Ведьма

Июнь, 1666 год. Деревня Кроухилл.

— Николас, не уезжай! Я без тебя пропаду! — тоскливо протянула рыжеволосая девушка и прильнула к парню.

     Уже битый час она пыталась уговорить жениха отказаться от поездки. Но Николас был тверд в своем желании уехать на торговом судне. Это был их шанс быстро заработать большие деньги и сыграть свадьбу. Относительно быстрый. Расстаться придется не менее чем на полгода. Это сейчас они вместе сидят под кроной старого дуба на берегу реки и не чувствуют разлуки. А что будет через неделю? Через месяц? Однако уж двадцать третий год парню пошел, пора и о семье подумать. Да и зеленоглазая красотка Сибилла в свои девятнадцать в девках засиделась.

— Сибилла, милая, я вернусь через каких-то шесть-семь месяцев. Я тоже не хочу покидать тебя, но ведь потом мы сможем пожениться и уже никогда не расстанемся. Ну, не печалься. Лучше подари мне свою улыбку на счастье. Ты же будешь меня ждать?

— Не стану обещать. Вдруг кто замуж позовет, - капризно надула губки Сибилла и кокетливо отвела в сторону глаза.

— Ах, ты, ведьмочка, - шутливо погрозил пальчиком Николас, — хочешь, чтобы я на корабле от ревности покоя не знал?

   Юноша ловко опрокинул девушку на спину и впился ей в губы. Сибилла от неожиданности охнула, но только сильнее прижалась к милому дружку, запуская пальцы в пшеничные кудри. И, словно довольная кошка, зажмурилась. Смотреть в его глаза цвета сапфира было невмоготу. Она тонула в этой синеве, едва взглянув.

      Лето в тот год выдалось жарким и засушливым. Многие селяне опасались остаться без должного урожая. Вот и Николас больше не хотел уповать на чудо. Решение о работе на торговом судне он принял, когда увидел на городской площади объявление о наборе матросов в команду. Денег обещали много, правда, и работа трудная, и условия тяжелые, и дом надолго покинуть надобно.  Отец поддержал, а мать смирилась. А вот невеста никак не хотела его понять. Ведь ради них старается. Чтобы дом свой построить, да жену туда привести, нужны средства. А где их взять? От разовой работы в городе и  продажи овощей на базаре карман не раздуется. Вот и придется ему, бедолаге, потрудиться. Зато как вернется с мешочком серебряных, можно будет больше не скрываться. А пока их встречи пусть еще немного тайными останутся.  

— Николас, останься. Неспокойно мне… — нашептывала на ухо девушка.

— Все будет хорошо, — выдохнул Николас, нырнув Сибилле в распахнутый ворот рубахи, одновременно поглаживая ее коленку и продвигаясь выше. 

— Опять придется набрехать матери, отчего домой поздно пришла, — хихикнула зеленоглазая красавица, стаскивая с парня жилет, а затем и рубашку.

      Три недели Сибилла ходила как в воду опущенная. Николас уплыл и забрал с собой радость из глаз, оставив взамен тревогу на сердце. И как не старалась девушка прогнать дурные мысли, все же терзалась и тосковала. Да так, что есть не могла. 

     Полуденное солнце припекало изрядно. Сибилла уже в который раз обтерла лицо и шею мокрым платком. А потом высунулась в открытое окно, дабы насладиться слабым ветерком. Мало ей от тоски  изнывать, так и во всем теле такой жар сидит, что она теперь взамен печи может хлеба печь. А тут еще и матушка с самого утра, словно осой укушена, все ворчит да бранится без устали, хоть из комнаты не выходи.

— Сибилла, — послышался окрик матери с кухни, — яиц принеси, да на базар собирайся. Полдня бездельничаешь и носу не кажешь.

     Девушка, простонав про себя, нацепила передник, чепец и прошмыгнула мимо худощавой сероглазой женщины средних лет с темно-русыми волосами, собранными в пучок. Едва Сибилла ступила в курятник, в нос ударили запахи куриного помета и перьев. Желудок взбунтовался. Насилу сдержав дурноту, она собрала несколько яиц в передник и опрометью кинулась прочь. На улице жара, а ее вдруг озноб прошиб. Не к добру все это, не к добру. 

     Мать снова окликнула девушку. Сибилла торопливо переложила принесенные яйца в миску и, схватив корзину, поспешила убежать из дома. А вместо городского базара ноги ее повели по знакомой лесной тропинке. Звуки и запахи леса успокаивали. Мысли перестали путаться и потекли плавным ручейком. Вот только это принесло отнюдь не покой, а ещё больше испугало. До неприметного домика местной знахарки Сибилла дошла ни жива, ни мертва. 

— Кора! Кора! — позвала девушка с порога. 

Из-за печи выглянула женщина. Возраст уже покрыл морщинками ее лицо и руки, а вот волосы, не смотря на годы, по-прежнему были рыжими, без единой седой прядки. 

— Чего шумишь? Я ж не глухая, — проворчала знахарка. 

— Ох, Кора! Помоги! Худо мне! 

— Не суетиться. Знаю я, что за беда тебя привела. 

— А раз знаешь, скажи, как поступить!? 

— А сама что думаешь? — сложив руки на груди, спросила Кора. 

Сибилла только глазами гневно сверкнула. Зачем мучает ее своими вопросами. У самой уже голова разболелась от дум. Но знахарка молчала, терпеливо ожидая ответа. И девушка, уставшая от терзаний, запричитала:

— Ах, Кора, если бы я знала, как поступить. Николас-то уплыл. Надолго ли? Не знаю. Обещал, как вернется жениться. А когда вернётся? Когда живот будет не скрыть? Матушка, если узнает, за волосы оттаскает. Кора, миленькая, не могу я не замужней родить! Меня же в селе позором покроют да палками побьют. А ежели Николас про то прознает? Что я скажу? Как оправдаюсь? Ведь не простит он меня, не простит, что дитя его убила! Да как же мне теперь решить?

— Сядь и успокойся, — приказала знахарка без тени сочувствия, — а от дитя завсегда избавиться успеешь. 

Сибилла удивленно взглянула на женщину и послушно опустилась на лавку. 

— Ты знаешь, кто я такая? — спросила Кора, садясь рядом. 

— Вся деревня знает, — засопела девушка, — ты знахарка, травница. Но люди тебя бояться, хоть и приходят за помощью. За глаза ведьмой кличут.

— Правильно называют. Я и есть ведьма, — ничуть не смутилась женщина. — А почему я тебя взялась обучать? Про травы да зелья различные рассказываю? Почему тебя одну у себя привечаю?

— Сама говорила способности у меня, — пожала плечами Сибилла.

— И способности эти у тебя от меня. Я твоя бабушка.

— Что? — удивилась сначала девушка, а потом захихикала. Видать, совсем уже стара стала Кора. — Это невозможно. Моя матушка…

— Глэдис, — перебила ведьма. — Дочерью мне приходится. А вот ведьминого дара в ней нет. 

— Глупости ты какие-то толкуешь, Кора, — рассердилась Сибилла. — Ведь не затем я к тебе пришла, чтоб сказки твои слушать. 

— А ты послушай! — гаркнула знахарка, теряя терпение. —  Ты, верно, заметила, народ в деревне зло­й. Забьют палками или с деревни прогонят. Пятьдесят годочков назад и я в таком положении оказалась. Семнадцать мне тогда было. В лесу скрывалась, сколько могла, пока срок не подошел. На мое счастье, в эти дни и замужняя селянка на сносях была и вот-вот разродиться должна была. Я напросилась в дом помочь ей разрешиться. Уж как мне удалось мужа убедить, что роды будут тяжелые и повитуха местная не поможет, хоть и опытная, сама не ведаю. Если бы он не поверил мне, я бы пропала. Во время родов я женщину травами опаивала, чтобы она в забытьи была. А когда ребенок появился на свет, я в колыбель и твою мать подложила, сказав мужу, будто двойней разродилась. Пришла я в дом с полной корзиной, а ушла с пустой. Но я всегда знала, где моя дочь и что с ней. 

Кора ласково провела притихшей Сибилле по голове:

— Ты что же, так и не веришь мне? Скажи, о чем призадумалась? 

— Все детство думала, в кого же мои волосы такие рыжие. Во всей родне подобных не сыскать. 

— Я не о том, глупышка. 

— Не пойму я тебя, Кора, — сбитая с толку девушка поднялась с лавки и, подойдя к столу, принялась теребить край скатерти. — Мне тоже следует так поступить? И своего ребеночка в чужую люльку подкинуть? 

— Дочь! — утвердительно заявила ведьма. — У тебя будет дочь. 

Оторвавшись от скатерти, Сибилла вновь села на лавку рядом со знахаркой.

— Она тоже будет как я? И как ты? — осторожно спросила девушка.

— Очень сильная ведьма будет, я чувствую, — кивнула знахарка. — Знаю, ты боишься. Но я в ту пору была совсем одна, а у тебя есть бабушка, — широкая улыбка добавила морщинок возле глаз. — Я не только тебе помогу, но и все, что знаю сама, тебе поведаю. Жаль, времени не много отведено. А ты, в свою очередь, дочку обучишь.

— Что-то я тебя вновь не понимаю, Кора, — встрепенулась внучка. — Разве не вместе мы будем девочку растить? 

Ведьма грустно улыбнулась и сжала пальцы внучки:

— Я ее даже не увижу.

— Почему? — оторопело взглянула Сибилла на бабушку. 

— В ночь, когда она родится, я покину этот мир.

— Как же так? — голос девушки дрогнул. — Сказала, со мной будешь, а сама помирать собралась?! 

— Тише, Сибилла, успокойся, — приговаривала женщина, похлопывая морщинистыми пальцами по ладони родственницы — Так надо, внученька. Двум сильным ведьмам на одной земле не ворожить. Со временем ты все поймешь. Да и смерть моя напрасной не будет. От меня к ребеночку сила перейдет.

     Долго еще две ведьмы говорили, да наговориться не могли. Все по-родственному обсудили. Домой Сибилла уже за полночь явилась. Прошмыгнула мышкой в свою комнату и счастливая уснула. Знала, что поутру от матери достанется, а все равно улыбка с лица не сходила. Пущай браниться, пока может. 

​*

     Каждый день Сибилла сбегала из дома в ведьмину хижину. Как ни ругалась матушка, а у бабушки девушка чувствовала себя по-настоящему счастливой. Ей нравилось возиться с корешками  и порошками, варить зелья, бормотать заговоры. Словно на обычной кухне обычные похлебки готовила.  Все это было куда увлекательнее возни с курами или торговли на базаре. Кора, как и обещала, обучала внучку делам ведьмовским, пробуждая в ней дремавшую силу. Юная ведьма легко усваивала все премудрости. Уже через полгода каждую травинку в лесу знала, что и для чего используют. Знала, простые рецепты лекарственных настоек. А так же снадобья различные, отраву и противоядия.  Усвоила, что во благо использовать, а что, напротив, во вред. Научилась с природой ладить, силу из земли и воды брать. 

     И вроде каждый час при деле проводит, а все денечки считает. Что скажет Николас, когда вернется? Обрадуется или, напротив, разгневается. Седьмой месяц уж пошел, как ее ненаглядный уплыл. Но ни весточки от него, ни его самого.

— О чем призадумалась? — спросила ведьма, искоса поглядывая на застывшую над котлом внучку.  

— Бабушка, ты же можешь мне сказать, сколько еще его ждать. Ты ведь знаешь. Почему же молчишь? — не в первый раз просила девушка, проявляя настойчивость. 

— Да откуда же мне знать? — не сдавалась женщина.

— Не хочешь мне о страшном говорить?

— Да с чего ты решила, что если я молчу, то обязательно о плохом? Незачем наперед судьбу свою знать. Вот и все!

— Но ты то свою знаешь, — обиделась Сибилла.

— Неверно ты рассуждаешь. Я и про себя не ведаю.
— Да как же! Сама же причитаешь, не более трех месяцев тебе осталось.
— То другое! Это правило, поперек которого не пойдешь. Две равные ведьмы не могут вместе быть, — разговоры эти злили ведьму, но в кого внучка такая упертая и ворожить не надо было.

— Не ровня я тебе, признаешь! А бросить меня хочешь! Да как я без тебя? Пропаду! И ребеночек сгинет вместе со мной, — попыталась разжалобить Сибилла и даже хлюпнула носом для убедительности.

Кора головой покачала и, достав из сундука что-то большое, завернутое в старое полотенце, положила на стол перед внучкой.

— Зря боишься. Ты уже и так много знаешь. А остальное тут найдешь. Но смотри, береги этот гримуар, -  строго наказала ведьма и развернула ткань. 

Девушка с нескрываемым любопытством погладила кожаный переплет и, раскрыв книгу, перелистала несколько страниц.
— А почему так много пустых листов в конце? — удивилась Сибилла. 

— А это для тебя, — ещё больше удивила женщина, бережно заворачивая гримуар в полотенце и пряча обратно в сундук. — Тебе эту книгу продолжать, а потом и правнучке. 

— Кора, — жалостливо позвала девушка, глядя, как бабушка прячет ключ от сундука, — живот-то уже заметен. Мать косо смотрит, а скоро выспрашивать начнет. А там и соседи зашушукаются. 

— Так в чем же дело? Пожитки собирай да перебирайся ко мне. Теперь это и твой дом. 

— А родителям что сказать? — Сибилла и рада была переселиться в хижину навсегда, да боязно было. 

— Скажи, знахарка на обучение взяла, а за знания ухаживать велит. Совсем стара стала. 

Девушка кивнула и, обняв бабушку, последний раз домой к матери побежала. 

*

     Вопреки желанию Сибиллы последние месяцы пролетели быстро. А она так хотела замедлить ход времени. Она страшилась потерять бабушку, страшилась остаться совсем одна, страшилась встречи с Николасом. И чем ближе был срок, тем больше ужаса испытывала девушка. Ведьма напротив являла собой образец спокойствия. Давала последние наставления и заботилась о внучке. 

     А когда нужный день настал, природа враз обезумела. Словно небеса противились появлению новой ведьмы. Проливной дождь  сопровождался раскатами грома, а пронизывающий ветер не жалея хлестал мокрыми струями всякого кто вздумал выйти из дома в такую непогоду. 

     Несколько часов к ряду Сибилла мыкалась по избе не находя себе места. То в углу поохает, то у печки постонет, то у чана с водой мокрым полотенцем оботрется. Схватки уже давно участились, а роды никак не начинались. Однако старая ведьма не обращая внимания на мытарства девушки, невозмутимо готовилась к появлению ребенка: воды нагрела, простыней нарвала, нож на огне прокалила. А потом встала посреди избы и твердо произнесла:

— Пора.

— Нет! — взмолилась внучка. — Кора, не бросай меня!

— Ты справишь­ся, девочка моя.

— Бабушка, не уходи, мне страш­но, — затряслась Сибилла ухватившись за руки ведьмы.

— Тебе нечего бояться, дорогая, ты сильная, — обняв девушку, Кора успокаивающе погладила по голове. — Она не выйдет на свет пока я здесь. Но я уйду, и ты почувствуешь облегчение. Перестанешь страдать от родовых мук.

Избегая долгих проводов, ведьма выбралась из цепких объятий перепуганной внучки и уверенной  поступью покинула хижину, не обернувшись.

— Бабушка! Бабушка… — разрыдалась Сибилла, не смея сделать и шагу за ней чувствуя, как по ногам побежала вода.

*

     Как и обещала старая ведьма, после ее ухода все прошло быстро. Омыв и запеленав ребеночка, Сибилла уселась перед очагом, тихо покачивая мирно сопящий сверток. Погода наладилась, и на ясном небе горели яркие звезды, пытаясь затмить огромную желтую луну. Только на сердце юной ведьмы продолжал плакать дождик. 

— Как жаль, бабушка, что ты сейчас не видишь свою правнучк­у. Она так на тебя похожа. ​ Как жаль, что ты, Мариотта, нико­гда не узнаешь свою прабабушку. Она бы­ла сильной ведьмой и очень мудрой женщин­ой. Она бы тебе понравилась, — вздохнув, устало прошептала молодая женщина и затянула колыбельную. 

*

     Двухлетняя Мариотта никак не хотела засыпать. Беспокойно крутилась на кровати, жалобно всхлипывала и время от времени поглядывала на мать. Сибилла наблюдала, но ничего не предпринимала. У дочки никогда не было проблем со сном, и причина ее упрямства была не ясна. Малышка потерла ручками глазки и снова захныкала.

— Ну что с тобой моя маленькая? — ведьма присела на край кровати, — Отчего ты сегодня такая капризная? Маме надо уйти. 

     Сибилла раскрыла кулак и показала девочке лежащие на ладони перышки. Затем легко подув, заставила их взмыть в воздух. Перья медленно закружились, образовав хоровод. Мариотта торжествующе захлопала в ладоши, сопровождая улыбку задорным хохотком. Наклонившись, Сибилла поцеловала дочь в лобик. Девочка тут же сонно заморгала. А когда веки сомкнулись, и ребенок ровно засопел женщина, накинув на голову большой платок, тихо выскользнула из дома. Почти всю дорогу до деревни она бежала. Сама не знала почему, ноги ее торопливо несли вперед. Выбежав на берег, где последний раз миловалась с возлюбленным, она увидела на дальней косе корабль. Сердце ухнуло вниз, а вернувшись на место, птичкой затрепыхалось в груди. На этом корабле мог вернуться Николас. Ее Николас!

*

     Так толком и не отдышавшись, ведьма снова побежала. Пробегая знакомые дома один за другим, она остановилась недалеко от избы семьи Ванклауд. Во дворе среди толпы, спиной к ней стоял мужчина. Он выделялся среди селян более дорогой и добротной одеждой. Да, за три года Николас немного изменился, но это по-прежнему был он. Только почему-то ее жених обнимал другую девушку. Тревога охватила юную ведьму. Чуть дыша, она пыталась разглядеть свою соперницу. Ничего особенного в девушке не было. Чепец скрывал волосы, но по выбившимся прядям стало понятно, они коричневого оттенка. Мимолетный поворот головы позволил Сибилле увидеть и ее абсолютно не примечательное лицо с маленькими карими глазками и чересчур длинным носом. А еще она была юна. Слишком юна. Убедившись в своем превосходстве, ведьма успокоилась. Уж такую дурнушку она в два счета отвадит.

     Словно почуяв, Николас обернулся и застыл, увидев Сибиллу. Побледнев, он отступил от своей спутницы, виновато уставившись себе под ноги.  Ведьма коварно улыбнулась. Но через несколько секунд улыбка сползла с ее лица. Когда та девица развернулась к Николасу, ее большой живот был отчетливо виден. И, судя по размерам, ожидать оставалось месяца два-три. Откуда-то сбоку послышались перешептывания: “Николас с женой приехал”, “миссис Рода Ванклауд”, “красавицу привез”, “ай да Николас, с таким важным и обеспеченным семейством породнился”. 

     От услышанного и увиденного у ведьмы, горло будто удавкой сдавило. Глаза пеленой заволокло, а по щекам слезы побежали. “Бежать” — пронеслось у нее в голове. И Сибилла, разрываемая обидой и злостью, вышла из толпы, добрела до края деревни и уже опрометью кинулась к своей хижине. Молодая женщина только в лес ступила, а с неба уже первые капли закапали, и ветер задул, прогоняя людей с улиц. Чем больше злилась и горевала ведьма, тем сильнее бушевала погода. До утра гром да молния над деревней резвились. Селяне и припомнить не могли, чтоб такой ураган когда-то свирепствовал. В каждом дворе разрушения были. 

*

     Еще неделю природа удивляла своими причудами, а потом затихло все. Ни ветерка, ни дождинки. Только солнце жарит. В такую жару в лесу самое то. Тень от деревьев, птицы поют. Вот и Сибилла неторопливо вышагивала по тропинке, наслаждаясь лесной зеленью, перебрасывая тяжелую корзину с продуктами с руки на руку. На городской базар ведьма заглядывала нечасто, вот и загружала корзинку доверху. Да и как покупки совершать, если заработок непостоянный Тут мази продаст, там поворожит, травами хвори разные полечит. Не часто люди к знахаркам обращаются. А силы ведьмовские прятать приходится. 

— Здравств­уй, Сибби​, — послышалось из-за дерева.

— Здравствуй, Николас, — откликнулась женщина, не останавливаясь. О том, что ее бывший возлюбленный на дорожке поджидал, она давно знала. 

Мужчина нерешительно вышел на тропу и также неуверенно попытался завести разговор:

— Я искал тебя. Был у тебя дома. Твои родители сказали, что ты ушла и живешь в ле­су, с какой-то ведьм­ой.

— Не ведьм­ой, знахаркой, — возразила Сибилла, соизволив остановиться и выслушать, — но она уже умерла.

— Значит, ты совсем одна живешь? Почему к родителям не возвращаешься?

— За­чем ты меня искал? — сохранять спокойствие женщине было очень трудно.

— Увидеть… — начал,  было, Николас, да осекся под испепеляющим взглядом, — поговорить.
— О чем нам с тобой говорить, Николас? О том, что ты обещал вернуться через полгода? — чувствуя гнев, закипала ведьма. — О том, что собирался на мне жениться? Или о том, что… — и резко оборвав речь, вдруг сникла и безрадостно попросила: — Иди к же­не, Николас… Не о чем нам с тобой теперь уже говорить.

     Одного взгляда на мужчину хватило Сибилле, чтобы сердце снова заныло. Но, не выказав своей боли, она продолжила путь к своей избушке, не обернувшись даже, когда за спиной эхом разлетелся его окрик: “Прости!”. Только в домике женщина смогла выплеснуть всю горечь изнутри. Глянув на маленькую дочку, сладко спящую на кровати в обнимку с тряпичной куклой, Сибилла достала из сундука игрушку совсем иного предназначения. Маленькая восковая куколка легко помещалась в ладони. 

— Простить, Николас? — одержимо прошептала ведьма, помещая внутрь фигурки мужской волос. — Нет! Не бу­дет тебе моего проще­ния!​

*

     Так и повелось с того дня. Уколет Сибилла куколку в ногу, Николас ходит да прихрамывает. А вонзит в живот, тот весь день с животом и промается. За два месяца так измучился от болячек да хворей, что исхудал совсем и озлобился на всех. А ведьма знай себе развлекаться да иголочки с места на место переставляет. И дочку свою премудростям обучает. Где, какая травка растет. От чего лечит, от чего оберегает. 

    Раннее утро для миссис Ванклауд всегда начиналось хлопотливо, несмотря на то, что женщина была на сносях и со дня на день могла родить. Тяжело переваливаясь уточкой с боку на бок, Рода вышла во двор с большой миской зерна для кур. Не пройдя и десятка шагов, она встала как вкопанная, а как оторопь спала, громко позвала мужа:

— Николас! 

Мужчина недовольно высунулся из окна и пробурчал:

— Чего голосишь? Пора повитуху звать?

— Ты вчера на ночь кур кормил?

— Да.

— И хлев закрывал?

— Что ты вопросы глупые задаешь? — сердито буркнул Николас, итак, самочувствие не ахти, так еще жена чудит.

— Куры-то все дохлые по двору лежат.

— Не может быть! — воскликнул мужчина и выскочил во двор.

Вся скотина, кроме птицы, находилась в хлеву совершенно здоровой, а куриные тушки усеяли половину двора. 

— Да что же это за напасть такая, —  покачал головой Николас. — Ладно, Рода, не серчай. Завтра в город на ярмарку поеду, заодно и кур прикуплю. Иди завтрак готовь, я тут сам управлюсь.  

    Не успел мужчина с живностью управиться, и живой, и мертвой, как снова жена запричитала. Ох, да ах. Вот теперь и повитуха понадобилась. А пока бегал, посматривал и поспрашивал у соседей. Только у него одного куры передохли. 

    Долгожданное радостное событие вытеснило все плохие мысли. Держа на руках дочь, Николас вмиг забыл и про свои болячки, и про неудачи, и прочие огорчения. Счастье заполняло и душу, и дом. Девочку, что смыслом жизни стала, Мартой нарекли в честь бабки Роды. 

    Один только человек не разделял этой радости. Далеко в лесу ведьма в своей хижине пуще прежнего злилась на Николаса. Может, и простила бы его Сибилла, но каждый день, глядя на дочку, ненависть только росла в ее сердце. Ту  любовь, что должна была достаться ей с девочкой, теперь получают другие. 

— Никогда не знать тебе покоя, Николас Ванклауд. Никогда! — шептала над котлом женщина. — Раз уж мне одной пришлось дитя растить, говорить да ходить учить, то и далее без тебя справлюсь. Станет твоя дочь ведьмой могущественной, поболе моего. А тебе теперь надлежит всю жизнь страдать. Страдать да оглядываться. Оглядываться, да за свои поступки расплачиваться! 

*

     Так и чередовал Николас хорошее с плохим. День ничего, день - хоть вой. То за неделю ни разу не охнет, то две недели с постели не встает. А тут посчастливилось целый месяц не хандрить. И даже работа в городе подходящая нашлась. Но только успел глава семейства Ванклауд возрадоваться, как на его голову опять неприятности посыпались. Едва Рода проводила мужа за ворота и на кухне хлопотать принялась, как он снова на крыльце топчется.

— Ты зачем вернулся? Забыл чего? — крикнула миссис Ванклауд через окно.

— Нет, не забыл, — задумчиво отозвался мужчина. — Но и на ярмарку сегодня не поеду.

— Что стряслось? Опять поплохело?
Рода, забеспокоившись, выскочила на улицу, на ходу обтерев руки о фартук. Оглядела осунувшееся лицо мужа, потрогала лоб.  

— Да не, здоров я. Не суетись, — отмахнулся Николас.

— А что тогда?

— Сам не пойму. Колеса у нашей телеги все разом развалились. Пока я починю, полдня пойдет. Да и лошадь что-то прихрамывает. Завтра к кузнецу сведу. Может, что в подкову набилось.

     Да только и на следующий день никуда Николас не поехал. С самого утра тело заломило так, что руки не поднять, головы не повернуть. А к полудню жар поднялся. Через денек-другой кашель появился. Две недели с небольшим пролежал мужчина, а улучшений никаких. Вроде и простуда, а вроде и нет. Лекарь с города, и тот не смог разобраться. Порошков надавал и руками развел. Правда, опосля порошков докторских Николас все же на поправку пошел. Вставать начал. Домашними делами кое-какими занялся. Но от слабости уставал быстро и ходил, пошатываясь. Час от силы на ногах проведет - и снова в кровать. Лежит и кашляет. Сильно. Надрывно.

     Рода хоть и сильно тревожилась за мужа, а все никак не решала разговор с ним завести. Тема больно щекотливая. Чуяла она, что обычными лекарствами тут не поможешь, но упрямец ее и слушать не станет. Однако состояние мистера Ванклауда подтолкнуло ее действовать.

— Николас, что с тобой? Ты в последн­ее время все болеешь и болеешь. Я волнуюсь.

Мужчина не ответил. Да и что он скажет, коли и сам не ведает. Только плечами повел, да снова закашлялся. 

— Я тут слышала, сос­едки болтали, будто в лесу бабка жила. Ведьма, конечно, но тр­авами лечила, да наг­оворы шептала, — осторожно начала женщина. — Вот только та бабка помер­ла уже. Так взамен нее мол­одая теперь в хижине живет. Может, она сможет помочь?​

– Глупости все это ваши бабские, – возразил сначала Николас, насупившись, а потом призадумался и через минуту аж покраснел от злости. Будто что-то смекнул не доброе.

— Ведьма, говоришь? Молодая...​ а может, и поможет…

Мужчина, не смотря на боли, подскочил не хуже блохи и, накинув льняной жилет поверх рубахи, потянулся за обувью.

— Ты куда? — удивилась Рода такой прыткости. 

—  В лес, — угрюмо буркнул муж и властно повелел: — А ты​ из дома ни ного­й. Поняла?

Женщина послушно закивала, и Николас, удовлетворенный ответом, выбежал из дома. 

     Дорога в лес из-за спешки показалась ему короткой, а вот в самом лесу тропинки были почему-то бесконечно длинными и никуда не выводили. Николас не понимал, отчего неожиданно стал плутать. По рассказам селян, старая ведьма никогда не пряталась. Каждый мог отыскать ее хижину. Так почему же сейчас он не может найти нужную тропинку. Устав бесполезно кружить по одним и тем же местам, Николас в отчаянии закричал:
— Сибилла! Сибилла! Отзовись, черт возьми! Сибилла, я знаю, ты меня слышишь. Хватит прятаться! 

— Чего тебе? 

Неожиданно раздалось за спиной, и когда мужчина развернулся, увидел свою бывшую возлюбленную. Она стояла, прислонившись к очень старому сухому деверю дереву с большим дуплом. 

— Поговорить надобно.

— Так беседовали уже. Неужто забыл? 

— Видать, не получилось у нас тогда разговора. Не поняли мы друг друга, — сдержанно произнес мужчина и, слегка склонив голову, впился прищуренными глазами в лицо Сибиллы, пытаясь разглядеть в ее выражении и мимике свою догадку. 

— Экий ты непонятливый, — раздраженно фыркнула ведьма, — я уже го­ворила и  опять повторю. Не о чем нам разговаривать.

— Я знаю, что это твоих рук дел­о, — не сдавался Николас, — мои хвори нескончаемые, куры дохлые, лош­адь хромая и даже телега, будь она неладна, — торопливо перечислял он свалившиеся напасти, подходя все ближе и ближе к Сибилле. — Скажи, это старая ведьма тебя обучила людям вредить? Но помяни мое слово, если с моими женой или ребенком что-то случится…

Подойдя вплотную, Николас ухватил Сибиллу за локоть. 

— А ты не стращай, я не пугливая, — вырвала руку ведьма и оттолкнула мужчину. 

— Ах ты, ведьма! - в гневе выпалил Николас, снова наступая и хватая женщину за плечи. 

—  Это ты меня такой сделал! — зашипела ведьма ему в лицо, искажая от злобы черты своего милого личика.
В ужасе отпрянув от Сибиллы, Николас вдруг умоляюще уставился на ту, что когда-то любил:

— Я тебя прошу, не трогай их.​ На меня обижен­а, понимаю. Делай со мной, что хочешь, но они не виноваты перед тобой. Не виноваты!

Ведьма снисходительно фыркнула и, развернувшись, не спеша пошла вглубь леса.

— Слышишь! — крикнул ей в спину мужчина.

— Не трону я твоих жену и ребе­нка, — пообещала Сибилла, обернувшись, и скрылась за деревьями. 

     Еще с минуту Николас неотрывно смотрел туда, где только что стояла та, что несет ему погибель. А очнувшись, перекрестился да домой со всех ног припустил. Будто убегая от Сибиллы, можно было убежать и от себя, и от прошлого. А ведьма, спрятавшись за густой листвой и чарами, смотрела, как без оглядки бежит от нее некогда любимый человек. По земле и листве неожиданно застучали мелкие капли, хотя на небе не было ни тучки. Просто по щекам молодой ведьмы побежали слезы, а с природой, благодаря Коре, она уже давно слилась воедино.  

*

     С тех пор, как Николас в лесу с ведьмой побеседовал, пять лет минуло. А только ничего в его жизни не поменялось. Ну, разве что еще сынишка Оллгар родился. Но мелкие неприятности да хвори разные так и преследовали мужчину. Одно радовало. Сибилла слово держала, семью не трогала. 

   Слово держала ведьма и перед бабкой покойницей. Дочку свою исправно ведьмовству обучала. Семилетняя Мариотта сама травки да ягодки нужные собирала и лечебные мази делала. Колдовать ей еще рано было, а вот помогать матери врачевать и заговаривать хвори - в самый раз. И по хозяйству много что делать приходилось. Пока маменька лечебные сборы на  ярмарке продает, Мари и дом подметет, и похлебки наварит, и одежду постирает. А подрастет чуток помощница, так вместе в город будут ходить. Помимо травок лечебных, еще и на ворожбе смогут заработать. Люди любят позагадывать, что там их в будущем ждет. Особенно молодые девушки. Уж больно интересно, когда замуж выйдут и каков муж будет, богатый аль нет. 

     У самой Сибиллы такого дара нет, а у девочки есть. Видит наперед, что будет. Только осторожно с этим надо. Чтобы никто в колдовстве и сглазу не обвинил. Вот и ждет Сибилла, пока дочка постарше станет и лишнего не сболтнет. Но слова Коры, что про свою судьбу знать не надобно, помнила. А саму Мариотту больше книга матушкина привлекает. Но поскольку мать ее брать не разрешает, она иногда тайком ее листает, полагая, что родительница не догадывается о ее проделках. Вот так и живут. Худо ли, бедно ли, но справляются. 

*

     В таверне города Вертаун “Один золотой и три серебряных” можно было именно за такую цену снять комнату на ночлег, включая ужин и завтрак. А еще таверна славилась дешевой выпивкой. Чем и привлекала не только городских выпивох, но и любителей покутить с близлежащих деревень. Вот и Николас с дружками любили заглянуть в сие питейное заведение по поводу и без. Николас вообще последние годы пристрастился к бутылке. Так ему легче было переживать свои тяготы, оправдывался мужчина.

— А я вам говорю, ведьма она настоящая! — раздраженно стукнул по столу уже порядком подвыпивший Николас, чем привлек внимание подавальщицы и заговорил уже тише. — Я как из плавания вернулся, так все болею. Дела из рук вон плохо. Работы толком не найду, все случайными заработками перебиваюсь, потому как  здоровье не позволяет. Кур сколько не покупал, а они все дохнут. Уже шестой год мучаюсь.

— Брешешь ты все, — буркнул Герберт, громыхнув кружкой об стол. — Не было от нее ничего плохого в деревне. Просто зла она на тебя, что ты ее на другую променя­л. Вот и мстит, и кур травит. Здоровье свое ты загубил, пока по морю плавал. А ко­лдовство тут ни при чем.

Соломон и  Бартоломеу кивками поддержали друга. Что ни говори, а в их селе всегда тихо было.

— Да как же ни при чем?! — возмутился Николас. — А ну идем со мной! Сами все увидите!

Но трое друзей продолжали сидеть, как сидели. Отчего раздосадованный Николас вскочил и рявкнул:

— Ну! Чего расселись? 

     Тычок возымел действие. Мужчины тут же повскакивали друг за другом. Да так резво, что под Бартоломеу даже стул опрокинулся. И снова подавальщица хмуро глянула на захмелевшую компанию, а вместе с ней и половина трактира. Но раз приятели спокойно, хоть и покачиваясь, покинули помещение, и драки не намечалось, то вернулись к своим кружкам.