Ведьма из Глухолесья

— Тише! Тише, добрый люд! — разносится голос глашатая на главной площади, в лучший час, когда и купец и нищий тут как тут.

Воздух густой, пахнет кислой капустой и гнилыми томатами. У позорного столба уже целый арсенал лежит, да люди столпились в предвкушении, кто же именно там сегодня окажется.

А ведут туда меня, да с такой отстранённой брезгливостью, будто я прокажённая. Руки стражников сжимаются на моих запястьях точно тиски. Куда мне, нежной леди таким мужланам сопротивляться?

Хотя, сейчас я точно не леди в их глазах. Ещё утром в наш дом ворвалась стража моего жениха, велели шпильки из волос достать, да в сарафан простой серый обрядить. Не положено ведьме, видите ли, в шелках да атласе ходить!

Как только оказываюсь я у обшарпанного столба, все взгляды тут же на меня обращаются. Привязывают меня не сильно, чтобы увернуться могла, но и так, что не сбежать.

— По во-оле Его-о Сиятельства герцога и решению магистрата!

Толпа замирает, глашатай, словно барабан проглотивший, нарочито растягивает слова, выдерживает паузы, создавая настоящее зрелище для народа.

— Леди Софита де Шетар объявляется опасной для общества! Ведьмой!

Одна фраза и людей, которых я знала всю жизнь, словно меняют. В меня летит первый красный овощ с гнильцой, мягкий, только встретившись с моим скромным нарядом оставляет мокрый зловонный след и с шумом шмякается на доски рядом. Служанка из соседнего поместья опасливо складывает ладошки, в обращении к духам, а торговец тканями, у которого я ещё позавчера покупала ленты для знакомства с родителями жениха, прячет взгляд.

Глашатай воодушевлённо продолжает, отбрасывая свиток и краснея от усердия:

— Сиятельная девица, коей была оказана честь и милость, умышленно и с применением тёмных чар совратила разум сына нашего доблестного герцога! Одурманила колдовством. Даже ныне её взор отравлен, а глаза сияют!

Сквозь толпу проходит шёпот. Люди словно видят во мне то, чего на самом деле нет, а подкупленные герцогом умелые лгуны только подливают масла в огонь.

Ложь, конечно. Ведь моя магия в том, чтобы успокоить нервную лошадь, траву целебную найти, да заставить котика мурлыкать, но кто сейчас поверит?

Сжимаю губы, никто ведь не услышит. Ведь меня, дочь барона, обвиняет сам Его Сиятельство! Герцог!

Я не успеваю понять, когда кто-то вместо тухлых овощей берёт в руки целый осколок камня! Да какого!

И тут, снизу, из-под колеса запыленной телеги вырывается белый комок ярости! Всё проходит так быстро, в одно мгновение, вся его шерсть встала дыбом, хвост похож на белую ёлку. Он, хоть и невелик, но быстро одним прыжком допрыгнул и вцепился в рукав обидчика.

Камень, описав дугу, чудом пролетает мимо, стукнувшись о столб.

— Ведьмина тварь! — вопит кто-то. — Сама себя выдала! Смотрите, как нечисть ведьму защищает!

И тут мой взгляд, скользя по толпе, цепляется за другую тень. Напротив, в проёме между кузней и красильней стоит человек в плаще с капюшоном. Неподвижный, точно статуя. Все кричат, все в движении, а он нет. И я чувствую его взгляд. Он смотрит точно на меня.

Глашатай, сбитый с толку кошачьей атакой, торопится заключить:

— Да будет изгнана чаровница в Дикие леса, да не ступит нога её более на земли добропорядочных людей! А кошка оная как неотъемлемая часть чар, да последует за хозяйкой!

Каждый сук тянется, чтобы царапнуть меня, каждый корень норовит подставить подножку. Я иду, спотыкаясь о собственную ярость, гудящую во всём теле и вырывающуюся черезчур резкими жестами, вместо слёз, которые я не дам себе пролить.

— Дракон, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Проклятый чешуйчатый высокородный ящер!

Тяжёлый застойный воздух Глухолесья проникает глубоко в мои лёгкие. Если верить рассказам бабушки, таким он раньше не был. Тогда Глухолесье дышало, в нём пели птицы, а под корнями старых дубов спали добрые духи. В те времена здесь жили ведьмы, пока не пришли драконы и не объявили наш дар пороком, а наш дом – проклятым местом.

А я, глупая наивная дура, поверила одному из них! Думала, что шелковое платье и учтивые манеры сотрут печать крови. Что его любовь та самая, искренняя, не подвластная магии притяжения, которая возникает между истинной и драконом.

Как же я ошибалась!

Он искал Истинную. Так они говорят про своих избранниц, тех, кто может разделить их долгую жизнь, укрепить род, родить сильное потомство. А я, потомственная травница, умеющая говорить с котами и находить корень мандрагоры так же легко, как другие находят хлеб в буфете, я для него оказалась пятном на репутации, которое так удобно смыть, объявив ведьмой, закидав тухлым томатом и клеймом на площади!

Я с силой ломаю сухую ветку, и треск эхом раскатывается по лесу. Пусть слышат. Пусть боятся. Терпеть не могу драконов. Ведьма не может стать Истинной. Никогда. А значит, как только он нашел свою “настоящую” принцессу, я стала проблемой. Пятном. И от пятен избавляются.

Ноги горят, в боку колет. Простой сарафан, в который меня облачили перед изгнанием, промок от росы и порвался о колючки.

Я бы сняла его, да боюсь, в чем тогда идти. Хотя кому тут смотреть? Только деревьям да теням.

И ему.

Тень бесшумно скользит между стволами, белая, как привидение. Мой кот, моя единственная, самая верная защита. Он фыркает на гнилую шишку, и я чувствую волну его недовольства, ведь его тоже изгнали.

Я останавливаюсь, прислонившись к шершавой коре сосны, чтобы перевести дух. Ладони горят от ссадин, в волосах уже целый птичий выводок из сучьев. И тут взгляд цепляется за зарубку.

Старую, глубокую, затянутую сероватым наплывом, как шрам. Знак. Прямоугольник с точкой внутри. «Кровь и дом», – вспоминаются бабушкины слова. Путеводная метка.

Сердце, которое только что колотилось от злости, вдруг замирает. Потом начинает биться чаще от щемящей надежды, а я проверяю привязанный на талии ключик. Единственное, что матушке удалось спрятать.

Ключ от ведьминой усадьбы в глухолесье.

С этого места начинается тропа, колючки перестают рвать платья, корни так коварно не поднимаются навстречу. А может мне это даже кажется. Не знаю, сколько дней я уже в пути, сколько времени нормально не ела, сухари, данные с собой старым извозчиком, который бросил меня у границы, и те уже закончились.

Я иду, уже не спотыкаясь, почти бегу, сжимая в потной ладони холодный металл ключа. Знаки ведут вниз, под горку, где деревья стоят теснее и старее, сплетаясь кронами в непроглядный шатер. Сердце колотится, даже кот, чувствуя перемену, мчится впереди, с высоко поднятым, словно маяк, хвостом.

Наконец, лес будто расступается. Я вырываюсь из цепких объятий зарослей на опушку, и дыхание перехватывает.

Передо мной словно из ниоткуда вырастает высокий почерневший от времени частокол с аркой и калиткой, увитые лозой. Сквозь щели видно заросший двор, контуры построек, а над аркой почти скрытый слоем мха виднеется тот самый знак прямоугольника с точкой.

Ключ кажется крошечным, но на вид он, кажется, именно от этой хлипкой калитки. Даже удивительно, что за столько времени сюда никто не пробрался. Хотя кто пойдёт в глухолесье, зная о том, что здесь и сгинуть легко можно?

Инстинктивно прижимаю ключ к груди, опасаясь того, что он не подойдёт или всё заросло намертво.

Или… вдруг это дом другой ведьмы?

Но, нет. Я мотаю головой, отгоняя мысли. Бабушка говорила, что лес этот особенный, и у каждого рода есть своя территория.

Кот тычется мордой в мою ногу, подталкивая. Я зажмуриваюсь на секунду, чувствуя, как голод, усталость и обида кипят во мне единым котлом, а потом вставляю ключ.

Он входит бесшумно, словно его там и ждали, раздаётся негромкий щелчок, после которого слышится странный гул.

Двери сами открываются с таким скрипом, от которого по спине бегут мурашки. Я проскальзываю внутрь и замираю.

Двор зарос, но здесь есть и ароматная малина, свежая крапива и множество пряных трав. В глубине стоит тёмный могучий сруб главного дома с островерхой крышей, по бокам пристройки поменьше. То ли банька, то ли сушильня, да сарай с провалившейся крышей.

Я не могу сдержать солёных слёз.

— Бабушка, мама, я дома…

Кот исчезает в зарослях, и сразу доносится довольное урчание. Видимо, он уже нашел какую-то мышиную тропу. А я, будто на волшебной узде, иду по плитам к дому. Рука сама тянется к тяжелой дубовой двери, украшенной резными символами без замка, зато с ручкой в виде спящей совы.

Я касаюсь её, и в этот миг небо над усадьбой словно разрывается.

Оглушительный, рвущий барабанные перепонки рев обрушивается сверху, полный боли, ярости и невероятной мощи.

Я в ужасе отскакиваю от двери, падая в мягкую чащу полыни. Задираю голову.

Кроны древних елей на краю поляны трещат и ломаются как спички. Из зеленого хаоса, с оглушительным треском падающих ветвей, вырывается чудовищная тень.

Он падает. Его громадные крылья неестественно подогнуты, а на одном из них и вовсе дымящийся разрыв. Чешуя, цвета старой меди отсвечивает в пробивающемся сквозь чащу солнце.

— Нет, — кричу я отчаянно. — Только не сюда. Только не ко мне! Не нужен мне здесь дракон!

Земля содрогается. Травы пригибаются от ударной волны. Где-то с треском падает забор. Пыль, листья, обломки веток взметаются к небу. Я лежу, вжавшись в землю, не веря своим глазам. В двадцати шагах от меня, создав воронку в зарослях и вывернув плиты дорожки, лежит дракон. Дымок тянется от его раны, от ноздрей. Огромный бок с трудом вздымается в прерывистом, хриплом дыхании. Его хвост судорожно дёргается, сметая куст шиповника.

Я не могу пошевелиться. Ненависть, которую я таскала в груди все эти дни, вдруг становится бессильной. Ее вытесняет ледяной ужас того, что он просто возьмёт и оставит свою жизнь на моём пороге.

И что я тогда делать буду?!

— Не смей умирать! — возмущённо шиплю я, поднимаясь с земли. — Только не здесь!

Огромная туша открывает огромные золотые глаза со зрачками-щёлочками и устремляет свой жуткий взгляд на меня. Постепенно его огромное тело будто мороком покрывается, а от ран на крыльях и боку начинает виться какой-то витееватый пар. Всё это длится не больше минуты а потом передо мной оказывается мужчина с тёмными растрёпаными волосами и кучей ссадин, царапин на теле, а то и вообще жуткой раной в боку.

На бывшего моего он точно не похож, как и на любого дракона-аристократа, которого я знала прежде. Но всё равно, это дракон!

Чужое лицо. Высокие скулы, прямой нос. Красивый. И от этого еще противнее. На боку — ужасная рана, края почернели, от нее пахнет гарью и чужим колдовством. Он дышит часто и поверхностно.

“Уйти, — шепчет внутренний голос. — Просто развернуться и уйти в дом. Он этого заслуживает”.

Но я уже на коленях рядом с ним. Мои руки сами тянутся к ране. Они дрожат. Я ненавижу эти свои руки.

— Идиот, — шипю я, срывая подорожник. — Чужой идиот. Зачем тебе было падать именно сюда?

Я не хочу его трогать. Меня тошнит от мысли, что я сейчас буду помогать дракону. Но я уже жую тысячелистник для припарок, уже бормочу бабушкины заговоры. Моя добрая, никчемная магия. Бесит меня. Бесит, что я не могу иначе.

Руки у меня трясутся, срываю несколько жилистых листьев подорожника, с силой растираю их между ладонями, пока они не дают мутный, липкий сок. Магия тут ни при чем, просто бабушка учила: когда нет ничего, работает даже это.

— Только бы не занести грязь, — бормочу я, глядя на почерневшие края раны. — Сдохнешь от заражения сам будешь виноват, ящер, — шиплю я под нос, да только знаю, что в руках ведьмы да с наговором даже подорожник работает лучше, и грязи там быть не может.

Я прикладываю зеленую кашицу к ране. Кожа под пальцами обжигающе горячая. Он стонет сквозь бессознание, и я вздрагиваю, одергиваю руку.

— Лежи и не шевелись, — шиплю я, хотя вряд ли он меня вообще слышит.

Кот подкрадывается, пригнувшись, обходит незнакомца полукругом, нос вздрагивает, улавливая запахи.

— Что? — спрашиваю я его тихо. — Узнал, от чего воняет?

Кот бросает на меня выразительный взгляд своих зеленых глаз.

Он подходит ко мне и тычется головой в руку, которую я только что отдернула, потом смотрит на дом, на глухую дверь, и снова на меня.

— Там? — Я смотрю на дверь. — Там может быть что-то, что поможет? Или, наоборот, убьет окончательно?

Кот садится, заворачивает хвост вокруг лап и просто смотрит. Принимать решение придется мне.

Я оглядываюсь на незнакомца. Под моим примитивным компрессом кровоточивость чуть уменьшилась, но чернота не уходит.

Он бледнеет на глазах, губы становятся синеватыми.

Я ненавижу его. Я ненавижу всю его породу. Но я уже наклонилась и зачем-то проверила пульс на его шее — слабый, нитевидный, торопливый. Рука сама потянулась ко лбу — огненный жар.

“В доме могут быть книги, — лихорадочно думаю я. — Бабушкины записи. Мази.”

— Ладно, — говорю я тихо, но четко. Говорю ему, коту, лесу, дому. — Ладно! Ты победил. Я не могу. Не могу просто сидеть и смотреть.

Я встаю. Ноги ватные, но я заставляю их двигаться. Подхожу к парадной двери. Дубовая, тяжелая, с той самой совой. Кот следует за мной, его хвост поднят трубой.

Я толкаю дверь. Она не поддается. Не заперта, а будто держится силой векового сна.

— Откройся, — говорю я чужим голосом. — Я дома. Мне нужно спасти того, кого, возможно, не стоит спасать. Но я не могу иначе. Такова, видно, моя доля.

Дорогие мои читатели! Я рада приветствовать вас в истории нашей Софиты и ведьминого котика.

И наш пока ещё незнакомец, дракон с медной чешуёй:

Я втаскиваю себя в комнатушку, тяжело дышу, прислонившись к косяку. Тьма внутри дома густая, тихая, прислушивающаяся. Даже страшно нарушать такую! Свет с улицы слабый, но он выхватывает пыль в воздухе, грубые балки потолка, массивный стол в глубине.

И склянку. Стоящую на нем, будто ждущую. Рядом лежит какой-то свернутый листок, точно меня ждёт! Как только оказалась-то здесь.

Я делаю шаг, и тут с края стола раздается голос. Низкий, бархатный, с невозмутимой интонацией, которую я слышу впервые, но она кажется такой родной и знакомой!

— Брать будешь? А то помрет твой летучий груз.

Я замираю, сердце проваливается куда-то в пятки. Медленно поворачиваю голову. На столе сидит мой белый кот. Зеленые глаза светятся в полумраке, как два фосфорных уголька. Его пасть не двигается, но голос звучит четко прямо в моём сознании.

— Ты… — начинаю я и замираю.

— Белстарх, — говорит он, как будто делает одолжение. — В этой жизни. И во всех прошлых тоже, но это неважно. Важно, что у тебя во дворе истекает силами дракон с гарпийным ядом в боку. Реликвийным клинком пронзили. Не кустарное зелье какое-то. Досадил видимо кому-то, а теперь лечи его.

Я смотрю на кота, открыв рот. Дом странный, кот говорящий… Голова идет кругом. Но где-то в глубине включается холодный, практичный ум ведьмы-травницы. Гарпийный яд. Реликвийный.

— Что это значит? — вырывается у меня хрипло.

— Значит, что простым подорожником, пусть даже с ведьминой слюной, не отделаешься, — кот вылизывает лапу, совершено невозмутимо. — Яд выжигает связь между сущностями. Он застрял посередине превращения. Человек его медленно умирает, а дракон внутри спит отравленным сном. Склянка на столе это «Ледяной звон». Остановит распространение на пару дней. Дальше нужно будет искать настоящее противоядие. И отдельно ещё лечить его вторую натуру. Если, конечно, хочешь его спасти.

Последнюю фразу он произносит с легкой, кошачьей иронией.

Я не хочу. Я всей душой не хочу. Но я уже срываюсь с места, хватаю склянку и бумажку. Разворачиваю, пробегаю глазами по знакомому почерку бабушки Эльмиры. «Для нейтрализации яда гарпийного железа. Нанести на рану. Один кристалл положить на язык для жара.»

— Почему ты раньше не говорил? — бросаю я ему, уже бегом направляясь обратно во двор.

— Не было нужды, — звучит у меня за спиной его спокойный голос. — А здесь есть. Ведьмина усадьба будит многое.

На улице начинает усиливаться дождь. Незнакомец лежит там же, в грязи, лицо залито дождевой водой, и от этого он кажется еще бледнее. Я падаю перед ним на колени, вытряхиваю кристаллы. Руки трясутся от ярости на все это. На его породу, на его падение сюда, на свою собственную слабость.

— Вот, получай, ящер, — шиплю я, втирая один синеватый кристалл в почерневшие края раны. Он шипит, как раскаленное железо в воде. Второй кристалл заталкиваю ему между синеватых губ. — Глотай. Давись, но глотай. Не смей сдохнуть у меня на пороге!

Он без сознания, но горло рефлекторно сглатывает. Почти сразу жар от кожи спадает, становясь просто сильным жаром, а не адским пеклом. Чернота перестает ползти. Он все еще на волоске, но уже не падает в пропасть.

— Вот и славно, — бормочу я без всякой ласки. — А теперь вставать будем. Помогать мне нечем, так что извини.

Хватаю его под мышки. Мужчина невероятно тяжелый. Я тащу, скользя в грязи, спотыкаясь, срываясь на крик от усилия и злости.

— Ненавижу… драконов! Весь двор… втоптал! Мой шиповник! Мой забор! Иди стройся, тварь поганая! Будешь мне все восстанавливать, слышишь? Всю жизнь будешь работать, чтобы искупить!

С последним рывком я вваливаюсь с ним в дом и волоку в кухню. С грохотом сваливаю на широкую лавку. Стою над ним, тяжело дыша, мокрая, грязная, в ярости. Он лежит бездвижно, но цвет лица уже не смертельный. Просто глубокий обморок.

Белстарх бесшумно входит в кухню, запрыгивает на стол и наблюдает.

— Что теперь? — спрашиваю я, вытирая лоб грязным рукавом. — Он же не проснется и не скажет “спасибо”, а потом не улетит. Ты сказал, лечить нужно долго.

Кот медленно моргает.

— Две сущности, две схемы лечения. Для человеческой раны нужны мази, травы, время. Для драконьей сути… — он обводит взглядом кухню, темные углы, полки с тенями склянок. — Для этого нужно что-то большее. То, что есть здесь. Или то, что можно найти, если дом позволит. Сначала приведи в порядок то, что он разгромил. Дом это оценит. И, возможно, подскажет.

Я смотрю на свое грязное платье, на спящего дракона, на удивительно мудрого кота, которого я ещё несколько дней назад считала просто преданным котёнком. Чувствую, как по телу разливается усталость, тяжелая, как свинец. 

— Ладно, — говорю я, выдыхая. — Ладно, Белстарх. Сначала забор. Потом посмотрим. Но если он, очнувшись, посмотрит на меня свысока я выброшу обратно, клянусь.

Я стою посреди кухни, и тут мой желудок подает громкий, недвусмысленный сигнал. Схваткообразная пустота напоминает: я не ела ничего, кроме лесных ягод и чёрствого сухаря, уже несколько дней. Голод это не тот советчик, с которым можно спорить.

— Ладно, Белстарх, — говорю я, осматривая закопченный очаг и пустые полки. — Прекрасный совет привести в порядок. А чем подкреплять это благородное дело будем? Воздухом и злостью? У меня в карманах ветер да пыль.

Кот спрыгивает со стола и идет к закрытой двери в задней части кухни.

— Колодец во дворе, за домом, не зарос, — его голос звучит в голове деловито. — Ведро на месте. Воду пить можно. В саду есть дикая малина, смородина, крапива, щавель. Корень лопуха, если копнуть. На опушке, до которой дракон не долетел, должны быть грибы. Пока что.

Я смотрю на него с новым интересом. Говорящий кот это одно. А кот, который еще и отлично ориентируется в хозяйстве…

— А откуда ты знаешь, что колодец не зарос?

Белстарх поворачивает голову, и в его зеленых глазах мелькает что-то невыразимо уставшее.

— Потому что в трех прошлых жизнях я начинал с того, что показывал новой хозяйке, где колодец. Ведро, кстати, всегда одно и то же. Прочное.

От его слов становится немного не по себе. Но голод сильнее. Я толкаю дверь. Она ведет в небольшой задний дворик, действительно почти полностью скрытый зарослями. И там, под ветхой деревянной крышей, стоит колодец. Ведро на цепи, хоть и ржавое, но целое. Я с силой вращаю рукоять, раздается скрежет, но цепь послушно скользит вниз. Через минуту я держу в руках полное ведро холодной, чистейшей воды. Пью прямо из ковша, жадно, пока не начинаю задыхаться. Вода пахнет железом и глубиной. Она живая.

— Спасибо, — говорю я коту, вытирая рот. Он кивает, как будто так и надо.

Дальше все идет как в тумане голода и целеустремленности. Срываю охапку молодой крапивы в рукавицах, набираю щавеля, нахожу куст смородины с уже темнеющими ягодами. Беру что есть. Потом, вооружившись старой, валявшейся у сарая лопатой с поломанным черенком, выкапываю несколько молодых, еще не одревесневших корней лопуха. Бабушка говорила: «В голодный год держи репейник под боком». Они хоть и пахнут землей, но сладковатые и сытные, особенно если умудриться поджарить....

Возвращаюсь в кухню. Разжигаю огонь в очаге с трудом, используя сухую лучину из поленницы, которая, к счастью, есть под навесом у стены. Пока вода в чугунке греется, я мою коренья и зелень. Все делаю на автомате, бормоча под нос.

— Вот, ящер, смотри, — обращаюсь я к неподвижной фигуре на лавке. — Из-за таких как ты я вместо того, чтобы спать в чистой постели, варю похлебку из сорняков. И забор твой драконий еще чинить. И тебя лечить. Просто праздник какой-то.

Бросив в кипяток нарезанный лопух и крапиву, я нахожу на полке запыленную, но целую жестяную коробку. В ней находится щепотка соли. Настоящее сокровище. Чуть позже добавляю щавель. Аромат плывет по кухне, и у меня от него кружится голова.

Пока варится похлебка, завариваю в глиняной кружке чай: листья смородины, немного сушеной мяты, что чудом уцелела в холщовом мешочке на полке, и горсть ягод малины. Цвет получается темный, терпкий, пахнет летом и теплом.

Сажусь на табурет у стола и ем прямо из чугунка, обжигаясь. Это самая простая, грубая еда в моей жизни. И самая вкусная. Каждый глоток теплой похлебки, каждый кисловатый листик щавеля приносят мне удовольствие.

Белстарх запрыгивает на стол и наблюдает, как я ем.

— Долго так не протянешь, — произносит он, когда я заканчиваю с едой.

— Спасибо, осенило, — огрызаюсь я, но без злобы. Усталость берет свое. — Урожай с этого сада на три дня, не больше. Потом что? Ловить мышей с тобой?

— Мыши это неплохой белок, — серьезно говорит кот. — Но есть и другие варианты. Дом не оставит тебя голодной, если ты докажешь, что собираешься остаться. Осмотри кладовые. На чердаке. В подвале. Не забывай, это ведь ведьмовская усадьба. Ведьмы жили здесь годами, запасались едой ни на одну зиму, а уж про чары я и вовсе молчу. Всё здесь, пусть и стоит давно, а точно и недавно кто-то жил, присмотрись. Да, пыль, но всё чисто, сухо.

— Подвал? — я смотрю на каменные плиты пола.

— За печью, — кивает Белстарх. — Там есть люк, но он заперт не на ключ, а желанием этого дома. Ты новая ведьма здесь, должна ещё заслужить доверие и проявить силу.

Я вздыхаю. Все здесь испытание.

— А что там может быть?

— Запасы. Семена. Инструменты. Возможно, книги. Или то, что поможет твоему больному зверю. Дом решает, что и когда тебе показать. Как с тем зельем, которым ты обработала раны.

Я допиваю чай, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло. Голод отступает, оставляя место для тяжелой, но уже не такой безнадежной усталости. Встаю, подхожу к печи. За ней, в самом углу, я и вправду нахожу почти незаметное железное кольцо, вросшее в каменную плиту.

— Доверие и сила, — повторяю я про себя, пытаюсь дернуть, но плита не двигается. Даже не шелохнулась.

— Не сейчас, — говорит Белстарх. — Потом, когда будешь готова. А сейчас иди спать. Он, — кот кивает на дракона, — никуда не денется. А тебе силы нужны. Наверху должна быть кровать. Старая, но целая.

Я смотрю на грязные руки, на рваное платье, на спящего на лавке врага. Потом на кота, который за эти несколько часов стал единственным разумным существом в моей новой жизни.

— А ты? — спрашиваю я.

— Я присмотрю, — отвечает он и с важным видом устраивается на стуле у двери, превращаясь в белого, невозмутимого стража. — Спокойной ночи, Софита.

Нахожу ту самую комнату, посреди которой стоит большая кровать под балдахином, застеленная чем-то серым. Когда я смахиваю пыль, оказывается, это грубое, но чистое льняное полотно. Пахнет сухими травами. Пахнет домом.

Падаю на кровать, не раздеваясь. Ветер стучит ставнями, где-то внизу поскрипывают половицы. И сквозь усталость я ловлю себя на мысли, что даже в этой глуши я не одна. Дом дышит вокруг. Кот стережет внизу. А в кухне спит дракон, чья судьба теперь, против всей моей воли, привязана к моей.

Дорогие читатели, в ожидании увлекательного продолжения

обязательно загляните в чудесную новинку

нашего литмоба “Запятнанная репутация”

Первый луч солнца пробивается сквозь щель в ставне, высвечивая пыль, пляшущую в воздухе. Встаю и кровать издаёт короткий скрип, но уже не так жалобно, как вчера. Силы вернулись. Недовольство, правда, тоже.

Спускаюсь в кухню. Белстарх уже или всё ещё на посту, вылизывает лапу на том же стуле.

— Не шелохнулся твой ненаглядный, — сообщает он без всяких прикрас протяжным голосом. — Дышит. Не умер. Поздравляю.

— А я и не переживала, — фыркаю я, направляясь к очагу. Но взгляд сам цепляется за фигуру на лавке.

Он и правда лежит без движения. И вид у него ужасный. Как только не заметла-то вчера? Грязь, запекшаяся кровь на лице и руках, рваная, почерневшая одежда. От него несет пылью, гарью и долгим сражением. При виде этой картины я мысленно морщусь. Грязь это лучший друг заражения. Бабушка бы меня отчитала за такое целительство. Да и просто… неприятно. Словно на моей относительно чистой кухне лежит кусок грязного лесного бурелома.

Стою и смотрю на него некоторое время, потом перевожу взгляд на кота. Белстарх перестает вылизываться и смотрит на меня своими невыносимо мудрыми глазами. Никогда раньше такого не замечала.

— Что? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю “что”, вижу, по его осуждающему взгляду.

— Ничего, — отвечает кот, снова принимаясь за лапу. — Просто думаю, сколько еще пролежит твой коврик у порога в таком ароматном виде. День? Два? Если крепкий, конечно. А то и неделю.

“Дня два, если крепкий”, — эхом отзывается в голове. Вот же, лесной мох! Неделю в грязи он точно не пролежит, да и не заживет ничего. Я вздыхаю, решая капитулировать, но по колкостям кота понимаю, что дракон ему тоже не по духу пришёлся.

— Ладно! — шиплю я в пространство. — Ладно! Но только верхнюю часть. Лицо. Руки. Шею. И все. Никаких геройств. Ниже у него вроде ничего не повреждено. Так, царапки…

Нагреваю воды. Нахожу на полке, будто случайно оказавшийся на виду, лоскут довольно мягкой, хоть и грубой ткани. Макаю его в теплую воду, отжимаю и подхожу к лавке с таким видом, будто иду на казнь.

— Это не из жалости, — говорю я ему строго, хотя он и не слышит. — Это чтобы ты не сгнил у меня на лавке и не привлек падальщиков. 

Не понимаю, кого я на самом деле хочу в этом убедить.

Начинаю с лица. Стираю грязь и подсохшие потеки крови со лба, скул, подбородка. Ткань быстро становится серо-бурой. Под грязью проступают резкие черты, даже жесткие в спокойствии. Длинные темные ресницы, шрам тонкой ниточкой над бровью. Я работаю быстро, без нежности, будто скребу пол. Потом шею, кисти рук, хотя сердце так и рвётся наружу. Убеждаю себя, что это лишь необходимость, но если подумать, я впервые вот так прикасаюсь к незнакомому мужчине. Кожа под грязью бледная, но на ощупь плотная, живая. Сила в нем, даже сейчас, чувствуется. Драконья сила.

Меняю воду, промываю ткань. Всё. Пусть остальное его драконье величество сам как-нибудь справится. Позже.
— Довольно, — объявляю я, отходя и бросая тряпку в таз. — Пусть хоть немного цивилизованный вид имеет, раз уж на моей территории.

Белстарх молча наблюдает, и мне кажется, в уголке его кошачьей пасти проскальзывает что-то вроде усмешки.

— Бульоном его покормить не забудь, а то совсем тут ослабнет, — важничает Бел и соскакивая со стула исчезает за дверью.

Поджав губы, осторожно ложкой вливаю ему немного жидкости. Глотает – уже хорошо. Но сколько же сил оказывается на это нужно потратить! 

После завтрака того же супа из кореньев, выхожу во двор. Меня ждет очередной сюрприз. Тот участок забора, что был повален вчера полностью, теперь стоит. Не идеально ровно, чуть покосился, но стоит! Бревна будто сами подтянулись друг к другу, а вросшие в землю концы укрепились.

Я обхожу его по периметру, трогаю руками. Дерево старое, почерневшее, но целое. Никакой магии в воздухе не чувствуется. Хотя мне кажется, что я ощущаю лёгкое биение энергии, словно само место залечивает раны, нанесенные вторжением. Дом помогает. В меру своих сил и моей готовности принять помощь.

— Спасибо, — шепчу я, погладив шершавое бревно. — С забором спасибо. А вот с этим… — я смотрю на поле битвы во дворе: примятую траву, сломанные ветки кустарника, вывороченную плиту.

Работаю весь день. Разгребаю обломки, подвязываю то, что можно спасти. Разговариваю с растениями, как учила бабушка. 

— Ну, держись, крапивка, не ломайся. Смотри, какой стебелек сильный. И ты, шиповничек, не обижайся. Он чужой, невежа, он не знал. Давай, выпусти новые побеги, я тебе водички принесу.

Подхожу к старой яблоне-дичку, ствол которой был задет падающим телом. У неё кора повреждена. Я накрываю рану дерева ладонью, закрываю глаза и представляю, как сила земли поднимается по корням, как живица наполняет ствол. Прошу тихо, но уверенно. Дарю свое сочувствие и благодарность за то, что дерево еще держится.

Когда открываю глаза, то вижу, что края повреждения на коре будто слегка подтянулись, стали не такими рваными. А под яблоней, среди травы, замечаю три крепких, молодых гриба-дождевика, удивительно белых и упругих. Прямо к ужину.

Возвращаюсь в дом под вечер, усталая, но странно удовлетворенная. На кухне все так же. Дракон дышит. Белстарх дремлет.

Но когда я подхожу, чтобы проверить пульс, замечаю разницу. Его пальцы, лежащие на груди, слегка подрагивают словно он пытается что-то сжать во сне. А на его лице, очищенном от грязи появилось задумчивое выражение, точно он не от яда страдает, а борется с чем-то иным.

— Белстарх, — тихо зову я.

Кот открывает один глаз.

— Он… что-то шевелится.

— Мозги, наверное, пытается пошевелить, — философски замечает кот. — Долгий процесс для дракона. Но признак хороший. Значит, силы на мысли есть.