц, — медленно кивнул я, что было чистой правдой. — Местность, куда мы идём, окружает это плато. Есть и другие перевалы — к югу от земель крогнаров; должны быть, иначе норды и другие люди никогда бы не появились среди нас. Вспомни, где мы нашли их стрелы! Сомнительно, что каждый из них шёл нашим путём. На обратном пути поедем по краю нагорья на запад и отыщем эти скрытые перевалы.

Вот только когда этот обратный путь будет? И кто по нему отправится? Один лишь Меграс? Потому что я уже чётко решил, что не поверну назад. Во всяком случае — вот так сразу.

— По территории нордов?! Нас лишь двое, Драгар Геснер! Набег на Фолкрит, маленькое поселение рядом с горами, куда можно быстро сбежать, — одно дело, но идти войной против целого племени — безумие! Всю дорогу нас будут преследовать, гнать как дичь — это невозможно!

— Преследовать и гнать? — расхохотался я. — Что в этом нового? Идём, Меграс Лурц, нужно найти место посуше, вдалеке от реки. Вон там, слева, я вижу верхушки деревьев. Разведём костёр, вспомним, что такое тепло и сытость.

Склон — пологий, укрытый камнями, практически скрытыми под мхами, лишайником и жирной тёмной землёй, — привёл нас к древним секвойям и кедрам. В небе над головой прорезалось голубое окно, тут и там золотились столпы солнечного света. В лесу туман развеялся, остались лишь глухая влажность да запах гниющей древесины. Пришлось отойти ещё на полсотни метров, пока не отыскали освещённый солнцем участок, где когда-то упал старый кедр. В сверкающем воздухе порхали бабочки, и со всех сторон доносилось лёгкое потрескивание сосновых точильщиков. Могучие корни кедра вырвали за собой землю, так что открылась скальная порода. Камень уже нагрелся на солнце.

Я начал отвязывать припасы, а Меграс принялся ломать на дрова ветви мёртвого кедра. Болдог отыскал освещённую солнцем мшистую площадку, свернулся и уснул. На миг я прикинул, что неплохо бы снять с него мокрую одежду, но увидев, как вокруг Болдога укладывается остальная свора, просто пожал плечами и продолжил разгружать коней.

Вскоре, развесив одежду на ветках рядом с костром, полностью голые, мы с Меграсом уселись на тёплый камень. Не знаю, как он, а я физически ощущал, как застарелый холод уходит наконец из костей и мускулов.

— На дальнем конце этой долины, — сказал я, — река расширяется и образует лиман перед самым озером. Эта сторона — южная. У самого устья будет скала, которая закроет нам обзор справа. Сразу за ней, на юго-западном берегу озера, стоит Фолкрит. Мы уже почти на месте, Меграс Лурц.

Могучий воин, сидящий по другую сторону очага, повёл плечами:

— Скажи, что мы нападём при свете дня, предводитель. Я обрёл глубокую ненависть к темноте. Костяной перевал ранил мне сердце.

— Нападём днём, Меграс Лурц, — ответил я, решив сделать вид, будто не услышал последнего его признания, ибо слова спутника отозвались в моей собственной душе так, что во рту появился кислый привкус. — Бóльшая часть нордов будет работать в полях, а значит, не успеют вовремя добежать до домов и укрыться внутри. Они увидят, как мы скачем на них, и познают ужас и отчаяние.

— Это радует меня, предводитель.

Всю ночь память мучила разум, подкидывая образы тех и иных событий. Показывала, что будущее в моих и только моих руках. Осталось взять его.

***

Вся долина обильно поросла секвойями и кедрами, нигде ни следа вырубки. Под густым покровом хвои дичи было немного, и дни проходили в тягучем сумраке, который рассеивался лишь в прорехах, оставленных упавшими деревьями. Запасы пищи быстро таяли. Кони тощали, поскольку питались лишь жимолостью, мхом да горькими лозами. Псы начали грызть подгнившую древесину, глотать ягоды и жучков.

К середине четвёртого дня долина сузилась, прижимая нас всё ближе и ближе к реке. Однако мы упорно продолжали двигаться по лесу, на расстоянии от узкой тропы, которая бежала вдоль реки, таким образом незамеченными приближаясь к Фолкриту.

На закате, когда в небе начало пробуждаться звёздное колесо, удалось добраться до устья реки. На тропе, у заваленного валунами берега, нашлись свежие следы, ведущие на северо-запад, но никто ещё не возвращался этой дорогой. Над быстрым потоком в воздухе чувствовался холод. Там, где русло расширялось у самого озера, из песка и гальки образовался островок, заваленный выброшенными из воды ветками и обломками древесины. Северный и восточный берега озера казались размытыми в дымке тумана над волнами. К этим дальним берегам вплотную подступали горы, будто опустились на колени у подёрнутых рябью вод.

Спешившись, вместе с Меграсом принялись обустраивать лагерь, понимая впрочем, что костёр этой ночью разводить нельзя.

— Те следы, — сказал через некоторое время Меграс, — похоже, оставили норды, которых ты убил. Хотел бы я знать, что они собирались делать в узилище демоницы.

Я лишь равнодушно пожал плечами:

— Может, собирались её освободить.

— Не думаю, Драгар Геснер. Скорее уж укрепить печать. Обновить слабое зачарование на плите. А может, думали добить ослабшую демоницу, покуда она не пришла в себя? А может, хотели вырвать её душу, поместив в Камень Душ? Это наделило бы его великой силой.

— Демоница легко победила нас троих, в то время как я один столь же легко одолел десяток тех нордов. Неужели ты считаешь, что у них была хотя бы тень шанса?

— Они могли воспользоваться моментом, когда демоница была слаба и не могла шевелиться. Вспомни, Драгар Геснер, ей понадобилось время, чтобы окрепнуть.

— И всё же я не думаю, что люди были столь самонадеянны. Когда это они рисковали в последний раз? Будь там сотня солдат — другое дело. А так — лишь один смех.

— Тогда, может, они пришли туда за тем же, зачем мы ходим к статуе Малаката? — Меграс не отступал, вываливая на меня все мысли, которые скопились в голове за прошедшее время. — Возможно, норды ходили в то место как к оракулу или даже полагали, что там живёт кто-то из их аэдра.

— В твоих слова яд, Меграс Лурц, — внимательно посмотрел я на своего спутника. — Та демоница — не аэдра, — что бы она там мне ни говорила. — Она была пленницей камня. Малакат же — истинный бог. Нечего даже сравнивать.

Кустистые брови Меграса взлетели вверх.

— Я и не сравниваю, Драгар Геснер. Норды — создания глупые, а орсимеры — нет. Люди, по сравнению с нами, что сопливые дети, а потому склонны к самообману. Отчего бы им не поклоняться демонице? Кроме того их чары... — он замешкался. — Маги ударили по тебе огнём, но добились лишь лёгких ожогов, которые сразу сошли на нет. Отчего так? Орки, увы, горят так же легко, как и все остальные. Может, колдуны готовили совершенно иные чары? Против даэдра. Но потом столкнулись с тобой, Драгар Геснер, поэтому атаковали первым, что было на уме?

Я знал, что это не так. Нутро подсказывало, что Меграс ошибался и чары были настоящими. Просто моё сопротивление магии свело их на нет. Признаваться, однако, совершенно не тянуло. Поэтому изобразил, что задумался.

— Да... я тоже ощутил странность. Хотел успеть пролететь сквозь пламя и порубить их на куски. Думал, что придётся делать это, сгорая заживо, но огонь словно не сумел прилипнуть к коже. А ведь на мне нет никаких защитных чар или зачарованных амулетов. Выходит, это они напортачили.

— Значит, я не ошибся. И, кстати, ко мне пришла новая мысль. Норды могли поклоняться не демонице, а камню, которым её придавили: на нём ведь тоже были чары. И мы про них ничего не знаем. Что, если они не восстанавливать их пришли? Что, если им вообще недоступны такие сильные зачарования?

— Может быть что угодно, Меграс Лурц. Вообще не понимаю, к чему этот интерес! Я уже устал от бессмысленных слов.

— Я считаю, — настаивал он, — что всё это связано. Кости на Перевале принадлежат народу, который пленил демоницу. И это меня тревожит, Драгар Геснер, ибо кости эти очень похожи на человеческие — потолще, конечно, но всё равно не такие крупные, как орочьи. Может статься, что норды, которых ты убил, в родстве с этим древним народом.

— Что с того? — поднялся я на ноги. — Не желаю больше слушать. Сейчас нам следует отдохнуть и приготовить оружие. Завтра будем убивать. Всех, кого только встретим.

Произнеся эти слова, я направился к коням под деревьями. Рядом, среди собак, сидел Болдог, по-прежнему с трёхногой самкой на руках. Одной рукой он бездумно поглаживал её по голове.

Какое-то время я наблюдал за ним, затем отвернулся и принялся готовить себе спальное место.

Звёздное колесо медленно проворачивалось на небе, единственным звуком вокруг оставался несмолкаемый плеск реки. Посреди ночи ветер переменился, принёс запах дыма и скота, и один раз послышалось, будто вдали лает собака.

Без сна я лежал на мягком мху и молился Малакату, чтобы только ветер вновь не переменился на рассвете. Норды всегда держали подле ферм собак — в тех же целях, в которых орсимеры разводили своих псов. Острый слух и тонкий нюх позволял вовремя узнать о приближении чужаков. Правда, эти собаки, наверное, иной породы — куда меньше орочьих. Клык со своей стаей быстро с ними разберётся. И атака будет внезапной... если только ветер не переменится.

Вскоре я услышал, как Меграс поднялся и подошёл к тому месту, где спала свора. Покосившись на него, я заметил, что тот присел рядом с Болдогом. Псы вопросительно подняли головы и теперь смотрели, как Меграс гладил лицо своего друга.

Я не сразу понял, чему стал свидетелем. Меграс не гладил, а наносил на лицо Болдога боевую раскраску — чёрно-бело-серую, в цветах племени крогнаров. Так украшали себя лишь те воины, что осознанно ехали искать смерти в бою: знак того, что мечи их уже не вернутся в ножны. Но по традиции обряд этот проводили стареющие воины, решив отправиться в последний набег, чтобы не умирать спиной на соломе.

Не дело. Пришлось встать.

Если Меграс и услышал мои шаги, то не подал виду. По широкому грубому лицу орсимера текли слёзы, а Болдог лежал совершенно неподвижно и смотрел в небо, не мигая широко распахнутыми глазами.

— Он не понимает, — проворчал я, пытаясь достучаться до Меграса, — но понимаю я. Меграс Лурц, ты бесчестишь всех воинов-крогнаров, которые носили прежде эту раскраску.

— Разве? Драгар Геснер, когда воин, состарившись, выезжает на последнюю битву — нет ничего славного в этом, ничего славного в боевой раскраске. Ты слеп, если думаешь иначе. Краска ничего не скрывает — отчаяние горит в его глазах. Ибо он пришёл к концу жизни и обнаружил, что жизнь эта была бессмысленна. Именно это понимание гонит их прочь из деревни, гонит на поиски быстрой смерти. — Меграс закончил наносить чёрную краску и перешёл к белой, размазав её тремя пальцами по широкому лбу Болдога. — Взгляни в глаза нашего друга, Драгар Геснер. Всмотрись.

О чём он?

— Ничего не вижу, — пробормотал я, тем не менее ощущая, что слова Меграса не прошли мимо. Они осели внутри.

— Как и Болдог, предводитель. Он вглядывается в... ничто. Но, в отличие от тебя, он не отворачивается. Смотрит со всем вниманием. Видит и ужасается.

— Ты бредишь, Меграс Лурц.

— Нет. Мы с тобой орсимеры. Мы воины. Мы не можем дать Болдогу утешение, и поэтому он пришёл за ним к этой собаке, самке с горечью в глазах. Ибо теперь он ищет утешения. И только его. Почему я дарую ему боевую раскраску? Он умрёт сегодня, Драгар Геснер, и, быть может, такого утешения хватит Болдогу Толзону. Молю Малаката, чтобы хватило.

— Поворот колеса почти завершился, — поднял я глаза к небу. — Пора готовиться.

— Я почти закончил, предводитель.

Кони задрожали, когда я начал втирать Чёрное Масло в лезвие своего деревянного меча. Псы вскочили на ноги, принялись беспокойно расхаживать туда-сюда. Меграс закончил красить лицо Болдогу и взялся за свой клинок. Трёхногая самка попыталась спрыгнуть с рук Болдога, но тот лишь крепче прижал её к груди. Только тихий рык Клыка заставил его заскулить и выпустить собаку.

Я тщательно закрепил на груди, шее и ногах Урагана броню из варёной кожи. Закончив, обернулся и увидел, что Меграс уже сидит верхом на своём скакуне. Боевой конь Болдога тоже был облачён в полный доспех, но стоял без повода. Все животные мелко дрожали.

— Предводитель, описания твоего деда до сих пор не подводили нас. Расскажи мне о Фолкрите.

— Несколько бревенчатых изб размером в два крогнарских дома каждый. Второй этаж под крутой крышей. Тяжёлые ставни с бойницами, в передней и задней части — толстые двери, которые легко закрыть на засов. Ещё три больших строения: хлев для скота, кузня и землянка, в которой, видимо, жили, прежде чем построили основное помещение. У озера мельница и причал со сваями. И конюшня для лошадей.

Меграс нахмурился:

— Предводитель, сколько времени прошло со времён набега Ямарза?

Хороший вопрос, который беспокоил и меня. Ответ на него был неведом. Память не давала о подобном никакой информации, видимо считая слишком мелкой и незначительной деталью. Но оно и не важно. Мой путь начнётся с Фолкрита, хочу я того или нет. А я хотел.

Не глядя на товарища, запрыгнул на спину Урагана. В ответ на вопрос лишь пожал плечами.

— Много. Ты готов, Меграс Лурц?

— Веди меня, предводитель.

Я направил Урагана к тропе у реки. По левую руку показалось устье. Справа высилась, накренившись к берегу озера, большая скала, на вершине которой росли деревья. Между ней и водами озера раскинулся широкий пляж, усыпанный округлой галькой.

Ветер не переменился. В воздухе чувствовался запах дыма и навоза. Нордские собаки молчали.

Я обнажил меч и поднёс блестящий клинок к ноздрям Урагана. Боевой конь вскинул голову, перешёл с рыси в карьер, вылетел на каменистый берег, так что озеро осталось слева, а справа пронеслась скала. Сзади мне слышался топот копыт скакуна Меграса, а за ним — собак, Болдога и его коня, который сбавил ход, чтобы бежать вровень с прежним хозяином.

Нужно только объехать скалу, повернуть направо — и обрушиться на ничего не подозревающих крестьян.

Из карьера — в галоп.

Каменная стена исчезла, показались плоские распаханные поля.

Из галопа — в боевой аллюр.

Ферма — закопчённые развалины, едва заметные за высокими стеблями пшеницы — и сразу за ней городок, раскинувшийся вдоль берега озера до подножия горы.

Высокие каменные строения, каменные же причалы, сколоченные из досок доки и множество лодок у самого края озера. Бо́льшую часть зданий на суше окружала каменная стена высотой примерно в два метра. Главная дорога, ворота в обрамлении двух приземистых плосковерхих башен. Слой дыма над шиферными крышами.

Фигурки на башнях.

Город. За десятки прошедших лет Фолкрит превратился в полноценный город.

***

Толпы людей — просто не счесть! — побежали прочь, как только начал звенеть колокол, отмечая начало нашего набега. Крестьяне помчались к воротам со своих пшеничных полей, бросая на землю нехитрые орудия труда.

Позади что-то проревел Меграс. И это был не боевой клич. В голосе воина звенела тревога. Я, однако, не обратил на этот крик внимания, поскольку уже догонял первого фермера. У меня появилась задумка прикончить нескольких на ходу, но так, чтобы не сбавлять темп. Остальных мечущихся людей можно оставить своре. Я же хотел себе тех, что укрылись в городке, за быстро закрывающимися воротами и жалкими стенами.

Сверкнул меч, одним взмахом отрубив голову фермеру. Женщина пронзительно завопила под тяжёлыми копытами Урагана.

Громыхнули, закрывшись, ворота.

Хмыкнув, я направил коня влево от них, не сводя глаз со стены, и наклонился вперёд. Мимо просвистела арбалетная стрела, вонзилась в рыхлую землю в десяти шагах справа. Ещё одна промелькнула над головой.

Стены были высокими, но и лошади у нас не просты. Особая порода, орочья — быстрая, сильная и резкая. Не сравнится с местными, которых удалось увидеть на скаку. Те были банально мельче — как если сравнить орка и какого-нибудь мера.

Поэтому я решил попробовать перепрыгнуть. Откуда-то изнутри поднималось ощущение, что это возможно. Что это получится!

И вот взбугрились мышцы, лошадиные ноги оторвались от земли, и огромный боевой конь, будто играючи, перелетел на другую сторону.

И врезался копытами в скат крыши какого-то сарая. Во все стороны брызнули кусочки шифера, с хрустом переломились балки. Маленькое строение развалилось под нашим с конём весом. Когда Ураган споткнулся и шире расставил ноги, чтобы восстановить равновесие, прочь ринулись куры, а затем скакун вновь прыгнул — и вылетел на глинистую улицу.

Прямо перед нами высилось другое здание — уже каменное. Ураган повернул направо. Внезапно у входа в дом возникла фигура — круглое лицо, огромные распахнутые глаза. Перекрёстный удар меча расколол норду череп, тот завертелся на месте у самого порога, затем ноги подогнулись.

Грохоча копытами, Ураган понёс меня дальше по улице — к воротам. Я слышал крики в полях за стенами: похоже, большинство работников не успели вбежать внутрь, прежде чем ворота захлопнулись. Дюжина стражников сумела опустить засов, и солдаты как раз бросились врассыпную, чтобы занять защитные позиции, но не успели — я был быстрее и обрушился на них со всей возможной яростью.

Железный шлем хрустнул, сорвался с головы умирающего норда, будто зубами вцепившись в деревянный клинок. Обратный взмах отсёк от туловища руку и плечо другого бойца. Затоптав третьего стражника, Ураган развернулся, взбрыкнул задними копытами и отбросил в воздух четвёртого, который с глухим стуком ударился о створку ворот, выронив железный клинок.

Чей-то длинный меч — по меркам местных, конечно же, ибо мне он казался вполне себе среднего размера — врезался в моё укрытое доспехом бедро и рассёк два, может три слоя грубой кожи, но затем отскочил, оставив максимум жалкую царапину. Я саданул рукоятью клинка в лицо норда, почувствовав, как сломалась его кость, отбросил ублюдка мощным пинком и издал громкий боевой клич.

Люди вокруг в ужасе бежали в разные стороны. Захохотав, я пустил Урагана вперёд.

Бойня! Благослови, Малакат, священная бойня!

Зарубив ещё одного стражника, я заметил, как остальные мчались прочь по улице. Жалкие трусы, я ведь один!

Что-то ткнулось в спину, последовала жалящая вспышка боли. Потянувшись назад, я вытащил и отбросил арбалетный болт. Царапина, рана от которой заживёт быстрее, чем я закончу с этим городишкой.

Спрыгнув с коня, я посмотрел на запертые ворота. Металлические задвижки удерживали тяжёлый засов на месте.

Отступив на три шага, я выставил плечо, согнул в коленях ноги и рванул на ворота.

Железные заклёпки, которыми петли были прибиты к камню и раствору, вылетели от удара, так что ворота целиком рухнули наружу. Башня справа вдруг застонала и покосилась. Внутри послышались крики. Каменная стена начала изгибаться.

— Узрите мощь орсимеров! — взревел я, но тут же отскочил обратно на улицу, когда вся башня рухнула, подняв клубы пыли.

Громко расхохотавшись, я позволил себе мгновение полюбоваться на происходящее.

Сквозь белёсую тучу въехал Меграс — густая кровь плетью хлестнула с лезвия деревянного меча, когда конь орка перепрыгнул обломки. Следом ворвались псы, а за ними — Болдог со своим скакуном. Губы Болдога Толзона были измазаны кровью.

«Кажется, он вырвал кому-то глотку прямо зубами, как сделал бы пёс», — осознал я.

Из-под копыт брызнула грязь: Меграс натянул поводья.

Не теряя времени, я вновь запрыгнул на спину Урагана и развернул коня крупом к воротам.

К нам уже трусцой бежал квадратный строй пикинёров, длинные древки покачивались в воздухе, острия блестели в лучах утреннего солнца. Расстояние до них не превышало полутора десятков метров.

Из ближайшего окна верхнего этажа вылетела стрела и отскочила от защищённого бронёй крупа коня Меграса. Где-то за стеной послышался топот копыт: лошади скакали галопом.

— Отступать придётся с боем, предводитель, — хмыкнул мой спутник.

— Отступать? — Я расхохотался, подбородком указав на приближавшихся пикинёров. — Их не больше трёх десятков, а норды — даже с длинными копьями — всё равно что слабые дети, Меграс Лурц. Вперёд! Давай разгоним их!

Меграс с проклятьем отвязал свой медвежий череп.

— Иди же передо мной, Драгар Геснер, чтоб скрыть мои приготовления.

Оскалив зубы в излюбленной ухмылке, которую многие, даже среди сородичей, находили излишне жестокой и кровожадной, я направил Урагана по улице. По обе стороны от нас рассыпались псы. Болдог занял крайнее место справа от меня.

Впереди медленно опустились пики, замерли на высоте груди, когда строй остановился и солдаты упёрли древки в землю.

В этот момент распахнулись окна верхних этажей, в них появились лица: люди выглядывали, чтобы увидеть неминуемое столкновение.

— Малакат! — заревел я, пуская Урагана галопом. — Узри!

Позади я расслышал быструю дробь копыт коня Меграса — и нарастающий визг, с которым медвежий череп рассекал воздух по кругу.

До пик оставалось лишь пять метров, когда Меграс заревел. Я низко пригнулся, одновременно поворачивая коня влево и усмиряя его отчаянный бег.

Мимо просвистело нечто массивное. Вывернув шею, я увидел, как громадный череп врезался в строй солдат.

Смертоносный хаос. Три ряда из пяти повалились на землю. Раздались пронзительные крики.

А затем среди этих немощных отродий возникли псы, за которыми мчался конь Болдога.

Вновь развернув Урагана, я устремился к рассыпавшемуся строю и подоспел как раз вовремя, чтобы вступить в бой одновременно с Меграсом. Отбивая редкие пики в стороны, мы всего за полминуты добили всех солдат, с которыми не успели справиться псы.

— Предводитель! — взревел Меграс.

Выдернув меч из трупа последнего солдата, я повернулся на его рёв, без слов осознав причину крика. Ещё один строй, на сей раз — с арбалетчиками на флангах. Всего пятьдесят — может, шестьдесят — солдат на дальнем конце улицы.

Многовато. Даже моё тело не выдержит подобной сечи. Плевать, что я превосхожу силой даже тренированного норда. Их число слишком велико!

Нахмурившись, бросил взгляд назад, на ворота. Двадцать тяжёлых всадников, все в полной броне — панцирях и кольчугах; ещё пешие — часть с короткими луками, другие с массивными секирами, мечами и метательными дротиками в руках.

— Веди меня, предводитель!

Гневно скрипнув зубами, я уставился на орка:

— И поведу, Меграс Лурц! — Я резко развернул Урагана. — Сюда, в проход к озеру — объедем преследователей. Скажи, Меграс Лурц, как для тебя, довольно людей мы убили?

— Да, Драгар Геснер.

— Тогда следуй за мной!

«Проход» оказался улицей, почти такой же широкой, как главная. Вела она к озеру. По сторонам вытянулись жилые дома, лавки и склады. Когда мы скакали мимо, в окнах, дверях и подворотнях мелькали тёмные фигуры. Улица закончилась в десяти метрах от озера. Всё это пространство, по которому тянулся до самого дока дощатый грузовой настил, было завалено грудами мусора. Главной из них была огромная куча костей, из которой торчали шесты с укреплёнными сверху черепами.

Орочьими черепами.

На этом мусорном участке всякое пустое пространство заполняли убогие лачуги и палатки. Из них появились десятки мужчин разных рас — преимущественно людских — с оружием наготове. Грубую одежду украшали орочьи талисманы и скальпы. Эти воины, напоминающие не солдат, а каких-то наёмников или авантюристов, недрогнувшим взглядом встретили наше приближение и начали готовить топоры на длинных древках, двуручные мечи и увесистые алебарды. Другие же принялись натягивать тугие луки, положили на тетивы удлинённые стрелы — как я узнал позже, с зазубренными наконечниками — и быстро прицелились.

В рёве Меграса смешались в равной степени ужас и ярость. Воин направил своего боевого коня на этих смертоносных молчаливых людей.

Засвистели стрелы.

Скакун Меграса тонко заржал, споткнулся, рухнул наземь. Орк покатился, меч его отлетел в сторону, когда он врезался, а затем проломил стену хибары из тонких брёвен.

Вновь засвистели стрелы.

Я резко развернул Урагана, успев заметить, как стрела промелькнула совсем рядом с бедром, и оказался среди первой группы необычных воинов. Чёрный меч столкнулся с обитым бронзой древком секиры, сила удара выбила оружие из рук противника. Левой рукой я перехватил другую секиру, направленную в голову Урагана, и вырвал её у врага, отбросив прочь. Тут же схватил за шею самого́ человека и поднял в воздух, продолжая скакать вперёд. Пальцы сжались, послышался хруст, и его голова безвольно повисла, болтаясь из стороны в сторону, тело забилось в конвульсиях, моментально обмочившись. Скривившись, я отшвырнул труп.

Вдруг Ураган неожиданно остановился на полном скаку и истошно заржал, изо рта и ноздрей его хлестала кровь, Ураган развернулся, волоча за собой древко тяжёлой пики, железный наконечник которой глубоко вошёл в его грудь.

Огромный конь споткнулся, покачнулся, будто пьяный, и начал падать.

Взвыв от ярости, я спрыгнул со спины умиравшего животного. На лету, прямо мне в лицо, метнулось остриё меча, но я легко отбил его, после чего приземлился сразу на двух человек, услышав, как под ногами хрустнули чужие кости, — и моментально откатился в сторону.

Молниеносно вскочив, рассёк мечом из Чёрного Дерева лицо ближайшему норду, оторвав бородатую челюсть от черепа. Чей-то клинок глубоко рассёк мою спину. Даже не поморщившись, я стремительно развернулся и ударил мечом под вытянутыми руками врага так, что лезвие раздробило рёбра и застряло в грудине.

Ненадолго застряло.

Я ощутил, что впадаю в неконтролируемую орочью ярость, которая хоть и давала великое усиление, отключала разум. А он мне ещё пригодится. Пока я не Чемпион Малаката, способный без усилий кромсать и резать, легко опустошая целый город, а всего лишь слабая заготовка.

К счастью, пока контроль ещё был в моих руках, так что высвободил меч с такой силой, что тело умирающего мужчины колесом завертелось в воздухе и улетело куда-то мне за спину.

Со всех сторон меня окружало тяжёлое оружие, нередко украшенное оркскими фетишами; все клинки и острия жадно стремились напиться новой крови. Враги часто мешали друг другу, но всё равно приходилось нелегко: защищаясь, я вертелся и крутился, словно клятая юла, однако всё же сумел вырваться на открытое пространство, убив при этом двух противников.

Поблизости раздавались звуки другой драки — из хибары, в которую попал Меграс, и со всех сторон — рычание и лай псов.

Враги, ранее не издававшие ни звука, кроме стонов и криков раненых и умирающих, теперь всё время орали что-то на своём невразумительном наречии, а на лицах, когда я развернулся в их сторону, отразился страх.

Передо мной стояло чуть более десяти человек, но они испуганно выставили перед собой оружие, пробуждая лишь злобный оскал. Ни капли не сомневаясь, я атаковал.

Трусливые ублюдки, среди которых имелись норды, имперцы, бретонцы и даже меры, бросились врассыпную, открыв полукруг городской стражи в однотипной броне, с луками и арбалетами.

Звякнули тетивы.

Жгучая боль в шее, двойной удар в грудь, ещё один — в правое бедро.

— Сла́бо! — взревел я, не обращая на раны внимания, и бросился в решительную атаку.

Снова крики, внезапное возвращение тех трусливых наёмников, что прежде разбежались, но для этого манёвра было уже слишком поздно. Меч — в моём восприятии, когда я врубился в строй лучников, — превратился в размазанное пятно. Кто-то развернулся, чтобы бежать. Кто-то завертелся, умирая и разбрызгивая кровь. С хрустом раскалывались черепа. Я прорезал себе путь вдоль полумесяца стрелков, оставив след из одиннадцати тел, некоторые из которых ещё судорожно бились в агонии, другие замерли неподвижно. Лишь в этот момент первые из решивших вернуться наёмников настигли меня.

Не сдержавшись, я расхохотался, увидев страх на их бородатых лицах.

Жалкие, бесполезные, слабые, никчёмные — достойны лишь смерти!

Я ощущал, что раны уже начали затягиваться. Их было слишком много, чтобы восстановление сработало моментально, но время у меня было. С таким мусором я справлюсь, не получив и царапины.

Рыкнув, стремительно рванул прямо в гущу врагов, которые начали бежать. Бросали оружие, оступались, падали в панике. Я убивал их, одного за другим, пока не осталось никого в пределах досягаемости окровавленного клинка. Лишь тогда я выпрямился и замер, оглядываясь вокруг.

Там, где Меграс принял бой, ровным кругом лежали семь тел, одетых в униформу местной стражи, — все норды. Однако самого орка не было видно. Сзади, на улице, раздавался собачий визг, так что я решил побежать именно туда.

По пути промчался мимо мёртвых, утыканных стрелами псов своры, но, приглядевшись, Клыка среди них не увидел. Перед смертью звери успели перебить заметное число солдат. Подняв глаза, я разглядел в двадцати метрах дальше по улице Болдога Толзона, рядом — его погибшего коня, а ещё в нескольких метрах — небольшую группу горожан.

Болдог кричал. В него вонзился десяток или даже больше стрел, метательное копьё пробило грудь насквозь, так что остриё вышло над левым бедром. Оставляя позади извилистый кровавый след, он всё равно полз вперёд — туда, где горожане окружили трёхногую собаку и забивали палками, мотыгами и лопатами.

Продолжая выть, Болдог волок своё тело дальше, копьё скребло по земле, кровь лилась по древку.

Я рванулся вперёд, но одновременно со мной из переулка выскочила новая фигура, подскочила к Болдогу сзади и занесла над головой лопату.

— Толзон! — заорал я. — Сзади!

Но тот даже не обернулся, ведь не сводил глаз с погибшей трёхногой собаки. В следующий миг лопата врезалась в его затылок.

Раздался громкий хруст. Лопата отдёрнулась, открыв широкую рану — сломанные кости вперемешку со спутанными волосами.

Болдог рухнул вперёд и замер.

Его убийца развернулся ко мне. Старик-норд, уже весь седой. Беззубый рот в ужасе распахнулся.

Одним ударом я разрубил его надвое — от плеча до бедра.

Высвободив деревянный Чёрный меч, я ринулся вперёд, к десятку горожан, которые по-прежнему стояли над измочаленным трупом трёхногой собаки. Услышав мои шаги, они обернулись и бросились врассыпную.

Дальше, в десяти шагах, лежал Клык. Он тоже оставлял за собой кровавый след, волок задние лапы, полз к телу своей самки. Завидев меня, пёс поднял голову и уставился глазами, полными бессловесной мольбы.

С рёвом нагнав двух горожан, я оставил их трупы валяться посреди грязной улицы. Заметил ещё одного, вооружённого ржавым заступом, — тщедушный норд юркнул между домами. Помедлив, затем мрачно выругавшись, я развернулся и миг спустя уже присел рядом с Клыком.

Сломаны кости таза.

Обернувшись, увидел, что с дальнего конца улицы трусцой бегут солдаты с пиками в руках. Позади них скакали три всадника, выкрикивая приказы. Короткий взгляд назад — там собирались другие конники, все они смотрели прямо на меня.

Подняв Клыка с земли, я прижал его к боку левой рукой. В правой оставался меч, с которого капала кровь.

Мгновение раздумья — и я побежал следом за горожанином с заступом.

Узкий проулок между домами был завален гнилыми овощами и выходил на тропинку между двумя загонами. Оказавшись меж двух заборов, я заметил норда в десятке метров от себя. Он продолжал бежать, но был не так быстр, как мог бы.

За загонами обнаружилась неглубокая канава, по которой отбросы стекали в озеро. Мужик перепрыгнул её и бросился к молодой ольховой роще, за которой виднелись строения — то ли сараи, то ли склады.

Я устремился за ним и перескочил через канаву, продолжая держать под мышкой пса. Было очевидно, что тряска причиняет ему сильную боль, но какой выход? Разве что перерезать ему горло.

Не выпуская из рук заступа, норд скрылся внутри одного из сараев.

Бросившись следом, я пригнулся, чтобы проскочить в боковую дверь. И оказался в сумраке. В стойлах не было животных, высокие груды соломы казались старыми и мокрыми. В широком центральном проходе стояла большая рыбацкая лодка на деревянных кóзлах. Слева — двойные раздвижные двери, одна из них чуть приоткрыта, верёвки на ручке покачиваются туда-сюда.

Выбрав самое дальнее и тёмное стойло, я уложил Клыка на сено.

— Я вернусь к тебе, друг мой, — прошептал я ему. — Если не смогу, постарайся исцелиться и вернуться домой — в племя крогнаров.

Миг спустя я отрезал кожаный шнурок со своего доспеха, потом оторвал с поясной сумки пригоршню бронзовых бляшек с племенными знаками и протянул сквозь них шнурок. Все висели крепко, так что не будут звенеть. Получилось нечто вроде ошейника, который я нацепил на мускулистую шею Клыка. Затем положил ладонь на сломанный таз зверя и прикрыл глаза.

Магия. Во мне однозначно есть магия! А если и нет, чёрт с ней, я не простой воин! Не какой-то обычный орк, я избранный!

— Я дарую этому зверю душу орсимера, сердце крогнара. Малакат, услышь меня. Исцели этого великого воина. И отошли домой. Ныне же, отважный Малакат, спрячь его.

Открыв глаза, я убрал ладонь. Зверь спокойно смотрел на меня.

Может быть это ему поможет. Хочу верить, что поможет.

— Исполни яростью свою долгую жизнь, Клык. Мы ещё встретимся, в том клянусь на крови всех людей, которых я нынче сразил.

Перехватив меч из Чёрного Дерева, я отвернулся и, не оборачиваясь, вышел из стойла, после чего подобрался к раздвижным дверям и выглянул наружу.

Напротив располагался склад — высокий свод, погрузочное окошко высоко под шиферной крышей. Изнутри доносились звуки задвигающихся засовов и запоров. Ухмыльнувшись, я двинулся туда, где на блоке покачивались погрузочные цепи, не сводя глаз с открытой платформы над головой.

Приготовившись забросить меч за плечо, я вдруг с удивлением заметил, что истыкан стрелами. Вот же… похоже, солидная часть крови на моём теле не чужая, а самая что ни на есть моя собственная. Но регенерация работала, не позволяя ощутить кажущиеся незначительными повреждения.

Нахмурившись, выдернул стрелы и болты. Целых восемь штук. Кровь потекла сильнее, особенно из правого бедра и двух ран на груди. Зазубренный наконечник длинной стрелы в спине ушёл глубоко в мускулы.

Зашипев, я попытался её выдернуть — и чуть не потерял сознание от боли.

— Аргх! Всё ещё есть пределы. Всегда есть пределы…

Пришлось просто обломить древко, но даже от этого усилия меня пробил холодный пот.

Крики вдали заставили обратить внимание на медленно приближавшийся кордон солдат и горожан — все местные вышли на охоту за мной. Усмехнувшись, я покрепче ухватился за цепи и начал карабкаться вверх. Каждый раз, когда поднимал левую руку, спину пронзала ужасная боль. Но именно удар заступа искалечил Клыка. Двумя руками, сзади — так нападают трусы. Всё остальное не имело значения.

Я забрался на пыльные доски платформы и бесшумно подкрался к проходу внутрь, вновь обнажая меч.

Внизу мне послышалось дыхание — сиплое, неровное. Между заполошными вздохами тихое скуление: трусливый норд молился каким-то своим богам.

Подобравшись к широкому отверстию в платформе, я старался не шаркать обувью, чтобы пыль не посыпалась в щели между досками. Оказавшись у самого края, осторожно заглянул вниз.

Глупый норд скорчился на полу точно подо мной: дрожал, сжимал в руках заступ и не сводил глаз с запертой двери. От ужаса он обмочился.

Осторожно перехватив меч, я направил его остриём вниз и спрыгнул с платформы.

Клинок вошёл в самую макушку мужчины, а потом полетел ниже, рассекая кости и мозг. Вот только когда я всем немалым весом приземлился на пол склада, послышался громкий треск, и мы оба провалились в подвал. Вокруг посыпались сломанные половицы. Подвал оказался глубоким, почти в два моих роста. Однако, кроме застарелого запаха солёной рыбы, в нём было пусто.

Падение выбило дух и, кажется, даже оглушило меня на несколько секунд. Рука по инерции попыталась нащупать меч, но не смогла его найти.

Выругавшись, я приподнял голову и прищурился, смахивая поднявшуюся пыль. И лишь сейчас заметил, что из груди торчит алый обломок доски.

«Насажен на кол!» — шокированно осознал я, выдав длинную матерную тираду.

Боль пришла с опозданием, но не была критичной. Позволяла думать и соображать. Ругаться и извиваться, словно бабочка, нашпиленная на иглу.

Душа, адаптирующаяся к травмам, и огромная регенерация не дали мне умереть. Но вместе с тем я не мог и выбраться. Во всяком случае, прямо сейчас…

Через несколько секунд попыток освободиться конечности стали слушаться ощутимо хуже. Кровопотеря. Регенерация не поспевает. Может, если найду меч…

Рука находила лишь облепленную солью липкую чешую.

Наверху послышался топот сапог. Разумеется, я знатно нашумел. Моргая, я уставился на круг лиц под шлемами, которые показались по краям ямы. Затем возникло ещё одно лицо — этот человек шлема не носил, лоб его украшала татуировка, а выражение казалось даже сочувственным. Последовал длинный озлобленный разговор, затем татуированный мужчина взмахнул рукой, и все замолчали. Человек заговорил на обальдском диалекте орсимерского языка:

— Если здесь и умрёшь, воин, то хотя бы сохранишься надолго.

Вновь попытавшись встать, я осознал тщетность. Расколотая доска крепко держала меня.

Это конец?

Посмотрев на незнакомца, широко оскалил зубы. Они не добьются ничего!

— Как тебя зовут, орк? — спросил норд. — Ты ведь не из Орсинума, я прав? Из диких земель и бешеных племён, которые ненавидят всех вокруг.

— Я — Драгар Геснер, внук Ямарза…

— Ямарза? — прервал он меня. — Того крогнарца, который приходил сюда полсотни лет назад?

— Чтобы сразить вас! Мужчин, женщин и детей!

Норд серьёзно кивнул.

— И детей… да. Понимаю, почему вы так любите резню. Орочье бешенство и злоба известны во многих регионах Тамриэля, даже если там не видели орсимеров уже много лет. Вот только Ямарз никого не убил — поначалу. Он спустился с Костяного перевала, изголодавшийся и больной. Первые поселенцы у озера, в тогда ещё маленькой деревушке Фолкрит, на пару домов, его приютили, накормили, ухаживали, пока он не поправился. Лишь затем он всех перебил и сбежал. Точнее, не всех. Девочка спаслась, добралась по западной дороге до Хелгена, рассказала тамошнему подразделению… в общем, рассказала всё, что нам нужно было знать о ваших племенах. Твой дед был разговорчивым, очевидно изначально планируя тёмное дело. Так она узнала, что поселения орсимеров расположены не только в Хай-Роке, на востоке Ротгара. И что живущие там — у вас — орки отличаются чрезмерной злобой даже от ваших орсинумских сородичей. С тех пор, разумеется, трэллы-обальды рассказали нам ещё больше. Ты крогнар. Мы пока не добрались до вашего племени — вы ещё не видели имперских охотников за головами, но увидите. Думаю, даже двадцати лет не пройдёт, и в ваших некогда сокрытых плато не останется диких орков. И это хорошо. Никто не любит злобных дикарей. Мы готовы терпеть лишь тех, кто подчиняется законам Империи. Твоим сородичам придётся или переселиться в Орсинум и преклонить колени, или умереть. Конечно, всегда есть альтернатива: кого-то точно закуют в цепи и пометят тавром хозяина. Такие будут тянуть рыбацкие сети, как это сейчас делают обальды и аргониане, — на миг он замолк, но быстро продолжил: — скажи, Драгар, узнаёшь ли ты меня?

— Ты сбежал от нас на перевале. И пришёл слишком поздно, чтобы предупредить других людей. И много врёшь — это я уже знаю. Твой жалкий голосок оскорбляет язык орков. И режет мне уши.

— Очень жаль, — улыбнулся норд. — Лучше подумай ещё разок, воин. Ибо лишь я стою между тобой и смертью. Если, конечно, ты не умрёшь сначала от ран. Вы, орсимеры, разумеется, народ необычайно крепкий, не хуже аргониан, что, к собственному ужасу, только что вынуждены были припомнить мои товарищи. На губах у тебя нет кровавой пены: это хороший знак — и поразительный. Значит, рана не зацепила лёгкие либо твой организм уже сумел как-то справиться с внутренним кровотечением.

Появился новый человек и тут же громогласно обратился к татуированному норду. В ответ тот лишь пожал плечами.

— Драгар Геснер из племени крогнаров, — провозгласил он, — сейчас солдаты спустятся, чтобы привязать верёвки к твоим рукам и ногам и вытянуть наверх. Похоже, ты лежишь на останках городского комиссионера. Это несколько умерило гнев толпы снаружи, поскольку его не слишком любили. Если хочешь жить, я бы советовал не сопротивляться и не пугать и без того встревоженных добровольцев нашего… кхм, командира.

Я молча смотрел, как четверых солдат медленно спустили на верёвках в подвал. И даже не шевельнулся, когда норды начали грубо вязать запястья, лодыжки и предплечья, поскольку — если говорить честно — был попросту не способен шевелиться.

Кровопотеря, несмотря на регенерацию, успела меня сильно ослабить.

Солдат быстро вытащили обратно, затем верёвки натянулись и потянули наверх. Треснувшая доска медленно и натужно выходила из груди. Она вонзилась высоко, сразу над правой лопаткой, прошила мускулы и вышла чуть правее ключицы. Когда кол вышел из раны, на меня обрушилась запоздалая боль. Сжав зубы, сам не заметил, как лишился сознания.

В чувство привела хлёсткая пощёчина. Я тут же открыл глаза, быстро осмотревшись. Меня бросили на полу склада, а со всех сторон маячили человеческие лица. Все одновременно что-то говорили на своём писклявом, визгливом языке, и хотя я не мог понять ни слова, в голосах звучала неприкрытая ненависть. Очевидно, меня проклинали как только можно и нельзя. Призывали всех своих богов-аэдра, всех прогнивших предков, обрушивая ненависть. Эта мысль откровенно развеселила меня, даже несмотря на плачевное положение. Не сдерживаясь, я широко улыбнулся.

Солдаты отшатнулись — все как один.

Татуированный норд, который и отвесил мне пощёчину, сидел рядом на корточках.

— Талос могучий, — проворчал он. — Неужто все крогнары такие, как ты? Или ты — тот, о ком говорили жрецы? Тот, кто вошёл в их сны, будто новый избранник демонов-даэдра? А-а, ладно, это, наверное, не важно, поскольку их страхи явно были необоснованны. Только посмотри на себя. Полумёртвый! Полгорода только и хочет, что спустить шкуру живьём с тебя и твоего дружка — не осталось ни одной семьи, которой из-за вас не придётся надевать траур. И ты возьмёшь мир за горло? Вряд ли. Чего уж, тебе понадобится удача самого Зенитара, чтобы пережить следующий час.

Наконечник сломанной стрелы при падении вошёл глубже, врезался в кость лопатки, не давая ране полноценно восстановиться. Я ощутил, что подо мной растеклась лужа крови. Однако дыра от доски уже затягивалась. К счастью, из-под засохшей крови этого было не особо заметно.

Впрочем, кровотечение всё равно привлекло внимание. Началась суматоха. Кто-то достал пузырёк с красной жидкостью, но на него прикрикнули, и пузырёк будто испарился.

Явился новый человек, имперец, чей рост уступал даже нордам, что говорить об орках? И всё же, по меркам других людишек, он оказался достаточно высок, хоть и тощ. С жёстким, сморщенным от солнца и ветра лицом. Новоприбывший был облачён в блестящие одежды, тёмно-синие, с хитроумными узорами, вышитыми по кайме золотой нитью. Охранник долго ему что-то втолковывал, хотя сам имперец ничего не говорил и выражение его лица не менялось. Когда охранник закончил, новоприбывший кивнул, взмахнул рукой и отвернулся.

Мужчина вновь посмотрел на меня:

— Это был мастер Нельдор — человек, на которого я чаще всего работаю. Он полагает, что ты оправишься от своих ран, Драгар Геснер, даже без всяческой алхимии, и потому приготовил для тебя… своего рода урок.

Норд выпрямился и что-то сказал стражникам. Последовала короткая перепалка, которая закончилась тем, что один из солдат равнодушно пожал плечами.

Люди снова взялись за мои руки и ноги — по двое на каждую — с трудом подняли и понесли к дверям склада.

Бо́льшая часть ран уже закрылась. Меня раздражала только та, где застрял наконечник стрелы. Сейчас болело не так сильно, я снова адаптировался, однако очень раздражало, будто… ха-ха, будто заноза в пальце!

Впрочем, навалившаяся апатия перебивала остальные эмоции. Я устал, а регенерация не панацея. Будущее тоже казалось, мягко говоря, туманным. Оставалось лишь смотреть в голубое небо, пока солдаты волокли меня на главную улицу, а со всех сторон ревела толпа. Вскоре ублюдочные людишки бросили меня на землю, прислонив к колесу телеги, и я увидел перед собой Меграса Лурца.

Его привязали к заметно большему колесу, которое, в свою очередь, опиралось на деревянные подпорки. На могучем воине не было живого места. Кто-то вогнал копьё ему в рот так, что остриё вышло под левым ухом, раздробив челюсть — среди разорванной плоти тускло блестели осколки кости. Обломки арбалетных стрел торчали по всему торсу орка.

Но Меграс встретил меня острым, осмысленным взглядом.

На улице толпились горожане, которых сдерживал кордон солдат. В воздухе звенели крики и проклятья, которые то и дело перекрывали горестные вопли.

Охранник остановился между мной и Меграсом. На его лице застыло издевательски задумчивое выражение. Затем повернулся ко мне:

— Твой приятель ничего не желает нам рассказывать о крогнарах. Мы хотим знать, сколько у вас воинов, сколько деревень и где они находятся. Мы хотим побольше узнать и о дирадах, о которых говорят, что они равны вам в боевой ярости. Но он молчит.

Оскалившись, я фыркнул:

— Я, Драгар Геснер, призываю вас послать тысячу ваших воинов на войну с крогнарами. Ни один не вернётся, а трофеи останутся с нами. Пошлите хоть две тысячи. Разницы не будет.

— Так ты ответишь на наши вопросы, Драгар Геснер? — улыбнулся охранник.

— Да, ибо эти слова ничего вам не дадут, — кивнул я.

— Великолепно, — обрадовался он.

Татуированный норд взмахнул рукой. Какой-то низкорослый имперец шагнул к Меграсу Лурцу, обнажая меч.

Орк попытался насмешливо ухмыльнуться мне. Он зарычал, изуродованная глотка выбросила слова, которые я тем не менее понял:

— Веди меня, предводитель!

Сверкнул меч. Впился в шею Меграса Лурца. Хлынула кровь, и голова могучего воина откинулась, затем покатилась с плеч и с глухим стуком упала на землю.

Горожане разразились диким злорадным рёвом.

Охранник приблизился ко мне:

— Рад слышать, что ты окажешь нам содействие. Это позволит сохранить тебе жизнь. Мастер Нельдор внесёт тебя в своё стадо трэллов, как только ты расскажешь всё, что знаешь. Но не думаю, что ты окажешься на озере вместе с обальдами или аргонианами. Боюсь, не судьба тебе тянуть сети, Драгар Геснер. — Норд обернулся к подошедшему солдату в тяжёлых доспехах. — А вот и имперский капитан. Не повезло тебе, орк: свой набег ты назначил на день, когда в городе, по пути в Хелген, остановилась рота солдат Имперского Легиона. Усиление генерала Туллия. Говорят, поймали самогó Ульфрика Буревестника… Впрочем, тебе это наверняка мало о чём говорит. А мне просто радостно. Если всё правда, то как только ярла доставят в Хелген и казнят, мы сможем забыть об этой дурацкой гражданской войне, — мужчина помотал головой, потом посмотрел на молчаливого воина, подошедшего к нам. — Теперь, если капитан не возражает, начнём допрос?

В рабские ямы — две глубокие траншеи под полом большого склада у озера — вела покрытая плесенью лестница под закрытым крышкой люком. С одной стороны сейчас находились лишь полдюжины каторжан — преимущественно нордов, хотя среди них был один смуглый редгард, — которых приковали к длинному бревну, протянувшемуся по всей длине ямы. Но пустые оковы ждали возвращения рыбаков — орков-обальдов и аргониан. В другой траншее держали больных и умирающих. Измождённые люди валялись в собственных испражнениях, некоторые стонали, другие молчали и не шевелились.